Русский философ – потомок ливонского рыцаря

Михаил Чванов

Я никогда себе этого не смогу простить… Одно оправдание тому, что был я тогда простительно молод и что у меня в мыслях не было заниматься творчеством и биографией Сергея Тимофеевича Аксакова и тем более его окружением, тоненькую книжицу “Аксаковские места в Башкирии” я написал исключительно из досады, что тогда никто этим, к моему великому удивлению, не занимался.

После выхода книжки в свет мне позвонили (именно позвонили, потому что говорили по телефону по очереди и наперебой) Андрей Андреевич и Марина Ивановна Мейеры и просили непременно навестить их, потому как у них есть материалы, связанные с семьей Сергея Тимофеевича Аксакова, прежде всего с его внучкой, Ольгой  Григорьевной.

Оказалось, что они жили в Уфе на соседней улице, рядом с гарнизонным Домом офицеров, когда-то Сибирской гостиницей, которая в былые времена кого только не видывала, в том числе А. В. Колчака. И вот я у них, в комнате коммунальной квартиры № 4 по улице Карла Маркса, 16 (дом этот внутри полностью перестроен, поэтому ныне бесполезно искать в нем следы былой квартиры и былых жильцов).

Это были удивительно милые и добрые старики, от них исходил какой-то особый, неизвестный мне, крестьянскому сыну, свет.

– Мы так обрадовались появлению вашей книги, – больше говорила Марина Ивановна, а Андрей Андреевич согласно улыбался. – Наконец-то в Уфе вспомнили о Сергее Тимофеевиче, удивительный писатель!.. Мы же потревожили вас потому, что имеем к его потомкам некоторое отношение. Мать Андрея Андреевича – Мария Иосифовна Чарецкая – была воспитанницей Ольги Григорьевны Аксаковой, грубо говоря, падчерицей. За ее отца Ольга Григорьевна вышла замуж во второй раз. А Андрею Андреевичу она приходится крестной.

Марина Ивановна и Андрей Андреевич показывали мне альбомы с фотографиями, на которых была запечатлена Ольга Григорьевна в селе Языкове в Самарской губернии и в нашем Надеждине под Белебеем, посуду и мебель из того и другого имений.

– Удивительный она была человек! – говорила Марина Ивановна, а Андрей Андреевич опять согласно улыбался. – Как вы знаете, Сергей Тимофеевич посвятил ей свои «Детские годы Багрова-внука». Она с честью пронесла по жизни это посвящение. Другие строили винокуренные заводы, а она – первую в Башкирии стационарную кумысолечебницу для туберкулезных больных, которая выросла в нынешний санаторий имени Сергея Тимофеевича Аксакова.

Из одного из альбомов Андрей Андреевич извлек сложенный вчетверо лист бумаги:

– А вот письмо Ольги Григорьевны ко мне в Сибирь, тогда студенту Томского университета, примерно за год до ее смерти. Вы знаете, как она умерла?

Разумеется, я не знал. И, наверное, мало кто тогда знал. В комментарии к четырехтомнику С. Т. Аксакова, увидевшему свет в пятидесятые годы теперь уже прошлого столетия, вместо даты ее смерти стоял вопрос.

– Подавилась картошкой в голодном 1921 году. – Он снизил свой голос до шепота. – По Ленину крестьяне должны были ненавидеть свою помещицу, а они учредили ей что-то вроде пенсии: кто беремя дров, кто свеклину, кто пару картошек. Вот горячей картофелиной она и подавилась. Несколько дней ничего не ела, а тут принесли…

Я молчал, потрясенный: в нашем представлении родственники великих людей родятся и живут под счастливой звездой, осененные славой своих фамилий, хотя в действительности, по крайней мере, российской, чаще всего как раз наоборот. Я молчал, потрясенный, хотя к тому времени уже был близко знаком с Екатериной Александровной Есениной, сестрой великого русского поэта. Когда я, пытающийся отыскать следы ее мужа, уроженца нынешнего Мелеузовского района Башкирии, поэта Василия Наседкина, арестованного в 1937 году, впервые появился у нее на пороге, то наивно ожидал увидеть семейные фотографии на стенах, альбомы, письма, вещи, к которым прикасался великий поэт, а передо мной в пустой недавно полученной московской квартире с голыми стенами и без какой-либо мебели сидела на тахте, покрытой грубым одеялом, как на лагерных нарах, седая пожилая женщина, одну за другой курила папиросы «Беломорканал». Позади таинственная смерть брата, неизвестная, если она вообще была, могила мужа, подобранный уголовниками и умерший от туберкулеза сын-беспризорник, у самой за спиной – лагеря, ссылки…

– Вот это письмо… – Андрей Андреевич протянул мне пожелтевший от времени тетрадный лист

«Языково, 18/31 марта 1920 г.

Ты не можешь себе представить, дорогой Андрюша, до чего мы были счастливы получить твое письмо из Томска (первое твое не дошло). Мы с Женей писали тебе много раз, но от тебя ни ответа, ни привета, я несколько поджидала тебя в Языково 22 июня. Искалы так близко, можно доехать в один день, если выехать пораньше. Нашла мужика, который знает туда дорогу, там бывал, он нанялся было туда съездить, но потом отказался. Так и решили, что ты нас знать не хочешь! А теперь вот так случилось, что я, именно я, напала на твое письмо в первый же день, что оно пришло в Бугуруслан, а именно 1 марта. Я была нездорова, и Фета повезла меня в Бугуруслан к доктору, но, собственно говоря, я собиралась и должна была поехать в Бузулук и неизвестно, по какому-то наитию свыше или предчувствию, я вдруг сделала крутой поворот и взяла курс на Бугуруслан. Как всегда, остановились, разумеется, у няни, и при мне принесли твое письмо к Клавдии Константиновне. Его немедленно отнесли к А. Д., и к вечеру он с Наталией прислал его мне прочесть, а вечером забрал сам на минутку. На другой день я должна была пойти к ним на квартиру, но побоялась распутицы, да были и другие дела, заставившие меня уехать, а главное – немедленно приниматься за лечение. Мы с Женей были очень счастливы узнать, что ты именно избрал и сумел осуществить тот путь, на котором мы обе так настаивали во всех своих письмах, а именно на окончании своего образования. Безумно рады, что ты направляешь свой путь, прежде всего, на Языково, мама почувствует тебя, ее могилка ждет тебя, а затем, т. к. мой удел уже не за горами, никаких подробностей тебе не пишу. Бог даст, доживем, увидимся и наговоримся. Я даже, скорее, боюсь, что письмо не успеет дойти к тебе до твоего отъезда, но пишу на случай, если что-нибудь тебя задержит, чтобы ты не подумал, что мы ленились писать или равнодушны к тому, что ты так счастливо отыскался. Женя служит учительницей, Сережа вырос, живут у меня. Батюшка жив, но очень постарел. Твой друг также. Очень тебя целуем. Твоя старая-престарая крестная, которой с тех пор как мы не виделись, пришлось пережить много тяжелого и трудного, но все-таки сравнительно с тем, что делается в других местах, благодарю Бога и языковских крестьян, которые охраняют меня, как только могут и умеют.

Любящая тебя Ольга Аксакова».

– К сожалению, мало что сохранилось, – виновато вздохнул Андрей Андреевич. – Гражданская война разбросала не только вещи и письма. Она разбросала и человеческие судьбы.

– А как вы оказались в Томске? – осторожно спросил я.

Андрей Андреевич некоторое время молчал, потом тихо, как бы боясь, что нас услышат, сказал:

– Я был мобилизован в Белую армию. С ней и дошел до Томска. Все обошлось, удалось скрыть свою службу в армии, поступил в университет, и потом… Видимо, Бог хранил меня. Когда немного успокоилось, решил навестить родственников, написал письмо… А вот старший брат, Георгий, пропал без вести. Еще в Первую мировую войну. Вы, может, не знаете, тогда она называлась Великой. Он успешно учился на историко-филологическом факультете Московского университета, а потом, против воли родственников, бросил его и пошел в военные. Он считал, что нужно спасать Россию. Имя, говорил, обязывает. В конце войны его следы затерялись…

Через несколько дней я улетал на Камчатку, на вулканы, и дал координаты Мейеров тогдашней заведующей создаваемого в Уфе Мемориального дома-музея С. Т. Аксакова, уверенный, что она не пройдет мимо этой удивительной семьи, как и документов и вещей, хранящихся у нее, воспоминаний об Ольге Григорьевне Аксаковой.

Увы, впоследствии я с ужасом узнал, что заведующая создающимся музеем С. Т. Аксакова даже не удосужилась ни разу позвонить Мейерам, не говоря уже о том, чтобы их посетить, хотя они жили всего в нескольких кварталах от создаваемого музея, что после смерти Андрея Андреевича и Марины Ивановны, которые последовали одна за другой, не сохранились ни вещи, ни фотографии, ни письма Ольги Григорьевны (хорошо, что я тогда сфотографировал хотя бы выше цитированное письмо), детей и внуков Андрея Андреевича и Марины Ивановны это тогда, видимо, тоже мало интересовало, все это не стало драгоценными реликвиями создаваемого тогда в Уфе, а ныне и в Надеждине музеев…

Теперь уже не только в прошлом году, но и в прошлом веке, при подготовке очередного выпуска издаваемого Мемориальным домом-музеем и Аксаковским фондом  «Аксаковского сборника» один из авторов его, удивительный и редкостный человек, истинный интеллигент и подвижник русской культуры и духовности, заведующий справочно-библиографическим отделом библиотеки Башкирского педагогического института Петр Ильич Федоров спросил меня:

– Вам не попадали публикации о литературоведе и философе, русском эмигранте Георгии Мейере? Я недавно наткнулся. Он родился в Приуралье, и якобы его мать была из семьи Аксаковых.

Меня как бы стукнуло изнутри:

– А как его по отчеству?

– Не помню. Я посмотрю и позвоню.

Он позвонил на следующий день.

– Андреевич.

Не было сомнения, что это был старший брат Андрея Андреевича Мейера, тот самый, что в свое время бросил Московский университет и пошел в военные, чтобы спасать Россию, не его вина, что у него и подобных ему ничего не получилось… Знал ли Андрей Андреевич о его дальнейшей после Первой мировой войны и тем более уж заграничной судьбе? Во время нашего знакомства с Андреем Андреевичем Георгий Андреевич был еще жив. Или Андрей Андреевич вынужден был скрывать факт, что брат, кадровый офицер русской армии, ушедший с Белой армией, теперь жил за границей? В то время это родство было небезопасно. Или на самом деле ничего не знал о судьбе брата, верного присяге, испившего до конца горечь поражений и крушения Родины, офицера и вынужденного изгнанника, истинного русского человека, хотя он был не совсем русским по происхождению – лишнее доказательство тому, что русский – понятие не крови, а отношения к Отечеству.

По роду своей деятельности в Международном фонде славянской письменности и культуры я невольно изучал пути и судьбы русских изгнанников. Я стоял над их многочисленными могилами в Турции, в Греции, Польше, Чехии, Болгарии, а недавно еще и в Италии, в Сербии же – четверть старых православных кладбищ занимают русские могилы. Я ходил меж них часами. Общая беда, общая судьба, можно сказать, исход целого народа, и в то же время у каждого в отдельности своя страшная неповторимая  судьба. И по мере сил почти каждый продолжал служить России. Примером тому – судьба Георгия Андреевича Мейера. В Белграде в Русской церкви, недавно пострадавшей от “благотворительных” американских бомбардировок (чем это варварство отличается от въездов “боингов” в американские небоскребы?!), я стоял над могилой генерала П. Н. Врангеля, по происхождению тоже не совсем русского человека. Впрочем, и Аксаковы по крови были не совсем русские. В Праге – над могилой великого ученого-евразийца П. Н. Савицкого… В своих дорогах я не наткнулся на могилу Георгия Андреевича Мейера, потому что не был во Франции, а его могила под Парижем, в Медоне, близ знаменитой обсерватории. Я много где не был. Да и не хватит жизни, чтобы постоять над каждой из русских могил, ибо русские могилы – в Канаде, в США, Бразилии, Аргентине, Австралии, в Африке –Тунисе, в Безерте, куда ушел не сдавшийся большевикам русский флот…

Мне пока немного удалось выяснить о Георгии Андреевиче Мейере. Предок Георгия и Андрея Андреевичей Мейеров – ливонский рыцарь, завербовавшийся на службу в Россию во времена Ивана Грозного. Отслужив оговоренный договором срок, он осел в России навсегда. Через века его потомки стали во всевозможных документах называть себя русскими, каковыми на самом деле они и стали, но оставили за собой древнюю фамилию, которая, как не трудно догадаться, в советское время не раз выходила им боком.

Итак, потомок ливонского рыцаря – Георгий Георгиевич Мейер родился в 1894 году в Симбирской губернии, видимо, где-то поблизости с имением или в самом имении Ольги Григорьевны Аксаковой. Детские годы провел под Самарой. Был в нем с детства особый стержень – жертвенного служения России, который, увы, далеко-далеко не в каждом по родословной чисто русском человеке. То ли в нем это было от природы, то ли сказалось аксаковское окружение, но у него были явные литературные наклонности, и совсем не случайно, что он поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Но через год, к великому огорчению родственников, решительно оставил его стены. Мы умиляемся образованию, просвещению, не задумываясь, что не всегда их плоды добры, часто, наоборот. Мы, не задумываясь, отдаем дело образования, просвещения в чужие, злые руки, что, кстати, происходит и ныне. Результатом такого искореженного специально перевернутого с ног на голову образования стало несколько поколений русских людей, которые, оторвавшись от родных корней, по чужой злой подсказке устроили так называемые русские революции 1917 и 1993 годов. Так вот Георгий Мейер так объяснил растерянным родственникам свой уход из Московского университета:

– Я не могу находиться в этом рассаднике революционной заразы.

Посетив Оптину пустынь, – теперь уже не узнать, у кого из оптинских старцев он был на исповеди, – он поступил в военное училище. Начало Великой войны, которую мы теперь называем Первой мировой, он встретил офицером пехотного Св. Александра Невского полка, с которым, отличаясь особой храбростью, прошел весь жестокий путь побед и поражений. Он был ортодоксом во всем. Такую черту характера дало, может, слияние двух его природных стихий – он отказался присягнуть Временному правительству, заявив: «Присягу, как перчатки, не меняю». И одним из первых записался в скором времени начавшуюся формироваться Добровольческую армию, с которой до конца испил всю тяжесть надежд и поражений.

Он не сдался на милость победителей в Севастополе, суливших амнистию. Теперь мы знаем, что это закончилось расстрелом тысяч офицеров, из экономии патронов, а больше из великого революционного куража, многих просто топили, привязав к ногам камни и сбрасывая с прибрежных скал. И с берега еще долго можно было наблюдать сотни стоящих под водой офицеров – говорят, на солнце поблескивали погоны, хотя, конечно, это уже легенда…

Он прошел весь тяжкий путь русского воинского изгнанника: голод в Константинополе, военный лагерь генерала Кутепова на полуострове Галлиполи, название которого русские солдаты не случайно трактовали как “голое поле”. Каменистая пустыня, окруженная с трех сторон морем: нестерпимая жара днем, а ночью такой же нестерпимый холод. Но это был не лагерь в панике бежавших с поля боя и отчаявшихся людей: в лагере была жесткая дисциплина, в палаточном городе функционировали военные, кадетские училища, издавались газеты, действовала походная церковь, даже театр. В 1994 году мне привелось на паруснике через проливы Босфор и Дарданеллы проходить ночью мимо этого памятного и горького для русского человека полуострова. При полной луне и при полном штиле наш походный священник, в прошлом майор, летчик-истребитель, отец Виктор вместе со знаменитым церковным хором Анатолия Гринденко отслужил молебен. В планах нашего фонда: восстановить сооруженный при уходе из Галлиполи –  Донской  казачий корпус уходил в Болгарию, другие части в Югославию, остальные рассеялись по всей планете – памятник почившим здесь воинам Русской армии, каждый солдат и офицер принес из пустыни свой камень, и завершил этот выросший холм –  крест.

После оставления Первым корпусом Русской Армии Галлиполи Георгий Андреевич Мейер оказывается в Париже, где живет с женой в маленьком и самом дешевом отеле (я не знаю, женился ли он в Париже, или эвакуировался из Севастополя вместе с женой). Сотрудничает в монархической газете «Русская Земля», во влиятельной в эмигрантской среде газете «Возрождение». Но это не дает сколько-нибудь существенного заработка, и он работает таксистом, преподавателем русского языка. Он выступает с докладами и перед русской, и перед французской аудиториями: о Пушкине, Баратынском, Лермонтове, Тютчеве, Случевском, Фете… И особо – о Достоевском, о его пророческом предвидении русской беды. 9 апреля 1936 года в газете «Возрождение» была опубликована его статья «У истоков творчества Достоевского», которая стала началом его работы над книгой о Ф. М. Достоевском «Свет в ночи (Опыт медленного чтения)», которую писал всю свою жизнь и которую так и не смог закончить, – он не успел написать предисловие и заключительную главу, книга увидела свет только после его смерти, в 1967 году в издательстве «Посев». Будем надеяться, что рано или поздно она будет издана в России.

«Чуть-чуть не закончив» (так он сам говорил) книгу о Ф. М. Достоевском, Георгий Андреевич Мейер умер 7 февраля 1966 года на больничной койке. Не знаю, пытался ли он разыскивать своих родственников в России. Скорее всего, нет, боясь им навредить. Книги Георгия Андреевича Мейера: «Свет в ночи» (Франкуфурт, 1967) и «У истоков революции» (Франкуфурт, 1971) – несомненно, займут достойное место в отечественном литературоведении и в отечественной философии, они изданы его близкими уже после его смерти.

1998 г.

  1. P. s.

После того как мой материал о Г. А. Мейере был опубликован в газете «Республика Башкортостан», мне позвонила уфимка Наталья Ивановна Акимова:

– А вы знаете, что у Георгия Андреевича, когда он уходил с Белой армией, в России осталась беременная жена?

– ?..

– Да, под Самарой. У нее потом родился сын, который последние годы жил в Уфе. В Уфе и похоронен. Сергей Георгиевич Мейер.

– Вы хорошо знали его? – наконец выдохнул я.

– Мы вместе работали в одном проектном институте. К тому же мы приходимся друг другу родственниками: сестра Георгия Андреевича была замужем за моим дядей по матери.

– Знал ли Сергей Георгиевич, что его отец жив?

– Не знаю. По крайней мере, ни он, ни Андрей Андреевич об этом никогда не говорили.

(Только сейчас меня стукнуло: «Женя служит учительницей, Сережа вырос, живут у меня» строки из письма Ольги Григорьевны – не о нем ли, ни о его ли матери, жене Георгия Андреевича?)

– Знал ли Георгий Андреевич о своем сыне? – подумал я вслух. – Или, по крайней мере, что у него в России, после того как он был вынужден покинуть ее, кто-то родился?

– Об этом теперь можно только гадать, но, скорее всего, не знал. Иначе, наверное, попытался бы искать их.

– Но, может, боялся таким образом навредить своим родственникам в России?

– Скорее всего, что все-таки не знал. Ведь в шестидесятые годы это уже было не так опасно… Его сын, Сергей Георгиевич, был личностью неординарной, артистичной. Открытый, веселый.  Все его любили. Прекрасный рассказчик. Талантливый инженер-нефтяник. Он был ГИПом (главным инженером проекта)  в промысловом отделе нашего института. Влюбился в тогда популярную певицу Таисию Жоголеву, сопрано. Это было в пятидесятые годы. И вдруг неожиданно для нас сам стал петь в оперетте. Правда, через какое-то время снова вернулся к нам в институт в нефтепромысловый отдел… Кстати, у моего двоюродного брата, Алексея Борисовича, сохранилась фотография Георгия Андреевича: совсем молодой, в военной форме, – то ли времени Первой мировой, то ли Гражданской войны, на погоне номер полка… А еще у него есть автограф Жуковского: стихотворение-посвящение Сергею Тимофеевичу Аксакову…

– Жуковского?! – оторопел я. – Не Василия Андреевича же?

– Не знаю. Брат мой живет в Курске. Вы можете ему написать.

Не мешкая, я написал: просил, по возможности, прислать фото- или ксерокопии фотографии и автографа… Надо ли говорить, с каким нетерпением я ждал ответа. И вот, наконец, разрываю конверт с обратным адресом Курска, разворачиваю большой, нестандартный лист толстой бумаги и –  вижу написанные крупным почерком старинной вязью с ятями стихи:

«К юбилею С. Т. Аксакова 30 апр. 1909.

Когда душе спасенья нет

От современности идейной,

С волненьем отроческих лет

Молчу над «Хроникой Семейной».

Знакома каждая черта,

Родное дорого и ясно,

Былого сказкою прекрасной,

Моя врачуется мечта.

Простой язык патриархальный,

И ум седого старика,

Ценю как бодрый звон пасхальный,

Гудящий мне издалека.

Вся Русь в чудесной светлой речи,

С бураном, степью и весной,

С кивотом, где зажгутся свечи,

С благоуханной стариной.

Как  хорошо!

Согретой Демы

Струится полая вода:

И вот, охотничьей истомы

Приходит снова череда…

О, где ты, край его заметок,

Край ожиданья и тревог?

Все тот же омут в тьме из веток,

Рыбачьей грезы уголок?

Жива ли мельница седая,

Толчет ли, мелет как при нем,

Зерно златое поглощая,

Шумя тяжелым колесом?

Все та же скромность, но не скука,

Все те же степи и леса, –

Простор для дум Багрова-внука,

Запечатленная краса!

Спасибо, старец прозорливый,

За чары чистые твои:

Любить родные нивы

Я научился и ручьи;

Пусть я иду за рубежами

Моей отчизны дорогой,

Я плачу русскими слезами,

Я верю русскою душой.

Во что? – Что будет жить Россия,

В победу нашей глубины,

В раздумья русские, святые,

Не сколок с чуждой стороны.

Как прелесть «Хроники Семейной»,

Как ты, как дивный твой язык, –

Моей Отчизны не затейной

Удел и славен и велик!

Владимир Жуковский. Кенигсберг. Март 1909 г.»

Торопливо листаю биографический словарь «Русские писатели 1800 – 1917». Следующая за статьей о Василии Андреевиче Жуковском – статья о Жуковском Владимире Григорьевиче. Он ли?.. Торопливо пробегаю взглядом по странице… Он!.. В 1907 – 1910 годах Владимир Григорьевич Жуковский служил консулом в Кенигсберге.

Возвращаюсь к началу статьи:

«Жуковский Владимир Григорьевич (19/31.3.1871, Самара – июль 1922, Ново-Николаевск), поэт, переводчик. Из потомст. дворян; род. в семье колеж.секр.,члена Самар. окружного суда Григ. Ив. Жуковского (впоследствии – сенатор); (1836 – 1900); мать Ж. – Ольга Фердинандовна, урожденная баронесса Корф… В 1897 году окончил юрид. ф-т Петерб. ун-та. Служил в Мин-ве иностр. дел: в Азиат. деп. (1897 – 1899), секретарем консульства в Галаце (1899- 1907) и генерального консульства в Иерусалиме (1902 – 1903), вице-консулом в Адрианополе (совр. Эдирне) (1903 – 1907), консулом в Кенигсберге (1907 – 1910) и Праге (1910 – 1915). Затем назначен чиновником особых поручений 5-го класса в Романовский к-т при канцелярии Совета министров. В феврале 1917 г. возвращен в мин-во иностр. дел д. стат. сов. (с 1916 г.)

Будучи студентом, начал публиковать стихи и переводы в газ. «Петерб. Жизнь» (1893), ж. «Вестник иностр. лит-ры» (1895), «Лит. сборнике произв. студентов Имп. С.-Петерб. ун-та» (1896). В  1909 выст. с кн. переводов «Сонеты» франц. поэта М. Ж. Эредиа (СПб). Анонимный рецензент в ж. «Мир Божий» подверг перевод резкой критике, считая, что “стихот. способности Ж. не соответствуют его претензиям и трудностям взятой… задачи”. П. П. Перцов, включивший стихи Ж. в сб. «Молодая поэзия» (1895), напротив высказался о переводе Ж. с большой похвалой, назвал их не только «превосходными», но и поставил в один ряд с «классич. переводами знаменитого однофамильца»…

Восторженно отнесся к сборнику В. П. Буренин (НВ.1899, 16 апреля), назвав Ж. «наиболее выдающимся и достойным титула поэта… среди молодых стихотворцев», отметив «блестящую и изысканную технику, глубокую поэтичность» переводчика, и выразил надежду, что публика скоро увидит книгу собст. стих. Ж, кот. печатались в газ «Нов. Время» и, по мнению критики, отличались «оригинальностью». Однако, она появилась лишь спустя 6 лет – «Стихотворения. 1893-1904» (СПб. 1905)…

В 1919  входил в состав правительства А. В. Колчака в качестве тов. министра иностр. дел, одновременно исполнял должность пред. Комиссии  по делам военнопленных. В числе 24 бывших членов колчаковского правительства был осужден Сиб. чрезвычайным ревтрибуналом и приговорен к «лишению свободы с применением принудительных работ пожизненно» («Правда», 1920, 2 июня)”.

Вот такой получился длинный и горький postskriptum: рассказ еще об одном крестном русском пути не совсем русского по крови человека. Хватило двух лет принудительных работ во имя светлого будущего человечества, чтобы Бог принял к Себе его грешную душу. Я не знаю, как это было, но, скорее всего, думаю, большевики его расстреляли, не дожидаясь, когда он умрет своей смертью. В том числе по причине нерентабельности его пожизненного принудительного труда.

Но иной, наверное, и не могла быть судьба человека, у которого в святых было имя не Маркса, а Сергея Тимофеевича Аксакова.

Аксаковы! Сергей Тимофеевич и его сыновья сделали эту фамилию святой для России. Носить ее после них было почетно, а после сатанинской революции и Гражданской войны – не просто и не безопасно. За пределами России она обязывала, а в России она, не все мы ныне об этом знаем, пугала и вызывала подозрения. Даже если эти Аксаковы были  Сергею Тимофеевичу и его сыновьям родственниками даже не на седьмом, а на семнадцатом киселе, ушедшими в сторону от аксаковского древа еще задолго до того, как Сергей Тимофеевич родился. Если Луначарский «ласково» журил ушедшего в мир иной С. Т. Аксакова за его якобы крепостнические убеждения, что, впрочем, не мешало время от времени С. Т. Аксакова, пусть и с оговорками, в СССР издавать, то на Лубянке это ласковое журение воспринималось как прямая указка на всякий случай отправлять всех Аксаковых, как у большевиков было принято говорить, в расход. В  качестве примеров того и другого случая приведу лишь две судьбы людей, носящих фамилию Аксаков.

Сергей Сергеевич Аксаков, дальний-предальний родственник С. Т. Аксакова, полный тезка его правнука композитора Сергея Сергеевича Аксакова, (к которому тоже было повышенное внимание Лубянки: вернувшись в 1954 году из Китая, где был профессором консерватории, он долго скитался по стране по глухоманям в роли школьного учителя музыки, прежде чем ему разрешили жить в больших городах), родился в 1899 году в селе В. Прыски  Козельского уезда Калужской губернии.. Гардемарин Морского корпуса Петра Великого. О революционных событиях в России узнал, находясь в учебном плавании на судне «Орел». Разумеется, что революцию не принял. В Россию не вернулся, видимо, догадывался, что его там ждет, тем более с такой фамилией. В 1920 году закончил морской корпус в Бизерте в Тунисе, куда ушел не сдавшийся русский флот, так что его можно считать одним из последних офицеров действующего русского флота. В отличие от многих русских беженцев, далеко не пассивно наблюдал за большевистским режимом в России. По данным архивов спецслужб СССР, Франции, Польши, Германии – активный член РОВС, возглавляемого генералом Врангелем, сотрудник ряда разведок и антисоветских организаций. Проживал во Франции, Румынии, Болгарии, в том числе и по причине особого внимания к нему спецслужб. Был женат на Ксении Павловне Аксаковой. Умер в Аргентине, в Буэнос-Айресе, в конце 80-х годов прошлого столетия…

Михаил Георгиевич Аксаков, родился 28 июня 1903 года в том же Козельском уезде. Крещен 6 августа. Восприемниками были: потомственный дворянин Николай Григорьевич Петров и вдова надворного советника Юлия Владимировна Аксакова (урожденная Воейкова, его бабушка). В возрасте 11 лет в 1914 году остался без отца; октябрьские события 1917 года застали его 14-летним подростком, к этому времени он успел окончить лишь 4 класса гимназии.

Чтобы как-то свести концы с концами, с 1917 по 1921 год трудился на заводе, как указано в анкете – деревообделочником. Затем удалось поступить в школу мотористов в городе Егорьевске, после которой сначала окончил Ленинградскую теоретическую школу ВВС, затем – Военную школу летчиков в Борисоглебске.

В 1927 году в Ростове-на-Дону, где проходил службу в составе 26 авиаистребительной эскадрильи, женился на Покровской Юлии Гавриловне, 1907 года рождения, – младшей дочери священнослужителя, имевшего большую семью (трех сыновей и трех дочерей) и уже в прошлом – красивый дом в Кисловодске (в советское время – одно из зданий санатория «Узбекистан»)…

В 1928 году там же, в Ростове-на-Дону, у Михаила Георгиевича и Юлии Гавриловны родился сын Михаил. В 1929 году командир звена 26 авиаистребительной эскадрильи М. Г. Аксаков направляется в зону конфликта на КВЖД, за участие в котором награжден орденом  Красного Знамени –  в то время высшей государственной наградой, и именным пистолетом. В авиационном музее в городе Монино под Москвой на стенде, посвященном конфликту на КВЖД, помещена фотография М. Г. Аксакова. Но, как зафиксировано в протоколах допросов Т. А. Аксаковой-Сиверс, по аналогии с С. Т. Аксаковым, написавшей свою «Семейную хронику» (изд-во Athneum, Paris, 1988 г.), еще в 1935 году в НКВД интересовались М. Г. Аксаковым, чье социальное происхождение и, возможно, не устраивало большевистскую власть.

В день рождения вождя Октябрьской революции, в качестве одного из своеобразных подарков ему, 22 апреля 1937 года М. Г. Аксаков был арестован. Затем – девять месяцев постоянных допросов самого Михаила Георгиевича, его жены и матери, выколачивание признания в несуществующем заговоре. Попытки получить компрометирующие материалы на сослуживцев и руководство ПВО и ВВС. Михаил Георгиевич отверг обвинение в шпионаже а пользу Польши, где проживали родственники. Отрицал участие в бредовом заговоре с целью обстрела Кремля и Мавзолея, когда на его трибуне находилось бы  все политическое руководство страны, во время парада 1 мая 1938 года. Тогда был обвинен в участии в троцкистской группе, целью которой было снижение боеспособности ВВС. В феврале 1938 года состоялся суд, который длился целых… 15 минут, включая оглашение приговора и  последнее слово подсудимого, в котором Михаил Георгиевич от выбитых во время следствия показаний отказался. 10 февраля 1938 года он был расстрелян. В газетах же было опубликовано, что он получил 10 лет лагерей без права переписки.

Теперь уже его сын Михаил в возрасте 9 лет остался без отца. Мало того, как и мать, он попал в разряд членов семьи врага народа. Опасаясь ареста, Юлии Гавриловне с сыном пришлось покинуть прежнее место жительства и скрываться у родных в  Ростове-на-Дону. Но оставаться в Ростове-на-Дону было не безопасно. Потому Юлия Гавриловна при первой же возможности покинула его, ее с сыном приютил дядя мужа, Борис Михайлович Лебедев, лесничий в подмосковном Поварове. Она устроилась музыкальным работником в детский дом им. 8 марта, директор которого Соколов Николай Алексеевич и заместитель Надежда Спиридоновна (фамилию не запомнили), узнав о происшедшем, не только предложили работу и жилье, но и, когда органы активно стали интересоваться семьей Аксаковых, способствовали трудоустройству Юлии Гавриловны в детское учреждение в Солнечногорске…

 

Я не отношу себя к оптимистам. Более того, считаю, что необоснованный, не подкрепленный делом оптимизм является одной из причин продолжающегося уже второй век Русского поражения.

Но все равно вслед за Владимиром Жуковским повторяю:

Я плачу русскими слезами,

Я верю русскою душой.

Во что? – Что будет жить Россия,

В победу нашей глубины,

В раздумья русские, святые…

2000 г

 

 

Поделиться: