официальный сайт

Аксаковский сборник 4

Министерство культуры и национальной политики РБ

Национальный музей РБ

Аксаковский музей РБ

Аксаковский фонд

Аксаковский сборник

Выпуск IV

Уфа 2005

Четвертый Аксаковский сборник выходит накануне XV Международного Аксаковского праздника, посвященного 185-летию со дня рождения Григория Сергеевича Аксакова, сына Сергея Тимофеевича Аксакова – Уфимского, а позже Самарского губернатора, по свидетельству современников, одного из лучших российских губернатора. Потому сборник открывается статьей Г. Валлиулина, ген. директора Национального музея РБ, филиалом которого является Аксаковский музей РБ, состоящего из Мемориального дома-музея С.Т. Аксакова в Уфе и Музея семьи Аксаковых в Надеждине Белебеевского района. Автору статьи удалось найти документы, свидетельствующие, что инициатором создания Уфимского губернского музея (ныне НМРБ) был Г.С. Аксаков.

Несомненный интерес для читателя представляет глава из книги В. Кожинова из 2 книги «Беды и победы России», в которой выдающийся российский историк-литературовед называет С.Т. Аксакова родоначальником великой русской литературы, даже впереди А.С. Пушкина и Н.В. Гоголя. Познавательна статья москвича, доктора технических наук И. Исхакова «Пушкины и Аксаковы».

Большой блок материалов посвящен И.С. Аксакову, начиная с сугубо правоведческой статьи С. Мотина, кончая статьей С. Синенко о выдающемся деятели Русской Православной Церкви – уфимском епископе Андрее (Ухтомском), идейным учителем которого был И.С. Аксаков и А.С. хомяков. Горьким откровением для читателей станет статья Латиники Петрович из Сербии – о поездке И.С. Аксакова по славянским странам.

Гостями XIV Международного Аксаковского праздника была чета Кулешовых-Аксаковых из Москвы, представляющая собой ветвь древнего аксаковского рода, ушедшую в сторону до рождения С.Т. Аксакова и известную по «Семейной хронике» Т. Сиверс-Аксаковой. Статью А.С. Кулешова «Эти самые неизвестные Аксаковы» - можно считать гвоздем сборника, как и статью Л. Черникой «Композитор С.С. Аксаков» - о жизни и творчестве правнука С.Т. Аксакова, ставшего национальным белорусским композитором.

География авторов сборников достаточна широка: Уфа, Стерлитамак, Екатеринбург, Москва, Сербия, Швейцария… Составители сборника стремились, чтобы сборник меньше всего был похож на том ученых записок, а, не теряя своей несомненной научной ценности, был интересен самому широкому кругу читателей.

М. Чванов,

Гл. редактор сборника,
директор Аксаковского музея РБ,
председатель аксаковского фонда,
секретарь Союза писателей России

Посвящается
185-летию со дня рождения Г.С. Аксакова

Григорий Сергеевич Аксаков

(1820-1891)

Иванова Г.О.,

старший научный сотрудник

Аксаковского музея PБ, Уфа

ГРИГОРИЙ АКСАКОВ

Штрихи к гражданскому портрету

Григорий Сергеевич Аксаков родился 4 января 1820 г. в селе Ново-Аксаково под Бугурусланом. В раннем детстве отличался вспыльчивостью, чем очень походил на своего прадеда Степана Михайловича. Как и все сыновья Аксаковых, получил домашнее образование, в 1836 г. поступил в старший класс Училища правоведения в Петербурге. Учился не блестяще, но и не плохо, слыл человеком умным и основательным. "Гриша будет славный делец и законник, он рожден для жизни деловой", - так отозвался о нем один из современников. Первым наслаждением его в годы учебы стало «чтение записок дел, не решенных в общем собрании сената». Гриша был прост, ровен в обращении, но сходился до определенной черты, избегая излишней откровенности, опасаясь предательства или коварства. Близких друзей в Петербурге у него не было. Все четыре гола Григорий жил при училище и обучался на казенный счет. Тем радостнее были выходные дни, которые он проводил в доме своей тетушки Надежды Тимофеевны Карташевской. Там собиралось много молодежи и было очень весело. К старшим братьям Александру и Николаю приходили товарищи по артиллерийскому училищу, но Григорию они были совсем уж чужды. К концу срока обучения он окончательно решил посвятить себя юридической карьере.

В 1844 г. Сергей Тимофеевич замечает в своем письме: "Гриша служит товарищем председателя Гражданской палаты во Владимире, и хотя не изумляет меня, но утешает более Ивана". С февраля 1846 г. Г.Аксаков служит губернским прокурором в Оренбурге, в апреле 1847 г. получает назначение на должность прокурора в Симбирск. Здесь в январе 1848 г. он женится на Софье Александровне Шишковой.

Видимо так было угодно судьбе, что из большой семьи С.Т.Аксакова (у писателя родилось 14 детей) только по линии среднего сына Григория Сергеевича продолжался аксаковский род. Было у него четверо детей (среди них Ольга Григорьевна, любимая внучка С.Т.Аксакова, которой он посвятил свою знаменитую книгу «Детские годы...»). Далее мужскую линию продолжал Сергей Григорьевич, имевший также четверых детей. Последний представитель мужской линии данной ветви - Сергей Сергеевич Аксаков (правнук писателя) - известный композитор, исполнитель, талантливый педагог (см. подробно о нем ниже ст. Л. Черниковой), у которого было две дочери.

В июне 1850 г. Григорий Сергеевич получает назначение в Петербург. С апреля 1852 по 1853 г. - назначен вице-губернатором Оренбургской губернии и служит в Уфе. В июле 1853 г. Г.С.Аксаков подает прошение об отставке и отправляется за границу. В ноябре 1855 г. назначен вице-губернатором в Самару. С 23 января 1861 по 1867 гг. он Гражданский губернатор сначала Оренбургской, а потом Уфимской губернии.

В годы проведения Крестьянской реформы Григорий Сергеевич входил в состав Комитета для составления проекта об улучшении и устройстве быта помещичьих крестьян Оренбургской губернии. Надо отметить, что в Уфимской губернии внедрение реформы проходило спокойно, без крестьянских волнений. Современник отмечает, что "Аксаков отдавал все душу на ее осуществление".

В истории города Уфы Г.С. Аксаков свой след оставил как градостроитель. Именно при его правлении сформировался архитектурный ансамбль административно-торгового центра Уфы. Сегодня эта территория ограничена улицами Тукаева, Коммунистической, Маркса, Ленина (Воскресенской. Успенской. Александровской и Центральной). В XIX веке это были Соборная и Верхнеторговая площади, где красовались монументальные, классического стиля здания кафедрального собора, духовной семинарии, дома архиерея, губернатора, гостиного двора и пр. Краеведы утверждают, что если бы не Г.Аксаков, то, вероятно, и не завершилось начатое еще в 1820-е г, строительство этого центра губернской Уфы. До назначения его губернатором еще стояли без крыш здания присутственных мест, дома губернатора, в развалинах были гауптвахта и казармы, простаивал заложенный фундамент гостиного двора. Причины такого долгостроя были в том, что местные чиновники злоупотребляли казенными деньгами, выделенными на строительство города, а также в том, что полноправным губернским городом Уфа стала только в 1865 г. после отделения Уфимской губернии от Оренбургской. Это подчиненное положение и отдаленность не давали возможность уфимским губернаторам контролировать казенные средства. Попросту говоря, деньги разворовывались (городу повезло, так как Аксаковы вообще отличались предельной честностью, а над Григорием в семье подтрунивали, так как в детстве он выделялся среди братьев и сестер особой бережливостью и даже скуповатостью).

Г.С. Аксакова по праву можно назвать главным архитектором города. Он участвовал в проектировании, давая советы и предложения. Достройкой и перепланировкой губернаторского дома он занимался собственноручно, чтобы сделать его на столичный манер: с ванной, теплым туалетом с благовониями, с жалюзи и маркизами и механическим водяным насосом.

17 декабря 1860 г. в Уфе было открыто казенное женское шестиклассное училище, преобразованное в 1865 г. в Мариинскую женскую гимназию. При Г.С. Аксакове было построено и первое театральное здание в Уфе. Сбором средств на его строительство занималась, как жена губернатора, Софья Александровна. В 1861 г. здание было построено не казною, а усердием С.А. Аксаковой. Деньги от благотворительных концертов шли на содержание детского приюта, оказание помощи погорельцам Архиерейской слободы и др.

В 1865 г. губерния была разделена на Уфимскую и Оренбургскую, а Златоустовский завод получил статус уездного города. 26 ноября 1865 г. Г.С. Аксаков открыл его в высокоторжественной обстановке.

20 января 1867 г. Г.С. Аксаков был назначен губернатором в Самару. Один из современников (А.И. Иванчин-Писарев) об этом периоде жизни Григория Сергеевича оставил следующие воспоминания: "Благодушный человек, он старался в своей административной деятельности руководствоваться "законом" и требовал того же от своих подчиненных. Естественно, что при таком губернаторе ни земские, ни городские деятели не встречали обычных препон, оживилось и общество в своих стремлениях приносить пользу на почве просвещения и благотворительности. Зато поклонники произвола были крайне недовольны таким "либеральным'7 губернатором и путем интриг убедили в кон-це концов Петербург, что Г.С. Аксаков "'распустил" Самарскую губернию".

Григорий Аксаков сам оставил пост губернатора и перешел на работу в земство. С 1884 по 1891 г. он был самарским губернским предводителем дворянства. Крестьяне Страховской волости, где было его имение, относились к нему с уважением и любовью, называя его не барином, не генералом, а просто по имени и отчеству. "Храни Бог," - говорили арендаторы, - неурожай или другое что - толкнись к Григорию Сергеевичу, и отсрочит уплату, а в голодный год и вовсе простит...". Сохранились следующие подробности его похорон: " 24 февраля 189] г. скончался в Самаре Г.С. Аксаков, а 27-го тело его должно было прибыть на станцию, отстоявшую на 18 версте от Страхова... Не доходя верст 5-6 до Страхова стали чаще и чаще попадаться толпы крестьян, вышедших на версту, присоединялись, увеличивая собой толпу, следовавшую за гробом...".

"Григорий Сергеевич, - записано в уфимском некрологе, - был высокочтим в Уфимской губернии как во время управления им губернией, так и до настоящего времени. И добрая память о его службе и личных высоких качествах надолго будет жить в сердцах уфимцев и летописях губернии".

 

Валиуллин Г.Ф.,

генеральный директор

Национального музея РБ. Уфа

НАЧАЛО БОЛЬШОГО ПУТИ

Г.С. Аксаков - инициатор создания Уфимского губернского музея,
ныне Национального музея РБ

Россия после победы в Отечественной войне 1812 года переживала небывалый подъем национального самосознания, расцвет культуры. Принципиально новым явлением для этого времени стало обращение к собственной истории и культуре, стремление отдельных представителей русской Общественности собрать отечественные древности, произведения национального искусства, сделать их доступными для публики с помощью музейных экспозиций.

На основании сенсационных археологических открытий, трудами местной интеллигенции и с поддержки российского правительства были созданы археологические музеи в Феодосии - в 1811 г., Одессе - 1825 г., Керчи - 1826 г. Наиболее ценные находки по распоряжению правительства отправлялись в Петербург, где образовали особый зал «керченских древностей» в Эрмитаже. Это и определило благосклонность правительства к раскопкам, которые субсидировались царской казной, и к созданию археологических музеев для изучения и сохранения памятников древностей.

Hо настоящий музейный бум происходил в России на рубеже 50-60-х гг. В 1860 году в России авторитетные и уважаемые представители интеллигенции активно решали проблемы организации и сохранения музеев, и этот процесс имел широкий общественный резонанс.

Так в 1861 году в Можайске был открыт археологический музей Алексея Сергеевича Уварова, имевший грандиозный успех среди московской интеллигенции, т.к. музейный фонд имел не только археологические экспонаты, но и большое количество предметов живописи, мрамора и другие коллекции.

В те же 1860-е годы интеллигенция Москвы прилагает большие усилия для сохранения музея Румянцева Н.П. и передачи его из Петербурга в Москву, и добивается своего - в 1861 г. Румяниевский музей становится одним из самых интересных публичных музеев Москвы.

В 1860-е годы вся передовая интеллигенция России, весь просвещенный потенциал общества, решая свои ежедневные задачи, одновременно задумывались о создании музеев для просвещения и воспитания народа. Патриотический порыв бурно развивающегося общества, отбросившего позор крепостничества, широко шагнувшего в европейскую культуру и процесс стремительно возрастающего промышленного потенциала, захватывал, в свой бурный поток духовного обогащения все новых и новых сторонников.

По всей России открывались публичные библиотеки и музеи, притягивая к себе российский народ и вовлекая его в мир образования и культуры, давая пищу для ума, заставляя людей задумываться над историей прошлого и удивляться образцам новых материалов, машин и механизмов, выставленных в экспозиционных задах.

Анализ работы музеев России до отмены крепостного права 1861 года показывает, что в их деятельности отсутствовало всякое централизованное управление, хотя такое стремление власти имело место. Музеи на местах работали только на инициативе патриотов музейного дела и любое вмешательство в это дело давало о себе знать.

Как и во всей России в середине XIX века в Уфе наблюдалась активизация деятельности интеллигенции в стремлении улучшить жизнь населения, создать условия развития грамотности, технического совершенствования производственных процессов, ликвидации эпидемии различных болезней и многого другого.

В первой половине XIX века как в центральных районах России, так и на ее окраинах, просвещение, наука и культура делают значительный шаг вперед. Уфа не остается в стороне от этого процесса. Превращение ее в губернский центр, увеличение населения, рост промышленности и торговли, потребности администрации и церкви в кадрах вызвали появление первых учебных заведений, библиотек, типографий, начинается издание газеты.

По всей России активистами и инициаторами открытия местных музеев выступают члены Статистических комитетов губерний. Так в 1854 году в городе Владимире при активном участии секретаря статистического комитета был организован Владимирский музей.

В Уфе в 1834 голу в составе губернской канцелярии на общественных началах также создается Статистический комитет для сбора и анализа данных экономического, социального положения местного края. В этот комитет приглашались все активные и грамотные граждане Оренбургской губернии и города Уфы. Уже тогда членами комитета высказывалась мысль о необходимости создания губернского музея, но реализоваться она смогла только в 1864 году и не без деятельного участия Григория Сергеевича Аксакова.

Г.С. Аксаков с 23 февраля 1861 по 1865 год был гражданским губернатором Оренбургской губернии с резиденцией в г. Уфе. В 1865 году организуется Уфимская губерния и Г.С. Аксаков становится губернатором Уфимской губернии. По своей должности он возглавляет и Статистический комитет.

Если внимательно изучить биографию Григория Сергеевича Аксакова, то можно найти несколько интересных жизненных ситуаций, тесно связанных с идеями создания различных музеев.

Григорию было всего 11 лет, когда его отец Сергей Тимофеевич Аксаков (сначала цензор Московского цензурного комитета, затем председатель этого комитета, а в те годы первый директор Межевого института) в 1831 году вел у себя дома беседы с профессором Московского университета С.Т. Шевыревым, а также Н.П.Погодиным и Т.Н.Грановским, занятыми идеей создания музея эстетики, музея мрамора и археологии.

Будучи студентом Петербургского училища правоведения, с 1836 по 1840 год Григорий Аксаков, надо полагать, не один раз посещал и Кунсткамеру, и Эрмитаж, и другие музеи российской столицы. Это бесспорно, так как самой программой обучения в подобных заведениях того времени, утвержденной Министерством народного просвещения. предусматривались такого рода мероприятия.

Уже прибыв в 1846 году в Оренбург с назначением на должность губернского прокурора, он не мог не посетить музей, созданный местной интеллигенцией, ведь в Оренбурге того времени кроме администрации военного губернатора, Караван-сарая и нескольких других заведений примечательного ничего не было.

Итак, с начала 1864 года Уфимской губернией руководит Гражданский губернатор Григорий Сергеевич Аксаков, сын знаменитого нашего земляка, писателя Сергея Тимофеевича Аксакова; городом управляет городской голова - Блохин Кондратий Игнатьевич, купец Шгильдии, избранный на этот пост уже второй раз (первый раз он им был в 1853- 1859годы).

По распоряжению Председателя Статистического комитета губернатора Г.С. Аксакова для работы в комитете собирается вся активная часть просвещенной интеллигенции - и не только Уфы, но и Оренбургской губернии.

Статистические комитеты в 60-х годах XIX века получили самостоятельный, более высокий статус, чем комитеты при губернских канцеляриях, и занимались они сбором и анализом статистических данных губернии по различным вопросам жизни и деятельности в крае.

Это был новый, свежий поток информации о населении, о природных ресурсах, промышленности и т.д., который заставлял задумываться интеллигенцию, занимающуюся сбором статистической информации. В России в этот момент уже имелись музеи при Статистических комитетах губерний.

Уфимский губернский музей поначалу организовывался при Статистическом комитете Оренбургской губернии, так как в Уфе находилась резиденция и все службы гражданского губернатора Оренбургской губернии, а в самом Оренбурге - резиденция военного губернатора Оренбургской губернии. Но уже в 1865 году Уфа снова становится главным городом Уфимской губернии в составе 6 уездов (Уфимского. Белебеевского, Бирского, Стерлитамакского, Мензелинского, Златоустовского).

Идея создания музея в Уфе возникла по инициативе нескольких членов Статистическою комитета при активном содействии губернатора Григория Сергеевича Аксакова.

23 апреля 1864 гола, по благословению губернатора Г.С. Аксакова, члены Статистического комитета проводят общее собрание, где с докладом о необходимости создания музея выступает Н.А. Гурвич. В своем докладе он говорит: "Музей должен служить постоянной выставкой всех произведений природы, фабричной, заводской и промышленной деятельности, сельского хозяйства, современных и древних одежд, уборов и других подобных предметов из народного быта, характеризующих как население губернии, так и самою местность. Сюда же должны войти модели, образцы, рисунки, описания. Причем, музей должен быть живым учреждением, всегда применимым к практике, где бы потребитель и производитель знакомились с выставленными образцами: где минеролог, этнограф, историк и т.п. находил бы себе в своих отделах предметы и средства для научных исследований».

Далее сказано: «В нашей губернии щедро наделенной природными богатствами, в особенности различными ископаемыми, учреждение музея имеет, конечно, еще большее применение, и можно рассчитывать, что если задуманное осуществится, то музей наш будет стоять в ряду самых интересных в России".

Доклад был выслушан очень внимательно и многие изъявили желание принять деятельное участие в подготовительных работах по открытию музея. В ходе собрания встал вопрос и о месте размещения будущего музея. Так как Статистический комитет не имел в своем распоряжении подходящего для него здания, было решено воспользоваться предложением директора мужской гимназии Уфы занять под музей один из залов гимназии.

И как пишет в своем «Историческом очерке Уфимского губернского музея» один из его основателей А.А. Пекер: «... закипела подготовительная работа и рассылка от имени

Председателя комитета приглашений к разным административным и частным лицам, заводовладельцам, помещикам и прочим о содействии с их стороны этому делу, чем кто может безвозмездной присылкой предметов и вещей, указанных в программе, для положения основания Губернского музея, причем, намекалось и о денежном пожертвовании, так как в это время Статистический комитет располагал незначительной суммой.

Вследствие чего, начиная с 1864 года, стали стекаться в Уфу из разных концов губернии предметы (иногда целые коллекции), относящиеся к сельскому хозяйству, лесной и горнозаводской промышленности, археологии, палеонтологии, этнография нумизматики и т.д. Работа комиссии была так интенсивна, что уже в сентябре 1864 года в одной из комнат мужской гимназии был открыт музей в виде сельскохозяйственного, лесного, лесопромышленного и горнозаводского отделов. За короткий срок его коллекции увеличились настолько, что осенью 1865 года Статистический комитет уже принимал участие в Русской этнографической выставке в Москве и получил почетный диплом».

Однако, из-за отсутствия свободного доступа публики в здание гимназии музей не мог дальше там работать, и уже 15 октября 1865 года возник проект строительства его собственного здания.

В конце 1865 года Статистический комитет со складом музея, библиотекой и читальней перешел в частный дом, где оставался до 1871 года.

В историческом очерке об Уфимском губернском музее, составленном членом комитета музея АА. Пекером в мае 1891 года, сказано: «Главным двигателем этого дела (имеется ввиду создание музея) в то время были бывший губернатор Григорий Сергеевич Аксаков, члены Статистического комитета: Бух К.А., Тимашев А.К., Иваницкий А.Б.. Гурвич Н.А., Пекер А.А., Власов В.И. О том, сколько ума и души вкладывали эти люди в дело создания и процветания губернского музея, мы можем судить по строгим строкам официальных документов.

«Из протокола экстренного собрания членов Уфимского губернского Статистического комитета II февраля 1867 года по случаю предстоящего отъезда на новое место службы господина Председателя Комитета, Начальника губернии Григория Сергеевича Аксакова. Помощник Председателя А.Б.Иваницкий выступил со следующим заявлением: "Настоящее наше собрание выходит из ряда обыкновенных: мы собрались не для суждения о работах Комитета, а для того, чтобы выразить ту благодарную память, которую должно сохранить наше учреждение о достойном и просвещенном своем руководителе, с которым мы, к сожалению, расстаемся. Всем нам известно, что бывший Оренбургский, а ныне Уфимский губернский Статистический комитет обязан Григорию Сергеевичу своим первоначальным коренным преобразованием. Исчислить все то, что сделано Григорием Сергеевичем по Уфимскому Статистическому Комитету, означало бы повторить все изложенное в журналах Комитета с 1861 года по настоящее время, потому что не было ни одной работы, ни одного предприятия, которому бы Григорий Сергеевич не оказывал самого живого сочувствия и содействия. Скажу коротко, Григорий Сергеевич довел наш Комитет до того значения, которое указано в положении о Статистическом комитете - до значения учено-административного учреждения.

Постоянным стремлением Григория Сергеевича было сделать Статистический комитет центром умственной деятельности Губернии. С этой целью по его инициативе открыта в 1864 году общественная читальня при библиотеке Комитета, и сама библиотека доведена до значительных размеров. С этой целью постоянно передаваемы были Григорием Сергеевичем в Статистический комитет все дела, которые выходят из ряда обыкновенных административных. Так, например, дела о выставках, об учреждении постоянных метеонаблюдений, дела по сношению и содействию равным ученым обществам и многое другое".

На собрании принято решение: просить Григория Сергеевича принять звание Почетного члена Уфимского Статистического комитета; просить согласие Григория Сергеевича Аксакова на помещение его портрета на вечные времена в общественной читальне библиотеки Статистического комитета, так как это учреждение обязано своим открытием его инициативе».

Еще ранее Г.С. Аксакова в октябре 1866 года покинул Уфу его верный помощник в делах открытия губернского музея и всей многотрудной работы Статистического комитета Константен Андреевич Бух. Добрые слова в его адрес на заседании комитета были произнесены самим Г.С.Аксаковым.

На заседании 18 октября 1866 года присутствовали: Председатель Комитета -начальник губернии Аксаков Г.С., его помощник - Бух К.А., все находившиеся в г.Уфе непременные и действительные члены и член-секретарь Комитета Гурвич Н.А.

Заседание было открыто речью Председателя - Аксакова Г.С.: "Господа! Сегодня вы приглашены мною для составления экстренного заседания по случаю отъезда из Уфы помощника моего К.А. Буха, и я считаю своим долгом заявить всем членам, что с избранием его Помощником, т.е. с 1864 года деятельность Комитета оживилась. Не было и одного ученого мероприятия, ни одной работы Комитета. в которых бы он не принимал участие и не оказывал бы лично деятельное содействие. Так его участие в образовании библиотеки и читальни при Статистическом комитете, его горячее содействие по проведению а исполнение однодневного исчисления населения в г Уфе и потом по всей губернии, его содействие к устройству музея и в особенности его старания к приобретению средств для постройки нового для музея помещения, положившие прочные основания к осуществлению этого предприятия, блистательное исполнение требований Комитета Московской этнографической выставки, в особенности по составлению коллекций башкирских типов и участие его в своевременной отсылке произведений нашего края на Парижскую выставку, составляют такие заслуги, о которых Комитет не может не сохранить самую благодарную память". Собрание приняло решение присвоить Константину Андреевичу Буху звание Почетного члена Комитета.

Участие этнографической коллекции из губернского музея на Всемирной выставке в Париже послужило объединению многих общественных сил и явились ярким признанием важности и значимости недавно созданного музея.

Статистическим комитетом были назначены особая комиссия по этнографический коллекции и частный вспомогательный комитет по коллекции для Всемирной выставки. Председателем обоих этих отделений был Помощник председателя Константин Андреевич Бух.

Интересен и такой факт. Оренбургский генерал-губернатор прислал 400 рублей в Уфимский Статистический комитет на расходы по упаковке и отправке в Санкт-Петербург экспонатов со стороны Уфимской губернии для Парижской всемирной выставки 1867 года.

Доставку экспонатов уфимцы доверили купцу Сафронову. Все эти мероприятия были выполнены с большой отдачей душевною тепла и увенчались огромным успехом.

Об этом свидетельствуют и благодарственные письма Распорядительного комитета Московской выставки, где говорится: «Милостивый Государь Константин Андреевич! Коллекция башкирских этнографических предметов, составленная под преосвященным руководством Вашим, доставлена комиссионером Сафроновым в Москву. Полнота означенной коллекции, тщательность, с которой она составлена, и интерес, который она способна возбудить, доставили Комитету твердое убеждение в несомненном успехе на выставках башкирской группы, осуществлению которой Комитет обязан благосклонному содействию Вашего Превосходительства и трудам деятельных сотрудников Ваших. Комитет приносит свою глубокую благодарность».

После отъезда из Уфы К.А. Буха в октябре 1866 года помощником председателя Уфимского губернского Статистического комитета закрытым голосованием был избран -по большинству голосов - действительный член Комитета инженер, генерал-майор Андрей Борисович Иваницкий.

Шесть лет добросовестно исполнял он эту должность. На заседании Уфимского губернского Статистического комитета от 5 декабря 1870 года Н.А. Гурвич сказал о нем: «Андрей Борисович был самым деятельным членом нашего Комитета с самого начала избрания его в действительные члены Кроме прямых статистических работ он всецело принял на себя ведение дела по библиотеке и учреждаемому музею, объем экспонатов которых он довел до значительных размеров, в особенности нумизматическую и минералогическую коллекции.

Кому из нас не известно, что А.Б. Иваницкий почти каждый день посещал Комитет, куда собираются часто лица всех сословий и возрастов обоего пола. Здесь любимым занятием А.Б.Иваницкого было популярно объяснить посетителям разные предметы коллекций, и этим он успел сделать Комитет вполне популярным в среде нашего общества, что именно и было целью учреждения при нем общественной читальни и музея».

В декабре 1870 года Комитет прощался со своим активнейшим членом, и новым помощником председателя был избран член губернского по Крестьянским делам Присутствия Николай Александрович Заварицкий.

О том, какую большую организационную, лекторскую и собирательскую работу вел Иваницкий в Статистическом комитете, можно судить по протоколу его заседания, на котором неизменный член-секретарь Н.А. Гурвич обратил внимание присутствующих на «что в связи с отъездом Иваницкого, специально и единолично занимавшегося коллекциями музея, он (Гурвич Н.А. - прим. авт.) теперь уже требует коллективного при-влечения членов Комитета для работы в музее, т.к. Секретарь Комитета не в состоянии уделить времени этим занятиям без ущерба для прямых его статистических занятий».

Комитетом было «определено распределить занятия по коллекциям следующим образом: Власов В.И. занимается лесной, сельскохозяйственной и промышленной коллекциями; Лосиевский B.C. - коллекциями флоры и фауны губернии; Пекер А.А. - минералогической и геологической: Полежаев П.В. - нумизматической, этнографической и археологической.

При этом постановили просить указанных членов Комитета принять на себя всецело попечение по музею - каждый по своему отделу - относительно составления и ведения каталогов и вообще заведования делами по своим коллекциям. За секретарем Комитета, как члена этой комиссии, остается обязанность ведения переписки, наблюдения за сохранением коллекций и исполнением решений о назначении членов».

В уставе комитета Уфимского губернского музея, утвержденном Министром Государственных имуществ 21 января 1888 года и дополненном 14 июля 1893 года, в параграфе 8 написано: « Почетными членами признаются ... Григорий Сергеевич Аксаков, Константин Андреевич Бух, Андрей Борисович Иваницкий, Николай Александрович Гурвич".

Из всех названных членов Комитета - учредителей губернского музея самое продолжительное время трудился на его благо необычайно общественно активный Н.А Гурвич. При нем в 1870 году губернский музей переезжает в отдельное здание. Этому предшествовало немало событий.

По свидетельству А.А. Пекера, губернатору С.П.Ушакову «пришла мысль воспользоваться находящимся на торговой площади каменным одноэтажным зданием, ранее занимаемым гауптвахтой, и ходатайствовать об уступке этого здания, а также и места под ним Статистическому комитету для учреждения здесь музея».

Музей занял первый этаж, а второй был отстроен лишь в 1872 году, но из-за долгов за строительство отдавался под наем по 1886 год. Только в год 300-летия города музей смог открыться для широкой публики.

В дни празднования 300-летия Уфы и открытия постоянной экспозиции в музее были заведены три книги:

1) для записи количества посетителей;

2) для автографов лиц, желающих записывать свои имена;

3) для записи пожертвований в пользу музея.

Эти книги сохранились в фондах музея до наших дней, и сегодня мы с гордостью можем смотреть на страницы этих исторических книг и видеть подписи уважаемых людей Григория Сергеевича Аксакова и Николая Александровича Гурвича.

В 1884 году для закрепления юридического статуса музея как самостоятельного учреждения А.Н. Гурвич пишет проект Устава, который был утвержден Министерством Государственных имуществ в январе 1888 года.

27 лет Николай Александрович был неизменным членом Комитета. Понятно, что такой внушительный трудовой стаж заслонил имена других первых устроителей и радетелей музейного дела в крае. Но есть и другая причина - идеологическая, по которой были оттеснены в тень имена первых создателей музея, а в протоколах заседаний среди учредителей и организаторов музея указывалась только фамилия Гурвича Н А. Для большевистской партии показывать "'буржуев-помещиков" организаторами музеев для трудящихся Советской республики являлось делом невозможным, такого ни один партком, обком и главлит, конечно же, допустить не могли. И оставили нам в исторических материалах музея фамилию польского сироты, не очень богатого интеллигента-врача и хорошего семьянина Н.А. Гурвича, добившегося признания в общественных кругах Уфы своим трудолюбием и честным отношением к делу.

Николай Александрович Гурвич родился в 1828 году в семье польского помещика Балтутузя, вынужденного после польского восстания 1830 года бежать за границу. Вскоре мальчик потерял родителей и был усыновлен польским евреем Гурвичем. В возрасте шести лет отчим увез его в Германию, где в 1846 году Николай окончил классическую гимназию с золотой медалью.

Заработав уроками деньги, Н.А. Гурвич возвращается в Россию и в 1847 году поступает в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию. 15 июня 1852 года оканчивает ее, получает звание лекаря и работает ординатором в Калининской больнице.

Приглашенный в дом бывшего петербургского губернатора Н.Б.Жуковского для лечения приехавшего из Уфы и заболевшего холерой брата И.В. Жуковского, Н.А. Гурвич дружески сходится с семьей Жуковских и впоследствии переезжает на службу а Уфу, будучи определенным с 13 августа 1853 года медиком в Оренбургскую удельную контору. 28 января 1855 года Н.А. Гурвич женится на дочери И.В. Жуковского - Варваре Ивановне и навсегда поселяется в Уфе. Здесь он ведет очень активную работу на общественном поприще. Вот лишь некоторые факты его служебной деятельности: с 1858 года до конца жизни Гурвич Н.А. являлся почетным членом Оренбургского (позднее Уфимского) губернского попечительства детских приютов, казначеем попечительства и врачом; с 1864 по 1891 год являлся секретарем Уфимского губернского статистического Комитета и членом Статистического комитета Оренбургской губернии: с 4 ноября 1865 по 1897 год был редактором газеты "Уфимские губернские ведомости", 12 марта 1895 года утвержден в звании почетного члена попечительства о народной трезвости.

Гурвич Н.А. был хорошим семьянином. Вместе с женой Варварой Ивановной (урожденной Жуковской) воспитал двух детей - дочь Александру 1866 года рождения и сына Ивана 1862 года рождения. Своего дома у Гурвича не было. Умер он в возрасте 87 лет после продолжительной болезни 20 мая 1914 года и был похоронен на новом Ивановском кладбище г. Уфы.

Большую помощь в организации постоянной экспозиции Уфимского губернского музея оказывал коллежский регистратор известный башкирский ученый и поэт Мухаметсалим Ишмухаметович Уметбаев. В архиве Уфимского научного центра Российской Академии наук в фонде М.Уметбаева сохранилось приглашение «на заседание комиссии по устройству юбилея г.Уфы, которое состоится 3 июня 1885 года в 1 час дня», присланное ему от имени Председателя губернского Статистического комитета и Уфимского губернатора Полторацкого.

Широкое знание языков, творческая и переводческая деятельность утверждают высокий авторитет М.Уметбаева, расширяют круг знакомств с официальными лицами, учеными и писателями. В 1889 году его назначают коллежским секретарем, а 1892 году - титулярным советником. В 1883 году М.Уметбаев избирается членом Оренбургского отдела Русского географического общества, в пользу которого работал много лет. В 1899 году он избирается членом комиссии по проведению 100-летия со дня рождения А.С. Пушкина. М.Уметбаев обладает обширными познаниями в истории башкирского народа.

Воссоздавая историю создания Уфимского губернского музея, хотелось бы воздать должное всем замечательнейшим людям, не жалевшим таланта и труда на блага прославления своего края. Сегодня пришло время расставить верные акцента и назвать ИХ имена, а также исправить исторические ошибки, допускаемые в политических и идеологических целях.

Так в книге А.Э. Чижик и Р.Б. Ахмерова "Башкирский республиканский краеведческий музей"2, мы не находим среди организаторов музея фамилии Г.С. Аксакова, ведущая роль в ней отводится Н.А.Гурвичу, упоминаются В.И. Власов, Р Г. Игнатьев, К.А. Бух, А.А. Пекер, А.Б. Иваницкий и другие.

Совершенно в ином свете преподносится в этой книге и история приобретения здания под музей. На стр.6 читаем: «Статистический комитет решил начать сбор средств путем частных пожертвований. На эти деньги в 1870-1872 гг. было построено 1-этажное каменное здание, где разместились музей. Статистический комитет и библиотека. В этом здании музей находился до 1923 года». И ни одного слова о решении Уфимского губернатора Сергея Петровича Ушакова передать одноэтажное кирпичное здание бывшей гауптвахты Статистическому комитету для размещения здесь музея и библиотеки.

В кратком очерке "Уфимские музеи", напечатанном в адресно-справочной и телефонной книге «Вся Башкирия» за 1925 год на стр. 202 известный краевед А. Черданцев тоже кривит душой, когда пишет: "23 апреля 1864 года по предложению секретаря Комитета Н.А. Гурвича для устройства при Статистическом Комитете музея местного края была избрана специальная музейная комиссия из членов Б.Иваницкого, В.Власова и В.Теласкова". Несомненно, А. Черданиеву, в силу его возраста, должны были быть известны настоящие инициаторы создания музея, только вот идеология классовой борьбы пролетариата заставляла искажать истину даже таких уважаемых людей

После Октябрьского вооруженного переворота 1917 года вся история Российского государства пересматривалась в угоду большевистской идеологии, коснулось это и истории Национального музея. Организатором музея во всех советских исторических источниках называется только Гурвич Н.А., и - это прочно укоренилось в умах и по сегодняшний день. Так как информационный пресс имеет большую инертность, не просто, даже очень не просто обновить устоявшуюся информацию, внести новые факты в его информационное поле.

Читаю исторические очерк, посвященные Национальному музею 90-х годов. Уже прошла перестройка, коммунисты отошли от руля Российского государства, дикий капитализм хозяйничает в стране, а мои коллеги музейщики и бывшие сотрудники музея все пишут и твердят - Гурвич основатель музея и точка. Вот вам и сила инерции мышления3.

Между тем, коллекции музея быстро пополняются. Главное братство и гордость каждого музея - это его фонды, являющиеся основой разнообразнейших музейных экспозиций. А фонды Уфимского губернского музея составляют золотой фонд нашего Национального музея республики Башкортостан.

СНОСКИ:

1. Краткое описание фонда М Уметбаева из архива Уфимского научного центра РАН. т 4. лист 43-44

2. Башкирское книжное издательство - Уфа.-1968 г - С. 4,5

3. Ватандаш, № 7. - 1997. - С. 40

Вадим Кожинов,

Москва

"СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА" С.Т. АКСАКОВА
Из книги «Победы и беды России»
*

Предлагаем вниманию читателей главу из последней книги выдающегося публициста, философа и литературоведа Вадима Валериановича Кожинова «Победы и беды России», увидевшей свет в 2002 году уже после его смерти.

Когда я, теперь уже более десяти лет назад, включился в дело спасения и восстановления аксаковских мест, возвращения имени С. Т. Аксакова на должное ему место в великой русской литературе, многие мне говорили (а некоторые и сейчас говорят): «На что ты кладешь свою жизнь? Пытаешься сделать классика из второстепенного, провинциального писателя?! Ну, о природе, охоте, рыбной ловле хорошо писал...». Уверенный в своей правоте, я не спорил, по мере сил делал свое дело. И вот сегодня один из самых выдающихся умов России рубежа ХХ-ХХ1 веков В. В. Кожинов, чьи книги, к сожалению, по нынешней нашей беде так и не стали известны широкому читателю, а именно они должны быть учебниками по отечественной истории и проводниками я будущее - во всю силу своего большого таланта гражданского долга сказал, что имя С. Т. Аксакова нужно поставить даже не в общем ряду, а в самом начале великой русской прозы, может быть, даже раньше А.С. Пушкина и Н. В. Гоголя.

Почему-то получилось так, что, будучи накоротке и время от времени встречаясь на всевозможных российских писательских мероприятиях, мы с Вадимом Валериановичем так ни разу и не поговорили об Аксакове. И потому написанное им об Аксакове и прочитанное мной уже после его смерти стаю для меня настоящим потрясением. Поднять бы, как раньше, телефонную трубку и набрать знакомый московский номер. Но, увы...

Вадиму Валериановичу, несмотря на его огромное мужество, порой, как и большинству из нас, живущих в поверженной стране, присущи были приступы если не отчаяния, то растерянности. В октябре 1991 года на писательском пленуме в Орле (смотрю опубликованную книгу-стенограмму) обращаясь с трибуны к губернатору области Б. С. Строеву, сумевшему спасти от нищеты и разрушения областную писательскую организацию, он с горечью вслед за секретарем Санкт-Петербургской писательской организации сказал. "Невольно возникает мысль, а не переселиться ли нам сюда, в славный город Орел - и пусть в Москве хозяйничают так называемые "новые русские". Выступая следом за ним, я не согласился: «Тут прозвучала просьба в полу-шутку, в полувсерьез от Санкт-Петербургской писательской организации перебриться в Орел - подальше от супердемократов. Потом туда же попросятся глубокоуважаемый мною В. В. Кожинов. Я не буду проситься в Орловскую писательскую организацию, потому что это будет дезертирство с поля боя. Мы должны что-то делать там, где мы ныне есть, как бы ни трудно это было. Мы должны в меру своих сил строить Россию. Рвать рубахи ни груди - дело постыдное и бесполезное. Конечно, тут в Орле писателям платят стипендии, здесь тепло, хорошо, но, простите. Егор Семенович Строев не вечен. А тут мы еще все сядем ему на шею. Нет, давайте будем стоять там, где мы родились, или где Богом суждено».

В перерыве Вадим Валериановн подошел ко мне: «Ты, конечно, прав, но пожил бы ты в Москве, которая если и столица, то давно уже не России. Разумеется, никуда я не поеду, тем более, что и ехать-то некуда. Если честно, хотелось сказать добрые слова Строеву, редкостный он по нынешним временам человек».

Вадим Валерианович собирался на очередной Международный Аксаковский праздник. Можно сказать, по моей вине он не приехал на предыдущие. Когда я позвонил ему, он вздохнул. Честно говоря, давно ждал от тебя приглашения самому напроситься не решился. Ну, днем бы раньше позвонил. Вчера дал слово поехать в Крым на Ливадийские чтения. Даст Бог, в следующем году».

Но в следующем году он уже был далеко и высоко, оставив нам, как завещание, кроме книги, главу из которой мы публикуем свой главный труд - трехтомник «История Руси и Русского Слова». Пока будет Россия, пока будет на Земле хотя бы один русский, не обязательно по паспорту, по крови, а по нравственному убеждению, она будет востребована...

Михаил Чванов

Итак, выше в той или иной мере очерчен многовековой путь русской поэзии. Обратимся теперь к великолепному творению отечественной прозы, создатель которого, кстати сказать, превосходно знал поэзию, славился своей проникновенной декламацией ее произведений. Да и начал он свой литературный путь как поэт. Впрочем, на первой стадии развития классической русской прозы это было словно бы необходимостью. Чуть ли не все первосоздатели этой прозы, вступившие в литературу в 1810-1830-х годах, - Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев - начинали как поэты... Но обратимся к «Семейной хронике» Сергея Аксакова, которую с определенной точки зрения можно считать истоком классической русской прозы.

Трудно, пожалуй, подобрать более «прозаическое» и непритязательное название для литературного произведения попросту, мол, последовательное изложение фактов жизни семьи... И заглавие. И начальные страницы аксаковской книги явно не могут остро заинтересовать и захватить души читателей; вероятно, именно потому очень многие из тех кто вообще-то знает об этой книге (ну как же, Аксаков, Абрамцево, «Семейная хроника» - все это известно всем...), на самом деле ее не прочитали, не пережили, и их сознание не обладает этим бесценным сокровищем...

Впрочем, если задуматься основательнее, приходишь к выводу, что творчество Аксакова все же существует в душе каждого, кто знаком с миром русской прозы в целом хотя и не читал «Семейную хронику», ибо в том или ином смысле, в той или иной мере творческие уроки Аксакова восприняли и Пушкин, и Гоголь, и Тургенев, и Толстой, и Достоевский. «Семейная хроника» - это своего рода сердцевинное явление отечественной литературы, животворные токи которого пронизывают ее всю целиком

Разумеется, мне могут возразить: ведь «Семейная хроника» вышла в свет в 1856 оду, гораздо позже гибели Пушкина и даже после кончины Гоголя! О каком же восприятии уроков может идти речь? Однако Аксаков начал создавать свою «Хронику» намного раньше, чем она явилась в виде книги, - не позднее 1820-х годов (в 1821 году Сергею Тимофеевичу исполнилось уже тридцать лет). А в конце 1833 года в одном из лучших тогдашних альманахов «Денница» было опубликовано (без имени автора) лаконичное произведение Аксакова «Буран», которое в сущности представляло собой как бы набросок к «Семейной хронике» (хотя и не вошедший в известный нам текст будущей книги). Один из рецензентов альманаха сразу же высказал предположение, что «Буран» -отрывок из романа или повести» и что, если это действительно так, он «поздравляет публику с художественным произведением». И давно установлено, что аксаковский «Буран» оказал существенное воздействие на главное пушкинское творение в прозе - «Капитанскую дочку» (1836), к работе над которой Александр Сергеевич приступил как раз в 1833 году.

Но Аксаков не только публиковал наброски и фрагменты будущей книги, он постоянно рассказывал свою «Хронику», творил ее устно перед многими и разными слушателями. И близкий его друг Гоголь (которого Аксаков, познакомившись с ним еще в 1832 году, первый признал великим писателем) просил и даже требовал записать эти рассказы; он, в частности, уверял, что без аксаковской «Хроники» не сможет завершить «Мертвые души»!

Широко распространено, правда, противоположное мнение, согласно которому именно творчество Гоголя «пробудило» писателя в Аксакове и во многом на него повлияло. Однако едва ли эта точка зрения основательна. Очень выразительны упоминания друга сыновей Аксакова, впоследствии выдающегося общественного деятеля и мыслителя Юрия Самарина, о том, «с каким напряженным вниманием, уставив на него глаза, Гоголь по целым вечерам вслушивался в рассказы Сергея Тимофеевича о заволжской природе и тамошней жизни. Он упивался ими, и на лице его видно было такое глубокое наслаждение, которого он и сам не в состоянии был бы выразить словами, Гоголь пристал к Сергею Тимофеевичу и потребовал от него, чтобы он взялся за перо... начала Сергей Тимофеевич об этом и слышать не хотел, даже обижался; потом мало-помалу Гоголю удалось его раззадорить...».

В 1840 году Аксаков действительно взялся за перо и записал начало «Семейной хроники». Но далее двух десятков страниц он не пошел, да и собрался опубликовать их только через шесть лет...

Это нежелание записать едва ли объяснялось недостаточной зрелостью, выношенностью складывавшейся в устном исполнении книги. Главная причина состояла в том, что Сергей Тимофеевич долгие годы слишком предан был иной деятельности которая воплощалась в исключительно глубоком и полном общении с людьми - общении, имевшем отнюдь не только личное, но и непосредственно историческое значение. Сама семьи Сергея Тимофеевича являла собой целую общину - четырнадцать (!) детей, которых не один стал подлинно замечательным человеком.

Еще в ранние свои годы Аксаков был молодым другом корифея русской поэзии XVIII века Державина, которому он исполнял его произведения так, что поэт написал: «Себя я слышу в первый раз». Был близок Аксаков и с великими актерами Мочаловым и Щепкиным, и чуть ли не со всеми виднейшими общественными деятелями и мыслителями России 183040-х годов, которые постоянно собирались в его доме (притом не только «славянофилы», к которым принадлежали его сыновья Константин и Иван, но и «западники» Герцен, Грановский, Белинский и др.). Вообще трудно даже перечислить людей, с которыми плодотворно общался и которых так или иначе связывал друг с другом Сергей Тимофеевич Аксаков; отсылаю читателей к превосходному жизнеописанию Аксакова, изданному в 1987 году Михаилом Лобановым.

Все это целиком поглощало его жизнь, и только на шестом десятке, подавленный тяжкой болезнью глаз, почти лишившей его зрения, Аксаков отдался писанию -собственно говоря, даже не писанию (он уже при своей полуслепоте не мог и писать), а диктованию любимой дочери Вере Сергеевне. В конце концов так была продиктована Аксаковым и «Семейная хроника», и что убедительно подтверждает представление, согласно которому книга возникла и сложилась в устном бытии задолго до того, как она была записана, - сложилась и нашла высшего ценители в лице самого Гоголя!

Поэтому и можно утверждать, что «Семейная хроника» - первая по времени возникновения книга великой русской прозы XIX столетия, родившаяся, в сущности, ранее «Героя нашего времени», «Мертвых душ» и даже «Капитанской дочки».

Аксаков был почти на два десятка лет старше Гоголя, он явился на свет еще в екатерининский век: но, пожалуй, важнее другое: Сергей Тимофеевич был проникновенно и полно погружен в родовые, семейные предания, он словно сам пережил отцовскую и, далее, дедовскую (начавшуюся еще в первой половине XVIII века) жизнь. И хотя «Семейная хроника» стала реальной книгой только в середине XIX века, читатели соприкасались в ней, с жизнью столетней давности, и притом перед ними был не «исторический роман» (который всегда представляет собой все же «имитацию» прошлого), но доподлинное воплощение предшествующего, «другого» века русского бытия...

Поэтому Михаил Пришвин, исключительно высоко ценивший «Семейную хронику», не без оснований писал еще через столетие, в 1950 году: «Аксаков - это наш Гомер... Аксаков, как Гомер, остается где-то в Золотом веке русского прошлого». Речь здесь идет не о каком-либо сходстве «Семейной хроники» с древними поэмами о Троянской войне, а об ее первородности, о том, что аксаковское творение открывает нам бытие, предшествовавшее той русской жизни, которая являлась во всех других классических книгах России.

Первородство воплотилось - и это, конечно, закономерно - не только в «содержании», но и в самой форме, в художественном стиле «Семейной хроники». Тот Пришвин, отмечая, что он «доволен... простотой, правдивостью и ясностью» свое нового произведения, выразил надежду: «Приближаюсь понемногу к Аксакову, но (и очень существенное «но»! - В.К.) у него дается простота его правдой, а у меня искусством». Еще Пришвин замечательно сказал, что у Аксакова «богоданная книга, а - самодельная». - тут же, впрочем, «утешив» себя шутливым соображением: «...но Бог, конечно, не лишен любопытства и мою книгу прочтет с интересом, тогда как аксаковскую, как Свою - читать Ему незачем».

Определение «богоданная» особенно уместно потому, что в то время, когда Аксаков начал создавать «Семейную хронику», великая русская проза еще не существовала (за исключением «Жития» Аввакума, известного тогда лишь в кругу старообрядцев), и как бы только сам Бог мог дать ей первотолчок, подарив Слово Аксакову...

Богоданность «Семейной хроники» покоряла. Эту книгу всецело приняли славянофил Хомяков и западник Анненков, революционер Чернышевский и крайний консерватор Константин Леонтьев, «почвенник» Аполлон Григорьев и «космополит» Василий Боткин.. Стоит напомнить, что тогда, во второй половине XIX века, не единожды «развенчивали» самого Пушкина (как Писарев) и Гоголя (Леонтьев).

Тургенев писал о «Семейной хронике»: «Вот он, настоящий тон и стиль, вот русская жизнь, вот задатки будущего русского романа». И можно с полным правом сказать, что аксаковская книга стала своего рода прообразом величайших «семейных романов -«Войны и мира» и «Анны Карениной», «Подростка» и «Братьев Карамазовых».

Словом, перед нами книга удивительной судьбы, книга вроде бы совсем простая, прозрачная, открытая и в то же время таинственная и сокровенная.

«Тесно стало моему дедушке жить в Симбирской губернии, в родовой отчине своей, жалованной предкам его от парей Московских».

Так начинается «Семейная хроника», и для нынешних читателей истинный смысл этого «тесно стало» не очень уж ясен; он выявляется только по мере углубления в книгу. Между тем для современников Аксакова здесь не нужны были дальнейшие разъяснения. Все еще помнили, как примерно с середины XVIII века началось громадное по своим масштабам освоение восточных земель России.

Если население России в целом увеличилось в течение XVIII - первой половины XIX века в три с половиной раза, то население Сибири - в 9 раз, а Южного Приуралья (куда как раз и отправился симбирский дедушка Аксакова) - в 12 раз! Эго мощное движение людей и стало подосновой содержания «Семейной хроники».

Вскоре же после ее издания книга оказалась в Лондоне, в руках Александра Герцена, который уже десятый год находился в эмиграции. Он был восхищен «Семейной хроникой», назвал ее «огромной важности книгой» и способствовал ее переводам на немецкий и английский языки. В 1857 году в статье, представлявшей собой своего рода «открытое письмо» Тургеневу (имя его, правда, не было названо, чтобы не «компрометировать» его связью с эмигрантом). Герцен размышлял об аксаковской книге: «Читая летопись семейства Багровых (то есть Аксаковых - В.К.), я был поражен сходством старика, переселившегося в Уфимскую губернию, с «сеттерами» (английское «поселенцы», «колонисты» - В.К.), переселяющимися из Нью-Йорка куда-нибудь в Висконсин или в Илинуй (Иллинойс - В.К.). Совершенно новая расчистка нежилых мест и обращение их на хлебопашество и гражданскую жизнь. Когда Багров сзывает со всех сторон народ засыпать плотину для мельницы, когда соседи с песнями несут землю, и он первый торжественно проходит по побежденной реке, так и кажется, что читаешь Фенимора Купера или Вашингтона Ирвинга. А ведь это всего век тому назад... В Вятке в мое время (Герцен жил там в середине 1830-х гг. - В.К.) еще трудно было удержать крестьян, чтобы они не переселялись... земля для них все еще казалась общим достоянием».

Однако сходство русских переселенцев с американскими сеттерами предстает в целостном контексте герценовской статьи все же как чисто внешнее сходство. Сам Гер-цен недвусмысленно утверждает: «Россия расширяется по другому закону, чем Америка: оттого что она не колония, не наплыв, не нашествие, а самобытный мир, идущий во все стороны... Соединенные Штаты, как лавина, оторвавшаяся от своей горы, прут пред собою все: каждый шаг, приобретенный ими, - шаг, потерянный индейцами... Америка как переселение не представляет новых элементов, это дальнейшее развитие протестантской Европы, освобожденной от исторического быта и приведенной в иные условия жизни... Россия, напротив, является совсем особенным миром, с своим естественным бытом, с своим физиологическим характером, ни европейским, ни азиатским». Характер этот воплощается «в естественной непосредственности нашего сельского быта, в шатких и неустоявшихся экономических и юридических понятиях, в смутном праве собственности, в отсутствии мещанства и в необычайной усвоимости чужого» (эти определении Герцен дает как бы с точки зрения европейцев).

Именно это с изумительной рельефностью и полнотой и воссоздано в «Семейной хронике». «Переселяющаяся» Россия предстает именно как расширяющийся самобытный мир, который не подавляет осваиваемые края, но собирает их в «идущую во все стороны целостность, гибко приноравливаясь к их особенностям и созидая не европейский и не азиатский, а - Герцен еще не добрался до этого понятия - евразийский мир.

Герцена едва ли уместно заподозрить в «идеализации» России, и в частности, России, предстающей в аксаковской книге. Впрочем, ныне в очередной раз стало модным изображать русских жестокими и даже убийственными «колониалистами» по отношению к другим народам России, в том числе и к башкирам, издавна обитавшим в том краю, куда переселился Степан Багров-Аксаков.

Здесь нет места оспаривать подобные обвинения; сошлюсь только на две беспристрастные цифры. Количество индейцев в США в течение ХIХ столетия сократилось не менее чем в 5 раз (см., например, книгу: Ди Браун. Схороните мое сердце у Вундед-Ни. История американского Запада, рассказанная индейцами. М. 1984, с. 20), а башкирский народ зато же столетие, напротив, в 5 раз вырос! (см.: Кабузан В.М. Народы России в первой половине XIX в. Численность и этнический состав. М., 1992, с.194) важно еще добавить, что количество русских в том же XIX веке увеличилось всего в два с половиной раза.

Конечно, в истории освоения восточных земель были свои острейшие противоречия и тяготы. Так, башкирский народ вынужден был в XIX веке совершить трудный, не-редко мучительный переход от прежней полукочевой жизни к оседлом земледелию. И Аксаков, кстати сказать, вовсе не идеализирует положение; не раз идет речь в «Семейной хронике» о. пользуясь его выражением, «надуванье добродушных башкирцев».

Вместе с тем, воссоздавая досконально известную ему реальную ситуации Аксаков - явно без какого-либо специального умысла - показывает, что чреватое бедами «противоречие» существовало не между русскими и башкирами, а между уже привыкшими к владению землей людьми разных национальностей и коренным населением, которое в сущности не понимало самого «принципа» землевладения, ибо до тех пор вольно кочевало по «ничейному» земельному пространству. В «Семейной хронике» рассказывается, например, о том, как «перешло огромное количество земель Оренбургской губернии (где вначале было только башкирское кочевое население - В.К.) собственность татар, мещеряков, чувашей, мордвы и других поселян».

Мир, складывавшийся по мере освоения новых земель (о котором размышлял Герин), был в точном смысле слова «евразийским», и переселявшиеся в Приуралье русские не только приносили сюда свое, но и по доброй воле вбирали в себя местную «азиатскую» стихию.

Один из героев «Семейной хроники», Иван Петрович Каратаев, «столбов русский дворянин», с юных лет поселившийся в этих местах и впоследствии женивший на дочери Степана Багрова Александре, «вел жизнь самобытную: большую часть лета проводил он, разъезжая в гости по башкирским кочевьям... по-башкирски говорил к башкирец, сидел верхом на лошади и не слезая с нее по целым дням, как башкирец, даже ноги у него были колесом, как у башкирца; стрелял из лука, разбивая стрелой яйцо дальнем расстоянии, как истинный башкире; остальное время года жил он в каком-то чулане с печью в жестокие морозы, прикрытый ергаком (тулуп шерстью наружу - В.К.), насвистывая башкирские песни...».

Это, конечно, своего рода крайний случай, но из «Семейной хроники» в целом ясно, что собственно национального противоречия между русскими и башкирами не было, хотя конечно, возникали - как и в любых условиях - те или иные социальные конфликты.

В «Семейной хронике» перед нами так или иначе предстает непосредственно историческая реальность эпохи. Упоминается, например, что семья Багровых-Аксаковых вынуждена была бежать из своего поместья, дабы не оказаться в руках Емельяна Пугачева, что сын Степана Багрова Алексей (отец автора) служил ординарцем у великого А.В. Суворова, а его будущая жена, урожденная Зубина (Зубова), вела постоянную переписку с А.Ф. Аничковым - ближайшим сподвижником прославленного «просветителя» Н.И. Новикова. И все же книга посвящена именно семейной жизни, и, завершив свое повествование, Аксаков так обратился к воссозданным им людям: «Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще... но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь... исполнена поэзии.. вы были такие же действующие лица великою всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и так же стоите воспоминания... Да не оскорбится же никогда память ваша Ника-Ким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!».

Так заканчивается «Семейная хроника», но эти слова вовсе не означают, что в книге вообще нет суда над героями: суд совершается, и он иногда беспощаден; как известно, многие родственники Аксакова выражали резкое недовольство его книгой. Но в этом суде действительно нет ни пристрастности, ни легкомысленных приговоров. А кроме того, книга проникнута (хотя это никак не отменяет «суда») истинно народной - православно-народной - темой прощения. Достоевский, не раз восторженно отзывавшийся об Аксакове, видел в его творчестве воплощение «милосердия и всепрощения и широкости взгляда народного (разрядка самого Достоевского).

В уже цитированном заключении «Семейной хроники» предельно просто говорится: «Протайте, мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и доброе и худое!». Столь «прямолинейно» обозначенное здесь соединение доброго и худого, светлого и темного предстает в самом художественном мире «Семейной хроники» как неразрешимая загадочность человеческих душ. И, между прочим, в образах этих русских людей XVIII века без особого труда можно разглядеть ту поражающую своими «крайностями» стихию, которая - конечно, неизмеримо более развернуто и осознанно - явлена в героях Достоевского.

Дочь Аксакова Вера Сергеевна записала высказывание Юрия Самарина о «Семейной хронике». «Сергей Тимофеевич, - сказал он, - представляя человека, передавая все его впечатления, его сердце, не идет путем разложения и анализа, но сохраняет его в целости, передает его в полноте, как он есть, а между тем вы видите все подробности, и от этого такая свежесть, цельность, жизнь во всем». «Это правда, - заметила от себя B.C. Аксакова, - и совершенно противоположное встречаем мы во всех писателях нашего времени... все аналитики».

Мысль, без сомнения, верна, но суть дела не только - да и не столько - в писательском своеобразии Аксакова, но и в своеобразии самого «предмета»: сами люди XVIII века были гораздо более «цельны», и «анализ» при их воссоздании был бы, строго говоря, неуместен (хотя бы потому, что они сами не хотели или не умели себя анализировать).

Среди героев «Семейной хроники» выделяется Михаил Максимович Куролесов (в реальности - Куроедов), из корыстных побуждений женившийся на совсем еще юной девушке - богатой двоюродной сестре Степана Багрова Прасковье (в действительности Надежде Ивановне Аксаковой). Этот прямо-таки одержимый бесом человек под благовидным обликом исправного офицера (и даже сподвижника самого Суворова) и рачительного помещика скрывает от семьи черную натуру развратника, насильника и прямого садиста. В конце концов он принимает смерть от рук своих соучастников-лакеев.

И тут происходит нечто неожидаемое. Вся семья, узнав о кончине Куролесова говорит: «Слава Богу». Однако жена, которую он, после того как она его разоблачила, жестоко избил и потребовал отписать на него все ее имение, угрожая в противном случае уморить ее в подвале, при известии о его смерти «пришла в совершенное отчаяние» впоследствии объяснила это так: «...я любила его четырнадцать лет и не могла разлюбить в один месяц, хотя узнала, какого страшного человека я любила; а главное, я сокрушалась об его душе, он так умер, что не успел покаяться».

И еще Аксаков поведал, что через много лет он нашел в крестьянах свежую благодарную память об управлении Михаила Максимовича (Куролесова - В.К.), потому что чувствовали постоянную пользу многих его учреждений; забыли его жестокость, которой страдали преимущественно дворовые, но помнили уменье отличать правого от виновного, работающего от ленивого, совершенное знание крестьянских нужд и вед готовую помощь».

В цитированной выше статье Герцена, где он на основе «Семейной хроники» глубоко размышляет о судьбе России, есть место, которое, возможно, навеяно именно этой подробностью повествования о Куролесове «...народы прощают многое - варварство Петра и разврат Екатерины, прощают насилия и злодейства, если они только чуют силу бодрость мысли. Но непонимание воспользоваться обстоятельствами, схватить их в свои руки, имея неограниченную власть - ни народ, ни история никогда не прощают. Kaкое там доброе сердце ни имей».

И этот нелегкий смысл всюду просвечивает в «Семейной хронике» - особенно на страницах, посвященных самому Степану Багрову, способному проявить сокрушительный гнев и даже прямую жестокость, хотя, конечно, по своей человеческой сути не имеющему ничего общего с Куролесовым.

Но вспомним еще раз самую первую фразу «Семейной хроники»: «Тесно стало моему дедушке жить в Симбирской губернии, в родовой отчине своей, жалованной предкам его от царей Московских...».

Да, тесно в родовой отчине да еще и на приволжском просторе...- и Степан Багров уходит почти на полтыщи верст за Волгу. В определенном смысле всем основным героям как будто «тесно». Явно тесно Каратаеву в родном русском быту - и он вживается в кочевой башкирский. Тесно и «деревенскому» воспитанию и «образованию» (именно в кавычках) Алексею Багрову - и он, «рубя дерево не по себе», с муками добивается руки высокопросвещенной (по тем временам) и «светской» дочери товарища (то есть заместителя) уфимского наместника. Тесно под гостеприимным покровом ее двоюродного брата Степана Михайловича и совсем еще юной, четырнадцатилетней Прасковье (Надежде)- и она, обманув брата, венчается со страшным Куролесовым. Но, по видимому, «тесно» в добропорядочной жизни и самому Куралесову...

Словом, как скажет у Достоевского Дмитрий Карамазов, «широк человек, слишком даже широк, я бы сузил...». «Широта» эта то и дело предстает в «Семейной хронике», где персонажей очень много и очерчены они выразительнейшими - хотя обычно немногими и скупыми - мазками.

Чего стоит, к примеру, Илларион Кальпинский, «умный и начитанный, вышедший из простолюдинов (говорили. Что из мордвы), дослужившийся до чина надворного советника и женившийся по расчету на дочери деревенского помещика и старинного дворянина...он предался хозяйству и жадно копил деньги». Но этого недостаточно... «Кальпинский имел претензию быть вольнодумцем и философом; его звали вольтерьянцем...». Высокий - особенно для вышедшего из низов - чин ( надворный советник соответствовал подполковнику), поместье, богатство и - на тебе! - еще и «вольтерианство». И не сузишь этого Кальпинского...

В «Семейной хронике» как бы содержатся семена или, точнее, завязи всей будущей прозы. И охарактеризовать это произведение в целом, в его многообразных сторонах и гранях - слишком объемная задача.

Но нельзя в наши дни не коснуться одной проходящей через эту хронику темы - экологической.

Многим это, вероятно, покажется неожиданным: мы привыкли думать, что экологические проблемы возникли лишь в последние десятилетия. На самом деле в наше время эти проблемы оказались в центре внимания потому, что речь идет уже, как говорится о жизни и смерти и человечества, и самой Земли, но наиболее чуткие люди еще и 150-200 лет назад осознавали драматический и - в будущем - роковой итог чисто потребительского отношения к природе. И С.Т. Аксаков был здесь одним из наиболее прозорливых:

Чудесный край, благословенный!

Хранилище земных богатств'

... ...... ... ... ... ... ... ... ... ... ...

И люди набегут толпами.

Твое приволье полюбя.

И не узнаешь ты себя

Под их нечистыми руками!

Помнут луга, порубят лес.

Взмутят в водах лазурь небес!

И горы соляных кристаллов

По тузлукам твоим найдут.

И руды дорогих металлов

Из недр глубоких извлекут...

И в глубь лесов, и в даль степей

Разгонят дорогих зверей!

Строки эти были написаны Аксаковым в мае 1830года и в 1831-м появились в журнале «Телескоп», но вошлиони в изданную через четверть века «Семейную хронику». Это лишний раз подтверждает, что главное аксаковское творение складывалось намного раньше его появления в виде книги.

Экологическая тема проходит через всю «Хронику» и подчас перерастает в горькое человеческое самоосуждение. Так, выясняется, что одной из причин переселения Багровых из Симбирской губернии к Уралу явилась безобразная эксплуатация природы.:

«Из безводного и лесного села Троицкого, где было так мало лугов, что с трудом прокармливали по корове да по лошади на тягло, где с незапамятных времен пахали од-НИИ те же загоны и, несмотря на превосходную почву, конечно, повыпахали и поистощали землю, -переселились они на обширные плодоносные поля и луга, никогда не тронутые ни косой, ни сохой человека, на быструю свежую и здоровую воду с множеством родников и ключей, на широкий проточный рыбный пруд...Вы удивитесь может быт, что я назвал Троицкое безводным? Обвините стариков, зачем они выбрали такое место? Но дело было не так вначале... Троицкое некогда сидело на прекрасной речке Майне, утекающей версты за три до селения из-под Моховых озер... Но человек - заклятый и торжествующий изменитель лица природы!.. Моховые озера мало-помалу, от мочки коноплей у берегов и от пригона стад на водопой, позасорились, с краев обмелели и даже обсохли от вырубки кругом леса... речка Майна поникла вверху и уже выходит из земли несколько верст ниже селения... озеро превратилось в грязную вонючую лужу...»

И вот люди уходят отсюда на новые земли...Боже мой, как, я думаю, была хороша эта дикая, девственная, роскошная природа! - не без глубокой горечи восклицает Аксаков. - Нет, ты уж не та теперь, не та, какою даже и я зазнал тебя - свежею, цветущею неизмятою отовсюду набежавшим разнородным народонаселением!».

Тема, которая сегодня должна более чем что-либо волновать и заботить любого из нас, предстает как драматический подтекст всего аксаковскою повествования, угадываешь - хотя это и не высказано прямо, что сами противоречивые натуры герое «Хроники», переплетение в их характерах темного и светлого, уходят корнями бездумное и вопиющее неблагодарное «пользование» природой.

Тема эта так глубоко и остро воплощена Аксаковым, что, пожалуй лишь в литературе XX века мы найдем достойных его продолжателей. И здесь уместно напомнить о «богоданности» аксаковской прозы, о том, что его искусство как бы дано было ему свыше - и потому это даже не искусство, а нечто выше искусства...

Наследие Сергея Тимофеевича Аксакова, конечно, не сводится к «Семенной хронике». Изумительна его книга, обращенная к юному читателю, но столь плодотворная для зрелого, - «Детские годы Багрова-внука». Собственно говоря, прямое продолжение «семейной хроники», - и все же перед нами вполне особенная книга, о которой надо говорить отдельно.

Уникальны аксаковские «Записки об уженье рыбы» и «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», хотя по-настоящему оценить их могут, вероятно, кто сам рыбачил и охотился. Наконец, нельзя представить себе историю отечественной культуры без оставленных нам Сергеем Тимофеевичем «Литературных и театральны воспоминаний» и «Истории моего знакомства с Гоголем» (к великому сожалении незавершенной).

В заключение стоит коснуться того, что называется иерархией ценностей. Недавнего времени Аксакова считали, в общем и целом, писателем второстепенным или точнее, даже третьестепенным. Любопытно, что в самый момент появления «Семейной хроники» она, напротив, была воспринята авторитетнейшими ценителями к. высочайший образец прозы. Но вскоре началось бурное и плодоносное развитие русской прозы, и Аксаков был как бы заглушён и оттеснен целой плеядой получивших громка известность писателей.

Однако теперь, по прошествии полутора столетий, становится все более ясны значение аксаковского творчества и прежде всего, конечно, «Семейной хроники», которая достойна стоять в «иерархии» сразу же вслед за творениями корифеев русской прозы Гоголя и Достоевского, Толстого и Чехова или, может быть, даже в одном ряду с ними в самом конце жизни, в декабре 1858 года, Сергей Тимофеевич продиктовал явно дано сложившийся в его творческом сознании краткий - всего лишь трех страничный - «Очерк зимнего дня» о морозах дальнего 1813 года. Это поистине изумительное воплощение русской прозы, сопоставимое с любыми ее прекраснейшими страницами...

СНОСКИ

*Вадим Кожинов. Победы и беды России. М.:Изд-во ЭКСМО-Пресс. 2002. -С.95-108

Исхаков И.С.

доктор технических наук,

Москва

ПУШКИНЫ И АКСАКОВЫ

В 1830 году в Москве состоялась историческая встреча Александра Сергеевич Пушкина и Сергея Тимофеевича Аксакова - единомышленников в служении Вере Отечеству и Литературе. Род Пушкиных соединил в себе славянскую и эфиопскую ветви знатных родов, род Аксаковых - тюркскую, арабскую и славянскую ветви. Пушкин ознакомил Россию с Ближним Востоком и миром Ислама в «Бахчисарайском фонтане»' «Подражаниях Корану», Аксаковы принесли свою культуру.

Мять Александра Пушкина была внучкой Ибрагима Ганнибала сына эфиопского эмира Ибрагима Ганнибала, исповедующего Ислам. В роду Пушкиных, начиная с великой княжны Ольги и крестителя Руси великого князя Владимира, Александра Невского. Павел 1 и его царствующие сыновья Александр и Николай помнили о верности Льва Александровича Пушкина и Ганнибала, страдавших за верность Петру Ш. Мария Алексеевна учила внука русскому и грамоте, рассказывала семейных преданиях, родстве Пушкиных с именитыми фамилиями. Внук писал ей из Лицея ("Сон"):

Ах! умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей.

Когда, в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И шепотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы...

В «Родословной моего героя» вновь звучит благодарной ей: Люблю от бабушки московской/ Я толки спутать о родне,/ О толстобрюхой старине.

Вошли в семейные предания встречи Пушкиных с Павлом I, которого Пушкины и гатчинские соратники называли "нашим романтическим Императором", а «гений брани» Наполеон - "русским Дон-Кихотом". Как-то поручик С.Л. Пушкин явился на бал без перчаток. Государь и спросил: «Отчего вы не танцуете?1 - Я потерял перчатки, Ваше Величество, - отвечал офицер. Царь снял свои перчатки и сказал с улыбкой: «Вот Вам мои». Потом взял молодого офицера под руку, подвел к даме и прибавил: - «А вот Вам и дама!».

При встрече в Юсуповом саду Александр I велел снять картуз с полуторагодовалого Саши Пушкина и пожурил няню за ее нерасторопность. Однажды Саша, разбуженный шумом, вышел к гостям в Новый год. Maть сказала: «Вот кто переступил через порог нового столетия! Вот кто в нем будет жить».

В доме все писали и читали стихи и пьесы, на домашние театры приглашались друзья и знакомые, словом, шла обычная московская жизнь просвещенной семьи. Ольга Сергеевна, сестра А.С. Пушкина, оставила «Воспоминания о детстве»: «Праздником для москвичей были посещения Государей. Десятилетний Пушкин вспоминал о встрече Александра I: "В 1810 году в первый раз увидел я Государя. Я стоял с народом на высоком крыльце Николы на Мясницкой. Народ, наполнявший все улицы, но которым должен он был проезжать, ожидал его нетерпеливо... Подъехав к церкви, он один перекрестился (из свиты), и по сему знаменью народ узнал своего Государя».

Александр Сергеевич Пушкин и Наталья Николаевна Гончарова с благословения родителей обвенчались 18 февраля 1830 года. Детей Александр Сергеевич звал по старшинству: "Машка, Сашка, Гришка. Наташка": их назвали в честь мамушки Марии Алексеевны, отца Александра Сергеевича, матери Натальи Николаевны. "Мое семейство умножается, - писал он Нащокину, - растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую". Детей воспитывали в духе старины: "Если родители будут преувеличивать в том смысле, что ребенок восчувствует свое значение. ЭТО будет зло, так как, быть, может, слишком забудут пятую заповедь, станут читать ее наоборот: почитай сына твоего и дочь твою". Крестными детей были родители, друзья, Государь. Дети, как и сам поэт, "заченшись" любимой им осенью. Все они долго жили и оставили многочисленное потомство.

Николай 1 взял Пушкина на службу Историографом Петра Великого. После кончины Пушкина последовала «Записка» Государя о милостях его семье: "1. Заплатить долги 2. Заложенное имение отца очистить от долга. 3. Вдове пенсион и дочерям по замужеству. 4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступлению на службу. 5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей «Единовременно10 т". Для исполнения "Указа" образовали Опеку. В 1841 году Опека положила: "На наем учителей, квартиры и прислуги для детей покойного А.С Пушкина сверх всемилостивейше пожалованных 6000 рублей ассигнациями, по 4000 рублей в год...".

Пушкин, прощаясь с «женкой», пожелал ей выйти замуж через два года. Это произошло через семь лет, когда подросли дети. Они свято берегли честь Пушкиных сохранили рукописи, письма и библиотеку, способствовали, благодаря Государю изданию его сочинений.

Мария Александровна окончила Екатерининский институт, стала фрейлиной императрицы. Зная тяжелое положение семьи младшей сестры Натальи, она уступила ей свою долю отцовских писем: при крайнем случае их можно было продать за большие деньги.

«Сашка рыжий» окончил вторую Петербургскую гимназию, с отличием Пажеский корпус. В войне 1877-1878 годов за освобождение Болгарии командовал тринадцатым Гусарским полком. Награжден золотой саблей с надписью «За храбрость» и орде-нОм Владимира IV степени с мечами и бантом, австрийскими, итальянскими и черно-горским орденами. Вышел в отставку генерал-лейтенантом. Библиотеку и архив отца передал в Румянцевский музей, способствовал сохранению вещей в квартире - музее на набережной Мойки. Вместе с женой и одиннадцатью детьми был на открытии памятника отцу Москве в 1880 году.

Григорий Александрович окончил Пажеский корпус, подполковник отдельного Гвардейского корпуса. Выйдя в отставку, получил титул статского надворного советника. Тридцать три года прожил в Михайловском, был почетным мировым судьей Опочецкого уезда, присяжным заседателем окружного суда, оставил о себе добрую память.

Младшая дочь Наталья Александровна была прекрасна как мать. Ее полюбил князь Николай Орлов, но его родители воспротивились их браку. Она неудачно вышла замуж, осталась с тремя детьми. В тяжелое время она сохранила письма отца и передала их в Румянцевский музей. Ее полюбил немецкий принц Николай Вильгельм Нассауский и она с детьми уехала к нему в Лондон. Она не могла иметь фамилию мужа; в жилах которого текла королевская кровь. Поэтому ей пожаловали титул графини Меренберг. Ее дочь стала женой внука Николая I. Кто тогда знал, что Пушкины потомки Рюрика, киевских и новгородских князей, что у Пушкина и Александра Ш будет праправнук Александр Ш не признал этот брак, дающий право на престол их наследникам...

На Руси даже немка Екатерина Великая сочиняла сказки внукам. Из пушкинской «Сказке о Царе Салтане», о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди узнают дети о том, что давным-давно Руси были цари и князья, купцы торговали со всем миром, что Добро побеждает Зло и оно не зло-памятно, о совершающихся чудесах. Три сестрицы, что «пряли поздно вечерком напоминают сестер Гончаровых, младшая из которых принесла Царю Салтану сына Гвидона. Царь был в походе, сесрицы-завистнииы бросили младшую с сыном в море Они спасаются, и попадают на пустынный остров. Князь спасает лебедь-птицу. Она дарит им город, напоминающий Кремль, превращается в красу-девицу, становится его женой.

Купцы пристают к острову Буяну, отвечают князю, что Торговали мы недаром Не-указанным товаром;/ А лежит нам путь далек: /Восвояси на Восток.

Неизвестно, что такое "неуказанный товар", но известно, что на Востоком правит его батюшка Царь Салтан. Князь превращается в комара, и плывет с купцами. Те передают Царю приглашение князя Гвидона. Его тетушки боятся неизвестности отговаривают его отца принять приглашение. Как полагается в сказках после третьего приглашения Царь плывет на остров Буян, встречает женушку, сына и невестку, и отправляются домой - «на Восток». А там, поется в песне Тютчева. Но Восток лишь заалет/Чарам гибельным конец.

* * *

Аксаковы пришли на Русь из Золотой Орды в XIV веке в конце правлении Узбека. При нем улус Джучи или Синюю Орду русские называли Золотой, а его Джанибеком Добрым. Митрополит Алексий Московский исцелил жену хана, три года как ослепшую. В честь этого чуда и заложили в Кремле Чудов монастырь: не одно же Зло несла Орда на Русь.

Силы Зла навалились на Орду с двух сторон. Климент VI объявил крестовый По-ход против Орды, осадившей Кафу - центр колоний крымских католиков. Джанибек погибнет в результате заговора. Орда распадалась. Серый кардинал темник Мамай, женатый на дочери хана, не был чингизидом, а потому не мог быть ханом Орды. Тимур поддержал хана Тохтамыша. Мамай бежал в Кафу. Запад решил «помочь» ему взять власть в Орде захватом Москвы. Дмитрий Донской разбил Мамая "Одним из приближенных Дмитрия, - пишет В.В. Кожинов, - был чингизид Серкиз, его сын Андрей Серкизов (погиб - Х.И.) командовал одним из шести русских полков". Памятником им стал московский храм «Покрова во Черкизово».

С этого времени стал заметным исход золотоордынцев на Русь. Среди них Державины, Карамзины, братья Киреевские, Самарины, Хомяковы, чингизиды Ермоловы и Давыдовы... Аксаковы получили удел под Новгородом. П.Д. Аксаков ушел в отставку полковником, II. И. Аксаков действительным статским советником, его сын, Михаил Николаевич - генерал-лейтенантом. Их наследником был Сергей Тимофеевич Аксаков.

Много общего между Аксаковым и Пушкиным. Первый в 10 лет уехал из Уфы в Казанскую гимназию, второй в 12 лет совершил путешествие из Москвы в Петербург для поступления в Лицей. Аксаков вслед за Державиным прославил гимназию, как Пушкина и Дельвиг Лицей. Затем был Казанский университет. Там и тут процветал не профессионализм, а либерализм, потому оба всю жизнь наверстывали упущенное самообразованием. Оба стали литераторами. Народными стали сказки Пушкина, «Аленький цветочек» Аксакова. Аксаков был цензором, Пушкин - автоцензором. Они были противниками свободы печати. Пушкин предрек: «Никакая власть, никакое правление не может устоять против всеразрушающего действия -типографического снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно". Сейчас этот "снаряд" в виде телевидения и компьютера поселился в домах, разрушая домашнее воспитание, и, главное, молитву.

Ко времени их встречи Пушкин называл Государя Павла «романтическим императором», увековечил в стихах Державина и Шишкова, назвал Аракчеева и Сперанского «гениями Блага и зла в преддверии 1812 гола». Аксаковы и Пушкины могли встретиться на освящении Казанского собора в 1811 году.

Накануне войны 1812 года Аксаков служил в качестве переводчика комиссии составления законов в Петербурге. Не по душе ему были реформы М.М. Сперанского, подрывавшие устои Самодержавия, как и Андрею Болконскому. Оба покинули Сперанского.

Аксакову по духу были гатчинские соратники Государя Павла. Среди них Аракчеев и Растопчин, основатели «Беседы о русском слове» Державин и его духовный отец адмирал Шишков. В это же время Александр Пушкин жил в доме братьев Тургеневых с дядей Василием Львовичем, слышал их полемику с членами "Беседы...», любопытно, что с обеих сторон были выходцы из Орды: Карамзин и Тургеневы, Державин и Аксаков.

Жуковский, сын турчанки Сальхи, окончил Пансион при университете. Формирование его мировоззрения, как и Карамзина, происходит среде масонов-просветителей И.П. Тургенева, И.В Лопухина директоров Пансиона. И кумирами были французские просветители, отправившие на гильотину короля и королеву. Жуковский вторил Василию Львовичу Пушкину: «Шишкова почитали суеверным, но умным раскольником в литературе; мнение его о языке то же, что религия раскольников, которые почитали Священные Книги более за то, что они старые, а старые ошибки предпочитают новым истинам, и тех, которые молятся не старым книгам, называют Богоотступниками. Таких раскольников надо побеждать. Карамзинисты, признавшие свое заблуждение, не-мало способствовали лишению душевности письма, отняв у людей такие слова как «мамушка» и «матушка», «Милостивый государь»... Прославятся заступники Православия. Державин с гениальной одой «Бог». Шишков и Аракчеев, боровшиеся с искажениями при переводе на светский язык Священных Писаний, князь Ширинский-Шихматов, ушедший в монастырь Отечественная война определила место и значение каждого. Статс-секретарь Государя - «Гения Зла» Сперанского сослали, Шишков заступил на его место. Он писал Манифесты от имени Государя, проникающие в душу народа и воинов. Либералы, как обычно, хулили его.

За Шишкова были митрополит Серафим и архимандрит Фотий, граф Аракчеев, С.Т. Аксаков. Пушкин увенчал его в «Евгении Онегине». «Втором послании цензору» 1824:

Обдумав, наконец, намеренья благие.

Министра честного наш добрый Царь избрал

Шишков уже наук правленье восприял.

Сей старец дорог нам: он блещет средь народа

Священной памятью двенадцатого года:

Один в толпе вельмож он Русских муз любил

Их, незамеченных, созвал, соединил. .

Карамзин поздравил Шишкова: «Милостивый Государь Александр Семенович всегда любили истинное просвещение и стараюсь распространять его вашими полезными трудами. Достойное достойному». Идею Шишкова что массовое распространение грамотности «принесло бы больше вреда, нежели пользы», любил повторять Гоголь и Тютчев «Воспоминаний о А.С. Шишкове» С.Т. Аксакова: «Много несправедливого, не-верного смешного и нелепого говорило об этом человеке злоязычие человеческое... с высокого и государственного секретаря, с которого он двигал духом России написанными Манифестами, - Шишков имел одну цель: общую пользу; но и для достижения этой святой цели никаких уступок он не делал. Никогда Шишков для себя ничего не искал, ни одному Царю не льстил; он искренне верил, что Цари от Бога, и был предан всею душой Царскому сану, благоволил пред ним. Шишков без всякого уважения мог поклониться в ноги природному Царю, но, стоя на коленях, он говорил: «Не делай этого. Государь, это нехорошо».

В декабре 1815 года в доме Державина прозвучали слова, ставшие достоянием литературной столицы, записанные Сергеем Тимофеевичем Аксаковым: «Скоро яви, свету второй Державин, это Пушкин, который уже в Лицее перещеголял писателей».

Этому предшествовали публичные переводные экзамены в Лицее 8 января 1815 года, собравшие именитых людей во главе с Державиным. «Державина - вспоминал о том Пушкин, - видел я только однажды. Державин был очень стар. Он был в мундире плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил... Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен по русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали: он преобразился. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хватили его стихи - он слушал с живостью необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочел мои «Воспоминая

в Царском Селе", стоя в двух шагах от Державина Я не в силах описать состояние души моей: когда дошел я и до стиха где упоминаю имя Державина, («Старик Державин нас заметил //И в гроб сходя благословил») голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом. Не помню, как я окончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении, он меня требовал, хотел меня обнять... Меня искали, но не нашли». Родители Александра дивились вниманием к их сыну Державина.

В селе Ново-Аксаково в Оренбуржье у Сергея Тимофеевича и Ольги Семеновны Заплатиной родились Константин - 1817, Григорий - 1918, а в селе Надеждино под Белебеем Иван - 1823. Она как и мать Пушкина, по материнской линии родом из эмиров, прямых потомков пророка Мухаммеда. Сергей Тимофеевич сам обучал детей. Аксаковы вернулись в Москву в 1826 году на коронацию Государя Николая I. Царь вызволил в Москву из Михайловского опального Пушкина. Пушкин читал переводы Аксакова, тот сочинения поэта. Аксаков стал цензором. О пользе цензуры Пушкин писал. "Борис Годунов" обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня Государь, но и свободе, дарованной им писателям России в такое время и при таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать".

Аксаковы заложили детям веру и любовь к Руси. Они восприняли призывы Государей Павла и Николая уважать традиции России, когда в обществе процветала западная мода на языки, литературу, одежду. Аксаковы носили бороды и крестьянское платье, им подражали поэты Кольцов, Николай Клюев и Сергей Есенин, писатель Лев Толстой.

Замечательны статьи Аксакова о Пушкине. «Борис Годунов»: «Сцена в монастыре между летописцем Пименом и иноком Григорием произвела глубокое впечатление на всех простотою, силою и гармонией стихов нерифмованного пятистопного ямба. Не было человека, который бы на восхищался этой сценой». В 1830 году он опубликовал «Письмо к издателю «Московского вестника» «О значении поэзии Пушкина», в котором писал:«....Всегда уважая необыкновенный талант А.С. Пушкина и восхищаясь его прелестными стихами, с неудовольствием читывал я преувеличенные, безусловные и даже смешные похвалы ему в «Сыне отечества», в «Северной пчеле» и особенно в «Московском телеграфе». Пушкина не разбирали, не хватили даже, а обожали и предавали анафеме всех варваров, дерзавших восхищаться не всеми его произведениями и находивших в прекрасных стихотворениях его - недостатки!.. Называя Байрона первым поэтом человечества своего века, «Телеграф» не обинуясь говаривал: Байрон, Пушкин и пр. И что ж теперь?.. Если неумеренные похвалы возбуждали в людях умеренных, какое же негодование должны произвести в них явные притязания оскорбить, унизить всякими, даже литературными средствами, того же самого поэта, перед которым раболепные журналы весьма недавно пресмыкались во прахе? Он один имеет такого рода достоинство, какого не имел еще ни один русский поэт-стихотворец: силу и точность в изображении не только видимых предметов, но и мгновенных движений души человеческой, свою особую чувствительность, сопровождаемую горькою усмешкою. Многие стихи ею, огненными чертами врезанные в душу читателей, сделались народным достоянием...».

В том же году Аксаков напишет: «Пушкин, не зная лично меня, и не зная, кто написал эту статейку, он сказал один раз в моем присутствии: «Никто еще, никогда не говаривал обо мне, то есть о моем даровании, так верно, как говорит в последнем номере «Московского вестника», какой-то неизвестный барин».

То была критика, нашедшая отклик в душе Пушкина, как аксаковское описание «Бурана», использованное им в «Капитанской дочке», Львом Толстым в «Метели». Пушкин в статье о «Юрии Милославском» Загоскина, приведя некоторые языковые и идиотические погрешности, упомянул о статье Аксакова: «Но сии мелкие погрешности и другие замеченные в 1-м № «Московского вестника» не могут повредить блистательному, вполне заслуженному успеху «Юрия Мирославского». Аксаковы глубоко переживали гибель Пушкина, переживали за его сирот, тех, кто не смог пережить утерю. «В 1837 году погиб Пушкин, - пишет Сергей Тимофеевич, - Гоголь сделался болен и духом и телом, по моему мнению, он уже никогда не выздоравливал совершенно и что смерть Пушкина была единственно причиной всех болезненных явлений его духа, вследствие которого он задавал себе неразрешимые вопросы, на которые великий талант его не дал ответа...». Аксаков напишет еще "Семейную хронику", "Детские годы Багрова-внука», оставит бесценные дневники.

Константин Сергеевич Аксаков окончил Московский университет в 1838 году. Он и Катков отойдут от либеральною кружка Станкевича (иных в университете не водилось), куда входили Белинский, Боткин, Герцен, Корш, Тургенев... Либералы сотрясали души молодежи крепостным правом. Славянофил К.С. Аксаков посвятил себя служению Отечеству, подал знаменитую "Записка" Александру II с изложением взглядов на русский народ и отношение к государству, накануне отмены крепостного права

Иван Сергеевич Аксаков окончил Петербургское училище правоведения. Велика роль Ивана Аксакова в освободительной борьбе в Болгарии, Сербии, Черногории от турецких поработителей. Московский комитет под его руководством собирал денежные средства оружие, формировал отряды добровольцев. Был издателем газет и журналов: «Парус», «Русская Беседа», «День», «Москва», "Русь". Вместе с братом Константином и с Ю.Ф. Самариным он представлял так называемых «младших» славянофилов. Его «Биография Федора Ивановича Тютчева» вдохновила В.В. Кожинова на продолжение этой темы в книге: «Тютчев» и «Пророк в своем отечестве Федор Тютчев».

И.С. Аксаков был членом Комитета по установке памятника Пушкину. В январе 1872 года в Москве собрались представители Комитета, чтобы «сообразить, в каком именно пункте Москвы приличнее всего воздвигнуть памятник» и встретиться «по этому вопросу с наиболее интересующимися делом местными жителями»: «И.С. Аксаков. П.Й. Бартенев, К.К. Грог, М.Н. Катков. И.А. Лямин. П.И. Миллер, М.П. Погодин и Ю.Ф. Самарин1.

Ивана Сергеевича не стало за два дня до 50-летия со дня кончины А.С. Пушкина Александр III направил соболезнование его супруге: «Императрица и Я душевным прискорбием узнали о внезапной смерти вашего мужа, которого уважали как честного человека и преданного русским интересам. Дай Бог вам сил перенести эту сердечную потерю».

Всему миру известны Пушкинский дом РАН в Петербурге, возглавляемый пушкинистом Н. Скатовым, музеи его имени в Москве, Михайловском и др. Не менее притягивает к себе и Мемориальный дом-музей Сергея Тимофеевича Аксакова в Уфе, на крутом берегу Белой. Там же располагается Аксаковский фонд. Он осуществляет Аксаковскую программу Международного фонда славянской письменности и культуры, проводит Аксаковские праздники. С 1996 года Президентом республики Башкортостан, Союзом писателей Башкорстана, Союзом писателей России, Международным Славяне фон-дом учреждена Всероссийская литературная премия имени С.Т. Аксакова лауреатами стали «певец крестьянства» Василий Белов, Валентин Распутин, Валер Ганичев, Михаил Чванов.

Соболевская С.Л.,

Искусствовед, руководитель программы «Встреча культур» БФ РФК, Уфа

ЧУДО МАТЕРИНСКОГО БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Чудотворная икона - понятие, идущее из глубины веков. Не обошел его вниманием и С.Т. Аксаков, рассказав в автобиографических повестях о чудесах, явленных через особо чтимые иконы Богородицы.

Владимир Солоухин в 1970-х годах в очерке «Аксаковские места» рассказал о вопиющем варварстве: в селе Ново-Аксаково Оренбургской области было осквернено святое место. Некогда там находился целостный архитектурный ансамбль: прекрасная каменная церковь во имя иконы Божией Матери «Знамение», празднуемой 27 ноября (по ст. ст.), построенная, как известно из «Семейной хроники», отцом писателя, часовня и фамильный склеп.

Обет возвести Знаменскую церковь дал еще дед писателя - Степан Михайлович Аксаков в те времена, когда переселялся из Симбирской губернии со своим семейством и крепостными крестьянами в «неизвестную басурманскую сторону», на «простор и приволье берегов Бугуруслана» С первого камня новоселившуюся деревню назвали Знаменской, но позднее это название осталось только в деловых актах, а крестьяне и все окружающие соседи стали звать деревеньку Новым Аксаково по прозванию барина и в память Старого Аксаково Симбирской губернии. До постройки церкви главной святыней имения Аксаковых была икона во имя Божией Матери «Знамение». Хранилась она в господском доме, и без нее не проходило ни одно значительное событие.

В очерке Солоухин писал, каким леденящим ужасом наполнилась его душа, когда он узнал, что церковь уничтожена, а на месте склепа с могилами родителей С.Т. Аксакова зияет яма для сбора мусора. К счастью, надмогильные камни сохранились, вот только надписи на них стерлись. Так на памятнике Марии Николаевне Аксаковой (урожденной Зубовой) читались лишь число и месяц рождения «января 7 дня».

Знал бы Владимир Алексеевич, какую бесценную услугу оказывает аксаковедам, публикуя эту дату! Дело в том, что подлинные метрические свидетельства Марии Николаевны не найдены и дата ее рождения вызывает споры. В повести «Детские годы Багрова-внука» указано другое число - 6 января, которое, как подчеркивает автор, было в то же время праздником Крещения. Но ведь и речь в повести идет о другом человеке - литературной героине Софье Николаевне Багровой, урожденной Зубиной. Изменена, как видим, даже девичья фамилия матери. Изменена и подлинная дата рождения, - и не случайно - она перенесена на Крещение - один из главных церковных праздников, особо почитаемых в народе. Изменив дату рождения, Аксаков возложил на свою героиню особую миссию - нести духовный свет.

Просветительница по образованию, по складу ума и кругу общения, Софья Николаевна хранила в душе заветы русской старины, привитые ей матерью, Верой Ивановной Кандалинцовой, бывшей «из купеческого звания». Благочестиво и богобоязненно было уфимское купечество, строго соблюдало оно весь круг церковных обрядов (что хорошо известно из «Воспоминаний» М.В. Нестерова). Маленькая Сонечка наследовала религиозную культуру от матери, но рано оборвалась их духовная связь: в 12 лет девочка осталась сиротой. Умирая, мать благословила дочь иконой Смоленской Божией Матери, препоручая свое дитя «теплой заступнице мира холодного».

Вскоре отец Сонечки женился на молодой и властной женщине А.П. Рычковой, сделавшей жизнь падчерицы невыносимой до такой степени, что она была близка к самоубийству. Тут-то и проявилась чудотворная сила иконы: «...Решившись прекратить невыносимую жизнь, бедная девушка захотела в последний раз помолиться в своей каморке на чердаке перед образом Смоленской Божией Матери... Она упала перед иконой, и, проливая ручьи горьких слез, приникла лицом к грязному полу. Страдания лишили ее чувств на несколько минут, и она как будто забылась; очнувшись, она встала и видит, что перед образом теплится свеча, которая была потушена ею накануне; страдалица вскрикнула от изумления и невольного страха, но скоро, признав в этом явлении чудо всемогущества Божьего, она ободрилась, почувствовала неизвестные ей до тех пор спокойствие и силу и твердо решилась страдать, терпеть и жить».

Неоценимую помощь икона как материнское благословение оказала сироте, когда пришла пора решать вопрос о замужестве - «этот великий, - как пишет Аксаков, - роковой вопрос для всякой девушки». Сватовство страстно влюбленного в нее молодого человека, бывшего далеко не ровней ей по воспитанию, образованию и общественному положению, поставило в тупик. Ее охватило «невыразимое смятение тоски, страшное сознание, что ум ничего придумать и решить не может, что для него становится все час от часу темнее - обратили ее душу к молитве. Она побежала в свою комнату молиться и просить света разума свыше, бросилась на колени перед образом Смоленской Божией матери, некогда чудным знамением озарившей и указавшей ей путь жизни, она молилась долго, плакала горючими слезами и мало-помалу почувствовала какое-то облегчение, какую-то силу, способность к решимости, хотя и не знала еще, на что она решится, это чувство было уже отрадно ей».

И в дальнейшем, став невестой и обручившись, постоянно испытывала Сонечка муки одиночества, отсутствие разумного и сердечного советчика, которому можно было бы вполне доверить размышления о своей будущей судьбе. И вновь помогало материнское благословение: «Не один раз приходила она в отчаяние, снимала с руки обручальное кольцо, кладя его перед образом Смоленской Божией Матери, и долго молилась, обливаясь слезами, прося просветить ее слабый ум. Так поступала она, что мы уже знаем, во всех трудных обстоятельствах своей жизни. После молитвы Софья Николаевна чувствовала себя как-то бодрее и спокойнее, принимала это чувство за указание свыше, надевала обручальное кольцо и выходила в гостиную к своему жениху спокойная и веселая».

Чем ближе к свадьбе, тем чаще заветное колечко снимается с руки, тем жарче молитвы. Любопытно, что история со сниманием обручального кольца накануне свадьбы повторилась позднее с ее дочерью Надеждой, любимой сестренкой Сергея Тимофеевича, которая рассказала об этом в своей повести «Наташа». Молодая девушка, просватанная также за горячо любившего человека, в отличие от матери, ни сочувствием, ни состраданием к нему не прониклась, долгой молитвой и размышлениями себя не утруждала, а как капризное дитя, снимала кольцо с руки и клала его перед женихом уверяя, что «я Вас не люблю и никогда любить не буду; никакая Ваша любовь, никакие пожертвования не обратят к Вам моего сердца. Не губите себя, ни ту, которую вы любите. Это будет знак истинной Вашей любви».

Поначалу жених пытался обратить все в шутку, говоря, что «колечко озябло», и невеста, повинуясь взгляду матери, нехотя одевала его вновь; через некоторое время, видя совершенное отвращение невесты, он разорвал помолвку.

По неисповедимому промыслу Божию, сын С.Т. Аксакова Григорий в свое время влюбился в дочь некогда отвергнутого жениха своей тетушки Софью Александровну Шишкову. Просвещенные родственники не захотели повторять печальную повесть о Ромео и Джульетте: дети их примирили. Родившаяся от этого брака девочка Оля и стала той самой знаменитой «аксаковской внучкой», благодаря которой появились на свет повесть «Детские годы Багрова-внука»и приложение к ней - сказка «Аленький цветочек», прославляющая чудо самоотверженной женской любви.

Но вернемся к Софье Николаевне: самоотверженность была у нее в крови. В своих думах о замужестве она принимала во внимание не только порывы девичьего сердца, но и судьбы окружавших ее людей: прикованного параличом к постели отца, мечтавшего видеть свою Сонечку пристроенной за хорошим человеком, беззаветно любившего ее жениха и его родителей, давших благословение на брак. Свадьба состоялась, хотя мысли о ее разрыве мелькали в воображении невесты вплоть до самого венца: « ...Целая жизнь, долгая жизнь с мужем-неровней, которого она при всей своей любви не может уважать, беспрестанное столкновение совсем различных понятий, противоположных свойств, наконец, частое непонимание друг друга и сомнение в успехе, сомнение в собственных силах, спокойной твердости, столько чуждой ее нраву, впервые представилось ей в своей поразительной истине и ужаснуло бедную девушку!.. Но что же делать? Неужели разорвать свадьбу перед самым венцом?.. Нет, не бывать такому! Бог поможет мне, Смоленская Божия Матерь будет моей заступницей и подаст мне силы обуздать мой вспыльчивый нрав...»

Венчание проходило в церкви Успения Божией Матери в Уфе, где впервые будущий муж увидел красавицу Софью Николаевну, и она обворожила его мягкое сердце. Одной из икон этой церкви, а именно Иверской Божией Матери, суждено будет чудесным образом исцелять смертельные недуги молодой женщины после замужества на трудной, как окажется впоследствии, стезе материнства, но до этого молодая женщина, соблюдая старинный обряд, примет благословение в Багрово.

Торжественно встретит свадебный поезд молодых все население деревни, и стар и млад, без сословных предрассудков. «Едут, едут! - раздалось по всему дому, и вся дворня, а вскоре и все крестьяне сбежались на широкий господский двор, а молодежь и ребятишки побежали навстречу. Старики Багровы со всем семейством вышли на крыльцо; один держал образ Знамения Божьей матери, а другая - каравай хлеба с серебряной солонкой. Золовки и два зятя стояли около них. Экипаж подкатил к крыльцу, молодые вышли, упали старикам в ноги, приняли их благословение и расцеловались с ними и со всеми их окружающими...».

Иконы, почитавшиеся в аксаковской семье, восходят к двум заглавным типам Богородичного цикла Смоленская и Иверская по композиции близки к «Одигитрии», что в переводе означает «Путеводительница». Икона Богородицы «Знамение» восходит к типу «Оранта», что значит «Молящаяся». Третий тип - «Умиление» - в повестях Аксакова отсутствует, но в Мемориальном музее писателя такая икона есть: это подарок Владыки Никона в честь 230-летнего юбилея Марии Николаевны, торжественно отмеченного в праздник Крещения Господня.

ДАР ВРАЧЕВАНИЯ МАРИИ АКСАКОВОЙ

В 1780-х годах в Уфу, входившую тогда в состав Оренбургской губернии, приехал путешественник граф Мантейфель. Осмотрев достопримечательности, пожелал он познакомиться с главой тогдашней администрации Уфы, Товарищем наместника Оренбургской губернии Николаем Семеновичем Зубовым. С удивлением граф узнал, что Товарищ наместника уже давно прикован к постели тяжелой болезнью, а обязанности главы канцелярии выполняет его семнадцатилетняя дочь Мария Николаевна. Она принимает всех представителей власти, чиновников и городских жителей, ведет с ними переговоры, пишет письма и деловые бумаги. Еще больше удивился граф, когда узнал, что эта молодая девушка попечительно заботится о младших братьях и сестрах, осиротевших после смерти мачехи, а также усердно ухаживает за больным отцом, составляя ему лекарства по медицинским книгам. Граф поспешил познакомиться с уфимской красавицей, и в знак особого уважения и признания ее талантов преподнес ей бесценный дар - «Домашний лечебник», сочинение в пяти томах доктора Бухана.

Для Марьи Николаевны лечебник становится другом и советником на многие годы. Изучив его внимательно, она почувствовала нравственную потребность облегчать страдания больным, уверовала в свои способности к врачеванию. С помощью знаний, почерпнутых из лечебника, она ухаживала за отцом, спасла от неминуемой смерти сына (будущего писателя Сергея Тимофеевича Аксакова). Переехав на постоянное место жительства в дерев-ню Ново-Аксаково, она завела домашнюю аптеку, лечила своих и чужих, и поэтому немало больных съезжалось к ней из окружных деревень. Лечебник помогал ей поддерживать собственное здоровье.

В своих автобиографических повестях С.Т. Аксаков немало страниц уделил дару врачевания собственной матери, основанному не только на медицинских познаниях, но и на сострадании ближним.

В 1894 году в журнале «Русский архив» (книга III, №8) были опубликованы подлинные письма Тимофея Степановича и Марьи Николаевны Аксаковых, которые содержат бесценный материал для аксаковедов. В том числе там много сведений о состоянии медицины того времени. Письма датированы 1818-19 годами. В это время родители С.Т. Аксакова жили в Москве, приехав туда для излечения младшей дочери Софьи и определения на службу младшего сына Аркадия. Они регулярно переписывались с оставшимися в Ново-Аксаково сыном Сергеем и его женой Ольгой Семеновной, причем подписывались весьма демократично: Тимофей Аксаков и Марья Аксакова. Мы предлагаем вашему вниманию небольшие фрагменты писем Марьи Аксаковой, позволяющие глубже и разносторонне раскрыть образ этой незаурядной женщины.

Прививка оспы

Первое письмо отослано с дороги, и в нем все мысли о покинутых детях и внуках:

Девятый день, как мы выехали из Аксакова и только еще во Владимире. Вчера приехали ночью. Сердце мое разрывается, не знавши ничего о вас, дражайшие мои детушки, Сереженька и Ольга Семеновна. Уладились ли вы с кормилицами? По счету моему и Репьевские бабы должны уже приехать к вам, и воспа привезена. Молю Господа, чтобы Машинъка так хорошо перенесла, как маленький мой друг Константин. Бога ради, подробнее, как можно подробнее, пишите ко мне о них, милые друзья мои. (Владимир, 16 июня 1818года).

В те времена оспа была бичом народонаследия; она косила многие тысячи и на всю жизнь уродовала тех, кому посчастливилось выжить. Прививки вызывали ничуть не меньший страх и были прозваны в народе «когтем дьявола». Перелом в отношении к прививкам наступил в 1768 году, когда императрица Екатерина II привила оспу себе и сыну своему Павлу. Кроме того, она сочинила сказку «Царевич Фивей», где приписала прививке оспы не только избавление от болезней, но и чудесное обретение «любопытства и охоты к познанию всего», то есть горячего желания учиться. Разумеется, не многие родители и в те времена, и значительно позже добровольно последовали монаршему примеру, а только самые образованные и отважные. Как мы видим, среди них была и Марья Николаевна Аксакова.

Поиски кормилицы

Прививка оспы прошла благополучно, а история с выбором кормилицы имела длительное продолжение. В следующем же письме, уже из Москвы, Марья Николаевна рассказывает, как советовалась с московскими врачами по этому поводу, на что один из них, Рихтер, поведал ей занимательную историю о том, как участвовал в выборе кормилицы для рожденного в Москве 17 апреля 1818 года царского дитя - будущего государя-императора Александра II:

Как трудно найти настоящую кормилицу - опишу вам, что Рихтер сказывал. Было привезено избранных здоровых 80 баб для царского дитяти. Рихтер с двумя докторами и с двумя еще акушерками - и разумеется не по-нашему - разбирали; нашлось годных три. Взяли из трех лучшую, присадили; к ней приехала мать, которую допустили видеться с нею, наговорила ей столько страхов быть кормилицею и напоследок сказала, что ей отрубят голову, ежели царское дитя умрет. Та зачала выть, плакать, не есть. Ее тотчас сменили, дали сто рублей и выслали; приставили вторую, а третья поехала на подставу на случай непредвиденный в дороге. Награждение, по выкормлении сроку, десять тысяч рублей и каменный дом. Пища - все, что она еда, ничто не переменили: квас, огурцы, капусту, щи, - словом все, что она ела дома. Разумеется, что все теперь лучшее, но все простое: солонины, никаких жирных, сдобных кушаньев не давали; ни чаю, ни кофе ничего не пила. Бога ради, уведомьте меня, какую возьмете кормилицу, и долго ли Косточку кормить намерены? (Москва, 27 июня 1818 года).

Через две недели, в ответ на полученное письмо, разговор снова зашел о кормилице.

С совершенным прискорбием вижу, что опять у вас пошли расстройки с деточками. Выбор кормилиц есть дело претрудное и опасное; вы прочли уже, что из 80-ти сколько можно было избрать, и ведь здоровье для всех равно младенцев надобно. (Москва, 11 июля 1818 года).

Вновь и вновь она советуется с докторами, и те в один голос предлагают прекратить грудное кормление Константина. Однако молодые отважились на это почти через полгода. Как только бабушка получает об этом известие, тотчас же посылает свои рекомендации по кормлению внука.

Молока Костинъке не давать совсем, оно и грудное ему впрок не шло. Пища его должна быть мясная, супы, жареное, говядину сосать сочную, но не жирную, изредка желтки, в неделю раза два по яичку. С постным чаем сухариков или лучше гренков против печки высушивать тоненьких, вина давать раза два понемногу, заставлять или заманивать его больше бегать, мыть через день в теплой воде. Вот, други мои, что советуют делать с моим Костинъкой. Друг ваш Марья Аксакова. (Москва, 13 февраля 1818 года).

Интересно, что в аксаковской повести «Детские годы Багрова-внука» образ кормилицы необычайно привлекателен. Это была господская крестьянка, которая очень полюбила своего молочного сынка Сереженьку. Долгое время, уже оставив кормление, она приходила в господский дом издалека, чтобы полюбоваться на него.

Медицинские знаменитости

Сразу же по приезде в Москву Марья Николаевна познакомилась с Мудровым, медицинской знаменитостью того времени. Имя-отчество его не называется, как и упомянутого выше доктора Рихтера. Этой чести был удостоен только Андрей Михайлович Клоус, преподаватель повивального искусства Московского Воспитательного дома. Некогда он жил в Уфе, имел там медицинскую практику и был коротко знаком с супругами Аксаковыми, о чем подробно рассказывается на страницах «Семейной хроники». Клоус, по всей вероятности, и посоветовал своим давним друзьям обратится к Мудрову.

По письмам видно, как много надежд возлагалось на общение со знаменитым доктором. Марья Николаевна мечтала не только вылечить младшую дочь Сонечку, страдавшую нервными припадками, но и получить консультации о лечении остальных детей и внуков, а также разузнать о новых медицинских средствах по лечению своих заболеваний. Это-то, последнее, удалось более всего: Мудров нашел у нее болезнь сердца и, узнав, что больная владеет навыками самолечения по домашнему лечебнику Бухана, посоветовал достать медицинскую новинку, сочинение, имевшее необыкновенно длинное название: «О болезнях сердца от продолжительных печалей, несчастных в жизни происшествие, от приключений душу потрясающих», где сказано: «Повреждения сердца не могут быть исправлены, но нужно знать их причины, дабы быть в состоянии правильно судить о таковом положении и доставлять страждущим хоть некоторые облегчения; в противном случае внезапная скоропостижная смерть последует. Известны также органические уклонения сей весьма важной внутренности, каковы суть уменьшения или увеличения существа его, перемещения или сдвинутия от потрясенцев душевных сердца в правую его полость и следующие за сим одностороннее онемение тела и смерть».

Напечатано сие сочинение было в книге «Академические чтения о хронических болезнях». Достать ее в Москве не было никакой возможности, так что пришлось делать заказ в Петербург.

Приглашая Мудрова к Сонечке, Аксаковы ждали чуда моментального выздоровления. Но он первоначально только присматривался к больной, объясняя, что такова его метода. Затем прописал лекарства, которые оказались неэффективными. От письма к письму видно, как дальнейшее знакомство с ним все больше и больше разочаровывало.

Лекарства Софье дает г. Мудров весьма недеятельные. Конечно, ей получше; но нет того, чтоб совершенно она была здорова, и видно, что ожидать этого - от милости Господней, а не от врачей; и время, может быть, все переменит... Ездит Мудров дня через два, а иногда через три: говорит, что лекарство менять часто не годится. Мудров так занят и так разбогател, что на 10 рублей не весьма приятно взирает; но я решилась более не давать. А случилось один день ей дурно, то я сыскать его не могла: пировал в Лафертовском, там и спал. Иной день до обеда спит, и у него человек 20 слуг дожидаются стоят, дабы просить к отчаянно больным. (Москва, 31 июля 1818 года).

В августе из Петербурга навестить отца и мать приезжает старшая дочь Надежда Тимофеевна Карташевская с сыном Сашей, которому нездоровится. Молодая женщина сама едет к Мудрову за помощью и приходит в ужас от увиденного:

У него и свои дети столько расслабленные, что Надежда, быв у них, ужаснулась: по третьему году девочка с месяц как пошла и чуть жива, мальчик с вывихнутой ногой и едва жив; то не лучше ли наши средства? Софье моей нимало помог, и так возвращаюсь с тем же, с чем и приехала. (14 августа 1818 года).

Пришлось Марье Николаевне обратится к Рихтеру. Тот, познакомившись с больной, велел оставить все на натуру (то есть на здоровые силы растущего организма), надо-де только ничем ее не волновать. «Но возможно ли это?» - сокрушается мать и невольно восклицает: «Видно, это истинно сказано, что нервные болезни есть бич врачебной науки». И все же Рихтер дал возможность Марье Николаевне увидеть настоящее чудо медицины, которого так жаждала ее душа:

Мне Рихтер рассказывал подробно, он магнетизировал графиню Разумовскую; она месяца три была в постели от потери мужа, три недели слишком не ела, дошла до совершенной крайности, конвульсии были во всем теле, словом, здесь был консилиум, но все было тщетно: она была без сякой надежды, все отреклись врачи. Я, говорит Рихтер, предложил всем, чтобы ее магнетизировать, все были противу меня: но я настоял, и так в 6 дней утешилась рвота, конвульсии, и в 4 недели здоровье до того восстановилось, что она поехала в Петербург, и с ней наш знаменитый доктор поехал ее провожать. Графиня заплатила ему 20 тысяч рублей. Вот, мои други, какие чудесные лечения, да какие же и лета! Ей 50 лет, натура ослабевшая, и тут помогло сие чудесное лечение.

Домашняя педагогика

Капризен был в детстве Константин Аксаков, так что у родителей руки опускались. И вновь выручала многоопытная бабушка, у которой дар врачевания тесно переплетался с педагогическим даром. Получая письма с жалобами на внука, она поначалу просила родителей набраться терпения:

Косточка мой капризен: когда же умные бывают слишком покорны? Господь с ним. Вырастет - не будет таков. Отец его был весьма упрям; но дай Господи, чтобы он был таким. (Москва, 23 декабря 1818 года).

Видя, что долгосрочные прогнозы положения не спасают, решилась Марья Николаевна дать своим детям серьезные педагогические наставления. Начала она издалека: похвалила за откровенность в письмах, чтение которых скрашивает ей жизнь.

Описания ваши, други мои, о деточках наших составляет утеху жизни моей. Читаю и перечитываю письма ваши по нескольку раз на день; вечером они, при засыпании моем, вместо книги утешительной успокаивают дух мой. Только дам вам совет мой, как истинный друг ваш и мать: управлять умненько нужно капризным умишкой, как пишешь ты, мой друг Сереженька, Косточкиным.

Первое правило, по-моему, чтобы не исполнять всякое его желание и не горевать о том, что он поплачет о том. Это будет в великую ему пользу в будущее время, и никогда не давать ему любимой вещи в то время, когда он упрямится и просит ее; хотя бы, Бог знает, как он о сем плакал, не давать. Покорите непременно его властью вашей, и уже пора это начинать, особенно же потому, что разум его слишком превзошел его возраст; с ним надобно действовать, как с пятилетним, по его особенно памяти. Я знаю, что милый друг мой, дражайшая Ольга Семеновна, лучше моего все придумает; но она менее имеет опытов и, может быть, слишком любит много, отчего не в состоянии делать такие насилия нраву Косточкину, - тогда отец во всем смыслит. Отец разумный должен выполнить все, но не вспыльчивостью, а ровным управлением воли детей. Вот мне не нравится то, зачем его закачивать? Дитя не должен иметь таких прихотей, которые ему напоследок обратятся в великое горе; всегда он должен быть положен прямо в кроватку: ежели истинно хочет спать, уснет без всех пособий, когда здоров. Потом еще одно слово, дражайший мой Сереженька! Ты говоришь, что нельзя его обмануть ни в чем, нельзя большой кусок сахару подменить маленьким. Этого и делать не надобно, а надобно, чтобы воля ваша была для них закон. Ежели он хочет иметь кусок большой и с капризами его требует, тогда взять маленький и сказать: «Вот я хочу, чтобы ты этот взял»; не хочет, заплачет - не давать, чтоб он везде видел вашу волю, а не свою. Тогда будет таков же как ты, дражайший сын мой; разольет счастье на вас, своих родителей, и более будет любить, нежели родителей слабых, которые покоряются воле его. Я не знаю, еще не видела в 50-летней жизни моей, чтобы дети, воспитанные без власти, побили совершенно своих родителей. Не посетуйте на меня, что я для нового года даю вам дружеские наставления. Поводом к ним были ваши слова, дражайшая моя, милая умница Ольга Семеновна, в последнем письме вашем, где вы говорите: «Вот вам описание о вашем любимце, милая моя; уверена, что при вас он не был таков капризен». Нет, друг мой сердечный, это дело родителей, а не бабушки отваживать от капризов. Но что говорить! Он, моя лапочка, все способен впечатлетъ на умном сердечке своем. А ежели будет иметь капризы, то что будет вина ваша, а не его: на нем теперь что хочешь печатай, лишь бы печать была хороша, в чем и не сомневаюсь. Когда вы сами сына своего так воспитаете, чтобы он был сам себе в тягость. Когда он крошечка был еще при моем отъезде, ничего не говорил и не понимал, мною и тогда история о сахаре и сахарнице всякий день им была вспоминаема, и он, милое мое бесценное сокровище, не смел брать сам сахар. Все будет хорошо, дал бы Господь здоровья. Восхищаюсь, что Машечка зачинает ходить. Дай Бог, чтобы была хорошенькая: не худо это девочке, и Косточку представляю с разумными проницательными глазками, с внимательной физиономией.

Едва успела отослать бабушка это письмо, как получила известие о том, что внук отчаянно заболел. Как корила себя Марья Николаевна за свои педагогические рецепты, как мучилась раскаянием; «... а я, проклятая, даю еще советы, как его, моего лапиньку, не надобно нежить, а он все болен, и я не знаю ничего за тысячу верст от вас, каково это сердцу моему?»

И полетело в Ново-Аксаково письмо с заклинанием:

«Други мои, руководствуйтесь Буханном, по нему лечите его и Отец Небесный поможет нам».

Приращение семейства

У Марьи Николаевны и Тимофея Степановича было шестеро детей. К тому времени, о котором идет речь, двое из них имели уже собственные семьи, в которых непрерывно шло приращение потомства. Ольга Семеновна, рано потерявшая мать, постоянно искала помощи у многоопытной свекрови и получала ее.

Душою моею скорблю, что вы, милая и любезная моя Ольга Семеновна, нездоровы. Ознобы означают беременность; у меня есть книга славная: там говорят, что иная беременность до исхода имеет ознобы, и ничего худого от сего не случается, мучительные вагин злые спазмы! Сколько раз я говорила о них с Мудровым, говорит: Что я скажу заочно», - а кажется это истерический припадок. (Москва, 17 июля 1818 года).

Болезненное состояние невестки постоянно тревожило воображение свекрови, навевая пророческие сны:

Настанет время родин ваших, дражайшая моя Ольга Семеновна. Моления мои ко Господу непрестанные о вас, мои дражайшие; сны вижу прекрасные и сегодня видела, будто вы прекрасную белую булку подаете Сереженьке; видно, девочку родите. Да будет воля Господа Бога нашего с нами от ныне и до века! Он знает, что назначает нам чадам своим. И девочка иногда более будет счастлива, чем сын; а мне кажется родители только и должны думать о их счастье, а не о своем. (Москва, февраль 1819 года).

Действительно, вскоре семейство Аксаковых пополнилось еще одной девочка рождение которой разочаровало отца.

Сейчас получила письмо ваше, дражайшие мои дети. Оно исполнило душу мою совершенною радостью, что вы, милый друг мой, дражайшая моя Ольга Семеновн выздоравливаете благополучно. Как не любить мне Верочку за ее разумное явление на свет? Она маменьку свою не измучила и тем самым и папеньку своего успокоила и меня обрадовала неизреченно. Но Косточка, вижу, что не совершенно здоров: лето должно с помощью Бога нашего поправить его совершенно. Кормить вам самим, мой друг Ольг Семеновна, трудно будет, разве вы будете по нынешней методе начинать кормит Верочку после шести недель сухарями, обливая их чаем, а потом снятым молоком. Здесь и в Петербурге врачи дают сей совет. Новорожденная будет богата, что родилась в сорочке; почему же мой друг сердечный Сереженька и не восхищается, что Господь дал дочь. Все дети: для них самих больше хлопот в мире. (Москва. 4марта, 1819 года).

Несколькими месяцами раньше в Петербурге у четы Карташевских также родилась девочка, которую в честь бабушки назвали Марией. Всего же, как явствует из книги Г.Ф. и З.И. Гудковых «С.Т. Аксаков. Семья и окружение», у Тимофея Степановича и Mapии Николаевны было более тридцати внуков.

Послесловие

В Мемориальном доме-музее С.Т.Аксакова хранится одна из частей легендарного лечебника Бухана. В дар музею ее преподнес потомственный врач Виктор Михайлов Соколов. Он является троюродным трижды праправнуком Аксакова. В его семье жена, дочь и внук выбрали медицину своей профессией.

Кстати, полное название лечебника довольно объемно, но прочтите его внимательно, и вы увидите - там кратко и лаконично изложена вся программа оздоровления не только отдельного организма, но и общества. Именно о таком оздоровлении и мечтали просветители второй половины XVH1 века: «Полный и всеобщий домашний лечебник, сочиненный как для предохранения здравия надежнейшими средствами, так и для пользования болезней всякого рода, с показанием причин, разнопознавательных признаков, гнезда, оборота, усилия и исхода оных: также лекаре как повсюду перед глазами нашими находящихся, так и продаваемых в Аптеках) наименование оных как Российскими, так и латинскими словами; доброты времен употребления, количества и образа приема и других нужных обстоятельств в поли всякого человека, какого бы он ни был состояния и рода жизни и в каких бы ни находился болезнях»

Григорьева Т.А.,

младший научный сотрудник Аксаковского музея РБ, Уфа

СТУДЕНЧЕСКИЕ УВЛЕЧЕНИЯ С.Т. АКСАКОВА

Творческий путь С.Т. Аксакова - одно из самых сложных явлений в истории русской литературы. Ранний период творчества Аксакова это начало постепенного формирования Аксакова как крупного русского писателя.

Юность его протекала в первое десятилетие XIX века в Казани. Во время учебы в Казанской гимназии и Казанском университете у Аксакова пробудился интерес к литературе, искусству, все больше определялся гуманитарный настрой его ума. Одни из любимых увлечений Аксакова были литература и театр.

Аксаков отводил чтению большую роль в своей жизни. «Чтение было его страстью с самых детских лет, оно доставляло ему много наслаждения»1. Он очень рано научился читать и почти все свое свободное время проводил с книжкой в руках. С детства маленький Сережа любил декламировать свои любимые стихотворения в кругу родных и близких, в кругу гостей.

Первые начатки литературного образования, полученного Сережей еще в отеческом доме, носили преимущественно классический характер, под этим словом подразумевается господствовавшее в то время в России художественное направление - классицизм. Мальчик познакомился с сочинениями таких видных представителей этого направления как Сумароков и Херасков, ему нравились героические сюжеты и высокие темы, стройность художественной композиции, торжественность и красочность языка. Увлечение литературой было одним из любимых занятий гимназистов и студентов университета «Оно проявлялось в том энтузиазме, с каким издавались здесь рукописные журналы»2. Один из таких журналов - "Аркадские пастушки" - выпускал близкий писатель Аксакова, Александр Панаев. В своем журнале он издавал стихи, написанные в сугубо идеалистическом направлении на манер Карамзина. Под произведениями, помещаемыми в журналах, стояли подписи - Адонис, Дафнис, Ирис и т.д. - условные пастушеские имена обитателей выдуманной счастливой страны.

У Аксакова такое направление вызывало противодействие, и с 1806 года он вместе со своим другом принялся издавать рукописный "Журнал наших занятий". "Я изгонял из этого журнала, сколько мог, идиллическое направление моего друга и слепое подражание Карамзину," - вспоминал впоследствии С.Т. Аксаков. Именно поэтому "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка" А.С. Шишкова было воспринято Аксаковым как нечто гораздо более соответствующее его собственным настроениям. (Напомню, что Шишков выступал решительно против языковой реформы Карамзина, считая ее противоречащей природе русского языка, и ратовал за возвращение русского языка к его старославянским исконным основам.)

В выступлениях Аксакова против Карамзина и в защиту Шишкова не последнюю роль играли патриотические мотивы. С.Т. Аксакову казалось, что развитие русской культуры на евразийских началах, обогащение русского языка новыми западными словами и оборотами - все это умаляет национальные традиции.

Но в силу своих дружеских связей с Панаевым и потому, что сам не был до конца свободен от сентиментальных настроений, Аксаков явно колебался в своих художественных вкусах и симпатиях. Поэтому произведения Аксакова, сочиненные им для Жур-нала, были написаны в сентиментальной манере, свойственной популярной лирике того времени и творчеству окружавших Аксакова начинающих поэтов-студентов. Аксаков переводил Буало, ложноклассические трагедии, сочинял водевили, стихи, сначала мадригалы, потом - пасторали.

Вчера у ног любезной

На лире я играл;

Сегодня в доле слезной

Я участь проклинал.

Вчера она твердила,

Что я кажусь ей мил;

Сегодня разлюбила,

Я стал уж ей постыл...

Это стихотворение напечатано в одном из номеров "Журнала наших занятий". Тем не менее, литературная жизнь в Казанском университете все более оживлялась молодые поэты почувствовали необходимость объединиться. Это привело к возникновению весной 1806 года "Общества любителей отечественной словесности".

Членом общества мог быть каждый, кто сочинял или переводил. Каждый вступающий предоставлял свое сочинение или перевод, и только после его обсуждения решался вопрос о приеме в общество.

Аксаков был принят в общество в январе 1807 года, представив на суд стихотворение "Зима".

Литературное общество было хорошо организованно и вело большую работу. Заседания проводились еженедельно, позже раз в две недели, обсуждались стихи, переводы, трактаты.

Деятельность общества представлялась юноше Аксакову очень интересной и содержательной. В общество были вовлечены не только студенты, но и профессора университета. Вскоре о нем узнали и за пределами Казани.

Увлекались студенты и театром. Гордостью Казани в то время был публичный театр. На сцене которого временами играли известные столичные актеры С огромным успехом выступал здесь знаменитый П.А. Плавильщиков как актер и как постановщик новых спектаклей. Он и открыл Аксакову, по его словам, "новый мир и театральном искусстве". Аксакова потрясал талант Плавильщикова, манера исполнения, которая покоряла своей простотой, истинностью и естественностью. Под влиянием Плавильщикова Аксаков стал серьезнее относиться к своим собственным актерским опытам. Почувствовав недостатки своей декламации, он принялся за ее переработку. Переработка состояла в освобождении от вычурности, грубых эффектов, в применении большей простаты и естественности.

Склонность к театральным сочинениям у Аксакова проявилась еще в раннем детстве после того как он прочел театральную «пиеску» под названием "Драматическая пустельга", и она глубоко запала ему в душу. В пьесе была описана любовь пастушки и пастуха А первые спектакли, увиденные Аксаковым на казанской сцене, оказали на него такое сильное воздействие, что он «думал о них и день и ночь и на время потерял всякое желание учиться». Это впечатление было сравнимо, по признанию Аксакова, только с впечатлением от ружейном охоты. Дремлющая в Сереже страсть к лицедейству, к декламации и актерском» представлению вдруг получила первоначальный, но весьма сильный толчок.

В университете была создана любительская труппа из студентов. Они с успехов ставили комедии Сумарокова и Веревкина. С.Т. Аксаков был организатором этого самодеятельного театра и даже соавтором некоего драматическою сочинения, постановки которого и положила начало театру. Вначале спектакли ставили в одной из маленькие комнат студентов, а потом перенесли сцену в классную комнату.

Здесь, в Казани, на сцене университетского театра, который посещали как студенты, так и горожане, Аксаков узнал первый сценический успех. "... Я играл очень много, всегда с блистательным успехом," - вспоминал Аксаков много лег спустя. В основном репертуаре студенческого театра состоял из комедий и мещанских драм.

Первые опыты сочинений и выступлений в театре сыграли большую роль в творческой жизни Аксакова. Впоследствии он блистал своим сценическим талантом декламацией в доме А.С. Шишкова, имел большой успех и сделался постоянным чтецом литературных гостиных.

СНОСКИ

  1. Лобанов М.П. Сергей Тимофеевич Аксаков. М.: Мол. гвардия, 1987. - С. 16.

  2. Машинский С И. С.Т. Аксаков: Жизнь и творчество. - 2-е изд., лоп - М : Худож лит. 1973. -С. 21.

  3. Манн Ю.В. Семья Аксаковых: Историко-литературный очерк. М., 1992. – С. 36.

  4. Аксаков С.Т. Собр. соч. в 4-х т., т. II. – М., 1955. – С. 284.

Назаров В.Л.,

Краевед, Стерлитамак

КОЕ-ЧТО ОБ УЧЕБЕ С. АКСАКОВА В КАЗАНИ

В Национальном архиве Республики Татарстан исследователю работается легко и приятно, сотрудниками архива заботливо подготовлены тематические списки поисков данных. Есть там и подборка по С.Т. Аксакову. В фонде №87 хранятся материалы, касающиеся его учёбы в Казанской гимназии, а затем в университете в 1801-1807 годы. Среди них списки студентов Казанского университета и учеников гимназии, а также Ведомости императорской Казанской гимназии о питомцах, показующие прилежание, успехи и поведение в классах, равно как и отсутствие их" в период 1804-1807 гг.1

Приходилось где-то читать, что однажды А. Эйнштейна спросили о том, как в ребенке, еще обучающемся в школе, распознать будущего гения. "Очень легко, - был ответ - По отсутствию у него удовлетворенности учебным процессом, следствием чего обыкновенно является низкая успеваемость". Всё относительно, и в словах автора одноименной теории есть и шутливый намек на самого себя, и немалая доля правды, и очевидное преувеличение: будь так - гениев было бы не счесть... Но, как бы то ни было, всегда любопытно, как учился в школе известный, прославившийся на каком-либо поприще человек.

Казанский период жизни писателя подробно описан в его "Воспоминаниях»2. Общеизвестно, что Серёжа Аксаков особенно преуспевал в изучении гуманитарных предметов. Так оно и есть: просмотр Ведомостей успеваемости удостоверяет наличие высоких оценок у него по русской словесности, философии, российской истории, латинской древности, французского языка. Тяжелее давались точные науки. Но и в некоторых из них он со временем добивался успехов. Весьма показательны, например, результаты по курсу физики, которую вел любимый преподаватель Иван Ипатьевич Запольский. Так, если в начале курса (апрель, май 1805г.) по этому предмету у Аксакова стояло "может стараться" и "не очень хорош, а может успевать", и середине курса "старается" и "не худо" (осень. 1805 г.), то в конце обучения (сентябрь. 1806 г.) отмечено: "успешен".

Курс математики преподавал также любимый и весьма положительно характеризуемый С.Т. Аксаковым Григорий Иванович Карташевский, бывший его воспитателем и наставником. Во второй половине 1805 года класс высшей математики после отъезда Карташевского в Петербург был поручен на некоторое время студенту А. Княжевичу, которого С.Аксаков хорошо знал еще с детства по Уфе. Тем не менее, в математике дела обстояли сложнее: в ведомостях за 1805-1806 гг. почти неизменное "слаб" лишь изредка перемежается с положительными оценками "посредственен" и "хорош" 4.

Оценка знаний студентов тогда, как видим, осуществлялась не по знакомой нам ныне цифровой пятибалльной шкале, а словесным выражением и заключала в себе не только степень, уровень знаний, но и характеристику поведения и отношения к учёбе. У С.Аксакова и его сокурсников встречаются и такие оценки-характеристики: "внимателен", "тих", "исправен", "благонамерен", "прилежен", "мало старается". Отметка "слаб" явно соответствует современной "двойке", "посредствен" - "тройке", а вот "старается не худо" - видимая "троечка с плюсом". "Довольно хор ", "усп." - аналоги "твердой четвёрки", а записи: "усп. хор.", "изрядно усп.", "весьма усп." - представляют что-то большее, - " четыре с плюсом" или "пять". Встречаются менее определенные оценки: "изряден", "не худо".

Отметки С.Аксакова по предмету «минералогия", изучаемого в первой половине 1806 г.. однообразны и отдают либерализмом: "внимателен" проставлено во все месяцы.

"В генваре 1807 г. подал я просьбу об увольнении из университета для определения к статским делам. Подав эту просьбу, я перестал ходить на лекции, но всякий день бывал в университете и проводил все свободное время в задушевных, живых беседах с товарищами", -пишет Аксаков в "Воспоминаниях". Документы, хранящиеся в Национальном архиве РТ, раскрывают некоторые подробности и заключительного этапа пребывания его в университете.

В Ведомости за период с января по апрель 1807 года проставлены оценки, полученные Аксаковым в январе: по философии - "хор", российской истории - "очень хор." и российской словесности - "очень хорош". Курс русской словесности вёл профессор Григорий Николаевич Родчанинов, "противник карамзинского направления и обожатель А.С. Шишкова. С ним у Аксакова на первой лекции вышел курьезный случай, получивший отражение в «Воспоминаниях». После они подружились. В графе "февраль" напротив фамилии Аксакова прочерки, а в графе "март" стоит помета: "уволен из университета .

Другой архивный документ свидетельствует о том, что "1807 года января 9-го дня в собрании Совета Казанской гимназии рассматриваем был список учеников гимназии которые испытываемы были в собрании Совета 22-го прошедшего декабря и удостоены и слушанию профессорских и адъюнкторских лекций". Под номером 15 в списке значится Сергей Аксаков. Под номером 9 - Николай Лобачевский, впоследствии знаменитый математик, ректор Казанского университета.

Фамилия Лобачевского встречается в списках студентов и гимназистов и за другие годы, как и других сокурсников С. Аксакова по гимназии и университету, знакомых нам по "Воспоминаниям". Например, братьев Панаевых, братьев Княжевичей, Алексея Ахматова.

Последний выведен писателем в "Воспоминаниях" под неполной фамилией Ах-в и запомнился Аксакову чудаковатым владельцем огромного сундука с "драгоценными вещами и разными сокровищами", оказавшимися на самом деле примитивными лубочными картинками. Автор "Воспоминаний" сообщает, что вскоре мать Ахматова забрала его из гимназии. В архивном документе находим подтверждение тому, а также некоторые подробности, касающиеся этого гимназиста'. "Алексей Ахматов, 15 лег, из дворян Нижегородской губернии, сын отставного секунд-майора Асафа Ахмага за долговременное ненахождение в классе без всякого уведомления причин по определению Совета 23 февраля 1805 г. исключен из гимназии"'.

Наконец, в том же архивном деле хранится прошение титулярного советника Т. Аксакова, поданное 13 февраля 1807г., о разрешении забрать из университета его сына Сергея для определения на службу. Просьба была удовлетворена в тот же день, что явствует из записи в документе7. В романе Ивана Заботина "Лобачевский" великий математик перед своей кончиной будучи тяжелобольным, слушал чтение только что вышедших "Воспоминаний" С.Т. Аксакова которые читала ему жена. Писал Аксаков удивительно просто и задушевно: "Прощайте первые невозвратные годы юности пылкой, ошибочной, неразумной, но чистой и благородной1.. Стены гимназии и университета, товарищи - вот чего составляло полный мир для меня.. Там был суд, осуждение, оправдание и торжество! Там царствовало полное презрение ко всему низкому и подлому, ко всем своекорыстным расчётам и выгодам, ко всей житейской мудрости, - и глубокое уважение ко всему честному и высокому, хотя и безрассудному. Память таких голов неразлучно живёт с человеком и, неприметно для него, освещает и направляет его шаги в продолжение целой жизни, и куда бы его ни затащили обстоятельства, как бы ни втоптали в грязь и тину, - она выводит ею на чистую, прямую дорогу..."

СНОСКИ

1 НАРТ, ф.87, оп.1, д.8364, лл.59,70,89,103,124,138,152,164.

2. Аксаков С.Т., Собрание сочинений. Т.2. - М., Гослитиздат, 1955.

3 НАРТ, ф. 87, оп.12, д.1, лл.6,20,32,48,64.

4 НАРТ, ф. 87, оп. 12, д.122, лл. 13,45,79,115.

5 НАРТ, ф.87, оп.1, д.8462, л.9.

6 НАРТ, ф. 87, оп. 1, д.8357, л.11.

7 НАРТ, ф. 87, оп.1, д.8462, л.31.

8 И. Заботин, "Лобачевский", Таткнигоиздат, 1954.

Селитрина Т. Л., доктор филологических наук,

профессор БГПУ, Уфа

ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА "СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ" С.Т. АКСАКОВА
В ТРУДАХ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ И ЗАРУБЕЖНЫХ ЛИТЕРАТУРОВЕДОВ

По мысли С. Машинского, «Семейную хронику» трудно подвести под обычную жанровую классификацию: «В самом деле, что это - роман? Повесть? Мемуары? Отчасти и то, и другое, и третье. И вместе с тем - ни то, ни другое, ни третье». Поскольку, по мнению критика, реалистическое искусство по самой природе своей чуждо канонам нормативной эстетики с характерным для непредставлением о замкнутости литературных жанров, то документально-историческая основа «Семейной хроники», а так же особенности ее художественно-композиционной структуры позволяют рассматривать это произведение при всем его неповторимом своеобразии в рамках мемуарного жанра. С. Машинский уточняет, что мемуары лишены устойчивых признаков жанра, поскольку в них по существу совмещается несколько жанровых разновидностей: воспоминания, записи, дневники, автобиография, каждая из которых имеет свои особенности, и тяготеет либо к художественной литературе, ли к документально-исторической прозе. С. Машинский подчеркивает, сто в «Семейной хронике» доминирует художественное начало, хотя, на его взгляд, основа этого произведения строго документирована. Он ссылается на письмо С. Аксакова к публицисту М.Ф. Де Пуле: «Близкие люди не раз слыхали от меня, что у меня нет свободного творчества, что я могу писать только сидя на почве документальности, идя за нитью истинного события ... даром чистого вымысла я вовсе не владею». Критик делает вывод, что творчество Аксакова имело под собой автобиографическую или документальную основу.

С. Машинский, а затем и Л. Гинзбург обратили внимание на то, что в переходный период конца 1840-х - начала 1850-х годов и в России, и на Западе наблюдался повышенный интерес к мемуарам, автобиографическим запискам, очеркам, вообще к всевозможным документальным жанрам. Литературоведы связывают эту тенденцию с тем, что развитие русское литературы XIX века шло в направлении все более углубляющегося художественного исследования внутреннего мира человека. Лидя Гинзбург считает, что в первой половине 1850-х годов поиски аналитической остроты и научной достоверности в познании действительности, не вылившиеся в форму большого социально-психологического романа, направлялись нередко в сторону своеобразных промежуточных жанров. Для автора знаменитой книги «О психологической прозе» вопрос о жанре важен, поскольку «речь идет о познавательном качестве произведения, о принципе отражения, преломления в нем действительности».

Анализируя «Былое и думы» Герцена, Л. Гинзбург обращает внимание на такие компоненты мемуарного жанра, как жизненная подлинности отсутствие фабулы между объективным миром и авторский сознанием, поскольку из бесконечного множества жизненных фактов Герцен, к примеру, отбирал то, что могло с наибольшей силой выразить философский, исторический, нравственный смысл действительно бывшего. «Это не вымысел», - подчеркивает Л. Гинзбург. На ее взгляд, это скорее повесть автобиографического типа, примерно в том же духе пишет С. Машинский о «Семейной хронике»Аксакова, считая, что произведение было задумано как совершенно достоверная летопись, как повествование о немногих конкретных человеческих судьбах: «Спокойно и методично развертывается повествование Аксакова. Нигде не повышая голоса, не убыстряя темпа, в однойи той же эмоциональной тональности рассказывает писатель о «деревенской жизни помещика в старые годы»...». Повествование строится как живой устный рассказ с бесконечными повторами. Мерное, неторопливое течение природы, либо лирическим обращением к читателю, либо пространным отступлением, представляющим собой по существу самостоятельную новеллу».

Дмитриева Е.Е. и Купцова О.Н., авторы книги «Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай», замечают, что течение усадебного времени отличается от городского, поскольку усадьба обладает поразительным свойством обращать ежеминутное, ежедневное событие, переживание - в легенду и, вместе с тем, оставляют зримым и ощутимым сам процесс возникновения этой легенды.

Эти авторы напоминают , что сам миф об усадебной культуре стал разновидностью мифологемы о Золотом веке и существовал как определенная тема по крайней мере с конца XVIII века, вписываясь в более широкую проблематику жизни природной и городской и составлял одну из частей оппозиции «город - деревня».

Противопоставление города деревне известно еще со времен античности. Особенно актуальным оно стало в эпоху Просвещения и связано с именем Руссо. Е. Дмитриева обращает внимание на то, что и в России в эпоху сентиментализма появились искусственности городской жизни. Первоначально это были либо прямые переводы, либо свободные подражания одам Горация («Искренние желания в дружбе» М. Хераскова и послание Державина «К Н.А. Львову», приглашение в деревню Пушкина «Здравствуй, Вулъф, приятель мой»). Исследовательница считает, что представление о бытийной значимости сельской жизни проходит через всю русскую литературу XIX века, как в ее главной, магистральной, так и боковой линии, многое, хотя и по-разному определяя в творчестве И Тургенева. А. Фета, Л. Толстого. В этом ряду следовало бы упомянуть и Аксакова (природа в его прозе становится эстетическим образцом) «Поэт хозяйства ис-торик будней, с любовью изобразивший весь ритуал домашнего обихода, какое-то бого-служение семейственности. Аксаков так искусно сложил мозаику жизненных мелочей, что перед нами проступили крупные черты романа, трагедии, основной содержания жизни - и все это в оболочке спокойной и светлой», - так проницательно писал об Аксакове Ю. Айхенвальд (4, 204). Он сравнил тихую жизнь, которой жил писатель, с мирной прелестью «Германа и Доротеи», вплотную подойдя к тому определению жанровой специфики «Семейной хроники», которую дал этому произведению современный американский исследователь творчества Аксакова Э. Даркин. Американский славист, автор обширной монографии «Сергей Аксаков и русская пастораль» (1983), имел возможность изучать материалы о семье Аксаковых в архивах крупных библиотеках России. Во введении он пишет, что в течение 1920-1940-х годов Сергей Тимофеевич Аксаков был менее известен широкому кругу читателей, чем его современники И. Тургенев. И. Гончаров, Ф. Достоевский и Л. Толстой, хотя для своего времени, в русской литературе 40-х - 50-х годов XIX века он был чрезвычайно популярен и был одной из самых представительных фигур в искусстве. В качестве подтверждения Э. Даркин приводит высказывания П. Милюкова о том, что «Семейная хроника» неотъемлемая часть детского чтения (История русской культуры, 1890 г.) (5).

Э. Даркин считает, что, несмотря на фактический запрет публикации аксаковских произведений в первые годы советской власти, время от времени его книги появлялись в школьных сериях. После смерти Сталина отношение официальных кругов к творчеству Аксакова продолжало оставаться достаточно настороженным (частная жизнь человека в то время продолжала считаться не стоящей особого внимания - Т.С). Более того, на взгляд Э. Даркина, читателю, привыкшему к роману с тщательно проработанные сюжетом и сложной характерологией, книги Аксакова могли показаться архаическими достаточно упрощенными.

Американский исследователь полагает, что творчество Аксакова следует оценивать по иным параметрам, поскольку произведения писателя принадлежат не к традиционному жанру романа, а к пасторальной прозе, тесно связанной по своей тематике и формам выражения с пасторальной поэзией. Э. Даркин полагает, что Аксаков и не собирался создавать беллетристику в чистом виде, поскольку все его работы родились из воспоминаний, то есть из собственного Опыта, что было характерно для пасторально прозы и поэзии как XIX, так и XX веков. Э. Даркин отмечает, что пасторальную прозу Аксакова можно рассматривать на двух уровнях - эстетическом, как поэтически личностную, утонченную прозу, и психологическом, в котором возникает идиллически отдаленный во времени, естественный и простой мир, но по-прежнему близкий и настоящий момент воспринимаемый во всей своей сложности.

По мнению Э. Даркина. как всякий автор пасторали. Аксаков конкретен, ткань его повествования связана с определенным временем и пространством, помещенным и внутрь необъятной российской природы, которую писатель трансформирует в источник эстетической ценности. Критик обнаруживает пасторальные элементы у ряда писателе, таких как Гоголь, Гончаров, Толстой, которые затрагивали проблему соотношения между человеком и природой, человеком и обществом, однако у Аксакова эти проблемы станут приоритетными, поскольку являются сутью его художественного сознания. Даркин считает его зачинателем пасторальной традиции, актуальной а России до сих пор, находящей свое выражение у таких авторов, как А. Чехов, Б. Пастернак, В.Набоков. В своей монографии Э. Даркин представляет Аксакова как автора пасторали во всей специфике этого понятия. Давая характеристику русских исследований о творчестве Аксакова, Э. Даркин отмечает, что они рассматривают писателя либо как автора мемуаров, либо как беллетриста, но не как автора пасторали. Исследователь сопоставляет позицию Добролюбова, для которого любое произведение искусства имеет значимость с точки зрения его социальной ценности, и П. Анненков, который делал акцент на эстетической значимости произведения.

Американский критик полагает, что и Добролюбов, и Анненков по-разному определяют место С. Аксакова в русской литературе, но в родном они единодушны, высоко оценивая поразительное умение писателя использовать реалистическую деталь, беспристрастность в изображении характера, эпичность его прозы. Э. Даркин, напротив, подчеркивает, что своеобразием Аксакова является как раз близость к пасторальной традиции, а не к эпическому началу, считая, что эту особенность отмечал уже Хомяков, почувствовавший, что все творчество Аксакова пронизано личными мотивами, даже интимными, возникающими из собственного опыта. Э. Даркин высоко оценивает дореволюционные исследования об Аксакове, выполненные В. Острогорским и В. Шенроком, которые включили в литературный обиход ванные биографические материалы, касающиеся переписки писателя с Гоголем и Тургеневым; труды П. Милюкова ему импонируют своей объективностью и доказательностью в решении проблемы «Аксаков и славянофилы».

Положительно оценивая монографию С. Машинского (1961), Э. Даркин замечает, что в основе данного биографического очерка лежит концепция Добролюбова. Но, по мнению американского критика, эта работа не раскрывает всю глубину творчества Аксакова, она написана по канону классической монографии о русской литературе XIX века, для того, чтобы включить писателя в пантеон выдающихся художников слова. Э. Даркин сожалеет, что критики не способны подчас разглядеть в литературных произведениях Аксакова иных ценностей, кроме социальных. Ему представляется, что Аксаков в чем-то близок Чехову - поэтичностью и тонкостью психологического рисунка, многозначностью ситуации, отсутствием авторского нажима в изображении глубоко скрытых проблем повседневной жизни. По его мнению, воздействие аксаковской прозы зависит от эстетической подготовки самого читателя, которого приглашают к восприятию утонченных чувств и эмоций: читатель ориентируется на собственный созидательный опыт.

Пастораль в его монографии исследуется как общекультурный идеал сельской жизни в гармонии с природой, сутью которого становятся уединение и духовная независимость, созидательный труд, крепкая семья и патриотизм. Не случайно английская исследовательница Элен Купер в 1978 году, разрабатывая проблему пасторали, подчеркнула: «Идея пасторали более не нуждается ни в какой реабилитации; признание ее замечательного символического богатства сменило в бошем мнении ее осуждение как жанра искусственного и эскейпистского, которое так долго мешало оценить ее по достоинству и которое во всяком случае принимало во внимание лишь ничтожную часть этой традиции» (6, И).

Э. Даркин понимает под пасторалью в контексте изучения творчества Аксакова не только и не столько литературный жанр, в котором дана оппозиция город-деревня, природа-цивилизация, жизнь активная - жизнь созерцательная, а само пасторальное мироощущение и пасторальную топику.

На взгляд критика, подобно Толстому и Тургеневу, Аксаков описывает не утопическое и гротескное, а повседневную, обыденную жизнь, находя душевную красоту в обыкновенном. Подобная тенденция, по мнению Даркина. Сохранилась и до нашего времени, подтверждением чему служит «Доктор Живаго» Пастернака. В самом деле, разработка семейно-родовой темы, где интимное, сердечное, духовное связано с устойчивым бытом дворянской семьи, как этическая и эстетическая ценность, в которой ощутимо гуманистическое начало, под пером Аксакова приобрело общечеловеческое значение в отличие, скажем, от сходной темы у Достоевского и Салтыкова-Щедрина решаемой в сатирической тональности.

В своих рассуждениях о пасторали Даркин опирается на античную традицию, в частности, традицию Феокрита, который живя в городе, создавал свои буколики, с ностальгией вспоминая о молодости, проведенной среди пастухов Сицилии. Даркин подчеркивает, что произведения Аксакова, безусловно, отличны от традиционной пасторали, учитывая, что само определение жанра, достаточно обще и аморфно. Однако, на его взгляд, у русского писателя можно найти черты несомненного сходства с классической пасторалью, поскольку в своих истоках (у Феокрита в частности) пасторам складывалась как картина мирного течения сельской жизни с точки зрения горожанина воспринимающего его как идеал, которого сам он лишен. Даркин использует трактовку этого жанра, опираясь на известкую работу Томаса Розенмейсра «Зеленый кабинет»: Феокрит и европейская пасторальная лирика» (7. 82). Стоит заметить, что в эту традицию вписываются и георгики Вергилия.

Поскольку пастораль - порождение эпохи эллинизма, того времени, когда человек стал опушать себя частным лицом, гражданином государства, для которого все больше значение приобретает личная жизнь, собственный внутренний мир, то пастораль воплощает точку зрения на мир частного человека, где особое значение играет бытийная сторона жизни, когда дом, быт опоэтизирован.

Феокрит с удовольствием описывает подробности пастушеского быта (Циклоп хвалится обилием молока и сыра, его заботят стада, пастбища и водопои), богатый урожу и сельский ландшафт, труд жнецов, которые вяжут снопы и молотят хлеб, быт бедных рыбаков, «все богатство» которых составляют снасти, лески, неводы, верши и т.д.

Даркин подчеркивает, что у Аксакова столь же обостренный интерес к быту, когда важен и ценен каждый элемент. У него, как и в классической пасторали, действительной показана во всей вещественности, повседневности, обыденности. Предметный чувственный мир изображался Аксаковым во всей красоте и многообразии, будь то детальное описание многочисленных блюд на свадебном обеде, или прогулка на мельницу, где Степан Михайлович тотчас же заметил сбой в работе жерновов («сейчас принесли новую шестерню ... - и запел, замолол жернов без перебоя, без стука, плавно ровно»), или осмотр хозяином отцветавшей ржи и молодых овсов и т.д. Подобные перечни предметов и вещей американский исследователь называет «номинальной формой эпического замедленного действия, которое можно наблюдать во всех произведениях русского писателя, и именно оно создает гармонию пасторального мироощущения, несмотря на сцены охоты с их жестокостью и грубостью.

Даркин отмечает особое чувство природы у автора «Семейной хроники», когда человек рассматривается как часть природы, воспринимающий ее как целое и одновременно уникальное. Слова «тишина», «мир», «спокойствие», «чудо» создают в произведениях Аксакова атмосферу удивительного внутреннего равновесия. Само отношение к природе у него иное, нежели у горожанина, который, увидев в крайний момент пребывания за городом живописный вид или великолепный восход солнца, тот же забывает эту красоту и устремляется в душную атмосферу каменных джунглей. По мнению Даркина, аксаковский рыбак или охотник воспринимают природу не извне, а изнутри, осознавая себя ее частью. «Он ведет постоянный диалог с ней как свободный и равный обитатель первобытного мира» (5, 85). Опираясь на труды Мирча Элиаде, Даркин поясняет, что у Аксакова основными составляющими этого заново воспринятого космоса является земля, вода и растительность, особенно деревья, все они - архаические места бытия, места божественного: в комбинации они составляют главные особенности традиционных моделей мира, ибо «вода - живая, она движется и несет жизнь», «леса - хранители вод», а дерево «представляет видимые феномены органической жизни». Сам мир спокойствия и свежести не только благотворен для человека и его души, но он на самом деле является источником жизни.

Даркин делает справедливое замечание, что у Аксакова нельзя обнаружить прямых заявлений о символической силе воды и деревьев, немедленном бегстве из города, дабы основать заново свои отношения с простои реалиями, существующими в естественной среде обитания. Однако пасторальное и аде мифическое восприятие природы американский критик находит в его «Послании к М.А. Дмитриеву», когда окруженный хаосом жизни в обществе и физическим вторжением старости. Аксаков находит в природе гармонию и обновление. «Есть, однако, примиритель / Вечно юный и живой, / Чудотворец и целитель. / Ухожу к нему порой. / Ухожу я в мир природы. / Мир спокойствия, свободы, В царство рыб и куликов, / На свои родные воды, / На простор степных лугов, / В тень прохладную лесов, / И - в свои младые годы» (8, 686).

Но, по мнению Даркина, здесь выразились все самые существенные акценты мира природы, питающие как охотничьи книги писателя, так и иные его произведения. Микрокосм пространства, воды, деревьев переполнен жизнью, что вновь напоминает о пасторальном взгляде на окружающий мир. Исследователь видит пасторальную систему ценностей не только в «Семейной хронике», но и в «Детских годах Багрова-внука», и в «Воспоминаниях», где так, же ощущается ностальгия по прошлым, добрым временам. Связь с собственной биографией, тщательно отобранной и вычерченной; позиция автора как художника-мемуариста (в одном произведении он повествует о событиях, которым сам был свидетелем, а другое посвящено времени, предшествующему его рождению); статика, а не динамика, уникальное и универсальное, которое можно воспринимать только через посредство взаимопроникновения друг в друга, тем более что события и персонажи обретают значимость только через свое отношение к субъекту автобиографии - все это в трактовке американского исследователя элементы пасторали.

На наш взгляд, к этому можно добавить и саму специфику времени, которое движется в двух измерениях: календарно-природном, где все известно и предсказуемо, и психологическом, где все подвижно и непредсказуемо.

Анализируя пастораль в английской литературе XVIII века, Е.П. Зыкова пишет о том, что пасторальный толос может распространяться на все государство, может сжиматься до размеров одной семьи, одной сельской усадьбы. Пасторальный идеал формируется каждой эпохой в зависимости от того, какое значение она придает оппозиции город - деревня, природа - цивилизация, жизнь активная - жизнь созерцательная, и предпочтение той или иной стороне этой оппозиции зависит от социально-политической и культурной ситуации (6, 4).

Исследовательница права в своем утверждении, что пасторальные идеалы сильно расходятся с господствующей жизненной практикой, но, безусловно, за идеализацией сельского образа жизни в гармонии с природой стоит одна из «вечных», постоянно воспроизводящихся потребностей человека и этим определяется ее долгая жизнь в литературе. И добавим, этим объясняется постоянный интерес к творчеству Аксакова в Англии и США.

Книги Аксакова в Англии стали бестселлерами из-за их апофеоза природы и сельской жизни. «Обстоятельный, неповерхностный знаток природы, он, обращается с ней бережно и по-родственному, природа успокаивает его, лечит, навевает на него минуты «благостные и светлые». Таково же отношение к природе у многих английских художников слова, начиная от Аддисона, Юнга, Грея и кончая нашим современником Джоном Фаулзом, который признается, что он воспринимает природу как лекарство, что «процесс общения с природой сродни молитве». И в то же время природа для него и «горячая привязанность, и настоящая дружба: это и смена времен года, и возвращение, свойственное каждому сезону, конкретных цветов, зверей, птиц и насекомых» (9, 376).

«Открывая природу», каждая национальная культура открывает себя, свою самобытность, а в то же время, это открытие для каждой нации становится делом внеевропейским, всемирным... У человечества есть единая всеобщая связь - Природа», - проницательно замечает И.О Шайтанов, автор содержательной книги «Мыслящая муза» (10, 8).

В книге «Пастораль в системе культуры: метаморфозы жанра в диалоге со временем», изданной в Московском открытом университете в 1999 г.. отмечалось, что в 1960-70-е годы наука с нарастающей активностью обратилась к изучению пасторали доказав, что это явление нельзя считать периферийным, что литература не хочет прощаться с этим жанром, точнее метажанром, о чем свидетельствуют произведения Д. Гарднера «Никелевая гора. Пасторальный роман», В. Астафьева «Пастух и пастушка», А. Адамовича «Последняя пастораль».

За многоликостью пасторальных модификации таится некое образно-смысловое «ядро», удерживающее в своем магнетическом поле пестрый спектр конкретно- исторических жанровых «превращений» - так определяет современное состояние вопроса

Т.В. Васькова (11) Заслуживает внимания и суждение Н.Т. Пахсарьян о том, что «широко используемое в современных отечественных и зарубежных исследованиях понятия «пастораль» остается до сей поры противоречивым и непроясненным - прежде всего, как кажется, оттого что, последовательно различая пасторальную тематику героев, комплекс мотивов, специфический пасторальный идеал, основные этические оппозиции и т.д. - и собственно «пасторальный жанр», специалисты редко замечают, что не существует единого жанра пасторали, но есть исторически сложившаяся и претерпевающая эволюцию группа пасторальных жанров - и прозаических, и драматических, и поэтических».

Л. Баткен в связи с развитием пасторали выделил два основных этапа, обозначив их первичную и вторичную «семиотизацию». Феокрит и Вергилий, создатели буколик осуществили «первичную семиотизацию деревенской природы и обычаев», опираясь на конкретные социальные и биографические обстоятельства в то время, как «вторичная семиотизация» в рамках пасторали включала природную жизнь в готовый знаковый ряд, многократно усиливая «окультуренность, искусственность аркадийского мира» («Античное наследие в культуре Возрождения». М., 1984).

Жанровые возможности пасторали были проявлены и осознаны в античности, в период ее возникновения. Но уже в начале XVIII века пастораль в своем классически виде осознается неспособной «соответствовать» обновленному влечению к природе, а новые формы описательной поэзии еще только складываются. Начиная с этого времени считает И. Шайтанов, есть смысл определеннее различать пастораль как жанр пасторальность как более свободное, не стесненное узостью формальных установлений мироощущение (10,54). В настоящий момент в англоязычной литературной критике установилась традиция, в которой от жанра пасторали переходят к пасторальности как моменту мирососозерцания. Именно по этому пути идет автор монографии «Аксаков. Русская пастораль».

СНОСКИ:

1. Машинский С. С.Т. Аксаков.- М., 1973.

2. Гинзбург Л. О психологической прозе.- Л., 1977.

3. Дмитриева Е., Купцова О. Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай.- М., 2003.

4. Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. - М., 1994.

5. Darkin A. Sergei Aksakov. A Russian Pastoral.- New York.1983.

6. Зыкова Е. Пастораль в английской литературе XVIII века.- М., 1999.

7. Rosenmayer T. The Green Cabinet. Theokritus and The European Pastoral Lyric. Los Angeles. 1969.

8. Аксаков С. Собр. соч. в 4-х томах. - М., 1956. Т.3.- С.686

9. Фаулз Джон. Кротовые норы.- М., 2002.

10. Шайтанов И. Мыслящая муза.- М.,1999.

11. Саськова Т. // Пастораль в системе культуры: метаморфозы жанра в диалоге со временем. - М., 1999.

12.Пахсарьян Н. «Пасторальный век» во французской поэзии XVIII столетия. // Пастораль в системе культуры: метаморфозы жанра в диалоге со временем. - М., 1999

Шаулов С.С.,

аспирант БашГУ, Уфа

ГЕНЕЗИС И ДАТИРОВКА
СТИХОТВОРЕНИЯ С.Т. АКСАКОВА «СИЯЕТ СОЛНЦЕ, ВОЗДУХ ТИХ...»

Стихотворение «Сияет солнце, воздух тих...»1, которое мы для краткости и ради, чтобы подчеркнуть его связь с одноименным очерком, будем называть «Бураном», сих пор не удостаивалось специального анализа. В комментарии С. Машинского к прозаическому очерку «Буран» оно названо «первоначальной попыткой воплощения замысла, который впоследствии принял форму очерка «Буран»2. При этом прозаический очерк по общему согласию аксаковедов представляет собой важную веху в творческом становлении писателя. В таком контексте вопрос о генезисе стихотворения приобретает особую значимость. Также приобретают дополнительный интерес существенные смысловые и формальные различия стихотворного и прозаического «Бурана».

С. Машинский на основании «некоторых особенностей почерка»3 относит стихотворение «Буран» ко второй половине или к концу 1820-х гг.4 Не имея возможности оспорить эту датировку, анализируя рукопись, в предлагаемой работе мы попытаемся уточнить ее на основании анализа самого стихотворения в сравнении с его литературным текстом.

Читателю этого стихотворения бросается в глаза архаичность поэтического стиля С.Аксакова. В 20-х гг. XIX века эта особенность стихотворения тоже могла бы быть замечена. Аксаков намеренно «отстает» от современного ему состояния поэтического языка. Такие обороты, как «взор прельщенный» (в значении «очарованный»), «солнце полдень протекает» (то есть пересекает точку полудня), «кроет небосвод» (в значении закрывает», «застит»), также обилие кратких прилагательных, синтаксические инверсии, прочие средства «утяжеления» стиля четко ассоциируют стихотворение с русской поэзией XVIII века. Таким образом, Аксаков самим стилем своего стихотворения ясно показывает в меру своих литературных пристрастий.

Его преемственная связь с культурой XVIII века, давно замеченная и прокомментированная в литературоведении5, является одним из определяющих факторов в генезисе стихотворного отрывка «Буран».

Прежде чем углубляться в сопоставление этого стихотворения с некоторыми текстами поэтов XVIII века, нужно оговориться, что тема бури к началу XIX века уже не была новой ни в русской, ни тем более в мировой поэзии. Новизна русских поэтических интерпретаций темы состояла, как правило, в том, что смысл противостояния человека и стихии, заброшенности, одиночества, беззащитности, в Европе градационное ассоциировавшиеся с морской бурей6, в России нашли свое выражение в картинах бури сухопутной - грозы, метели, бурана.

Прежде всего, возникают ассоциации с «Громом» Г.Р. Державина (1806) и двумя произведениями В.В Капниста - «Одой на уныние» (1796) и стихотворением «Приближение грозы»(1818).

Сравним конкретно-описательные образы в этих текстах. У Аксакова:

И вскоре туча снеговая

С заката скроет небосвод.

И втер пустынный, завывая.

Взрывает степь со всех сторон.

Земля смешалась с небесами.

Бушует снежный океан,

Все белый мрак одел крылами.

Настигла ночь, настал буран!

Свистит, шипит, ревет, взвывает,

То вниз, то вверх вертит столбом.

Слепит глаза и удушает

Кипящий снежный прах кругом.

Отметим здесь ярко выраженную вертикальную динамику; земля смешивается с небом, буран «вертит столбом» то вниз, то вверх Вертикальные оппозиции организовывают поэтическое пространство «Бурана».

Впечатляющее текстуальное сходство находим в стихотворениях Капниста:

В полдень облако застлало

Жизни горизонт моей.

Мрак вокруг меня сгустился.

Туча двинулась с грозой.

Вихрь столбом до облек взвился <... >

«Ода на уныние»7

В тучу солнце закатилось,

Черну, как сгущенный дым,

Небо светлое покрылось

Мрачным саваном мощным.

Быть грозе: уж буря воет,

Всколебавшись, лес шумит.

Вихрь порывный жатву роет,

Грозный гул вдали гремит

«Приближение грозы»8

Если в отрывке из «Оды на уныние» схождения с аксаковским текстом видны прежде всего в аспекте пространственной («столбом до облак») и световой (мрак среди дня) организации поэтического мира «Бурана», то в стихотворении «Приближение грозы» добавляется звуковое ощущение (вой бурана).

У Державина в дополнение к пространственным и «световым» схождениям с аксаковским текстом появляется специфический концепт «кипящей» под ветром земли (у Аксакова - «кипящий снежный прах»). Также здесь проявлен и «звуковой» аспект картины:

В тяжелой колеснице грома

Гроза на тьме воздушных крыл,

Как страшная юра несома.

Жмет воздух под собой, - и пыль

И нот кипят, летят волнами, <...>

Ревут брега, и воет лес.

«Гром»9

Сходство лирических описаний очевидно. Подведем итоги: от Капниста в стихотворении Аксакова - «туча», которая «кроет небосвод», внезапный мрак среди дня, вертикальное движение земли и неба навстречу друг другу («земля смешалась небесами» у Аксакова и «Вихрь столбом до облак взвился» у Капниста), от Державин: «кипение» и «вой» бунтующей природы.

Однако нужно обратить внимание на ряд концептуальных различий этих текстов. И у Державина, и у Капниста картина бури (грозы) - лишь средство высвобождения дальнейшей поэтической речи, посвященной либо обостренном лирическому переживанию («Ода на уныние» Капниста), либо философско-этическим обобщениям («Гром» Державина). При этом если в стихотворении Капниста можно говорить об иносказательном, аллегорическом смысле бури, го в стихотворении Державина очевиден своеобразный параллелизм природного катаклизма и напряженного движения поэтической мысли. И в том и в другом случае основой поэтического приема, организующего ткань стихотворения, служит антитеза «природа- человек», у Капниста развернутая в психологическом аспекте, а у Державина - в метафизическом. Аксаков переводит эту антитезу в план предметного выражения, подменяя психологическую или умственную коллизию житейской ситуацией:

Знакомы с бедами обозы

Поспешно ускоряют бег.

Зимы свирепы зная грозы.

Спешат укрыться на ночлег

И горе, горе запоздавшим

И ночь встречающим в полях,

Опасностей не испытавшим

В безлюдных и степных местах.

Антитеза бушующей природы и человека в ее власти в своем конкретно-ситуативном выражении прослеживается и в стихотворении Капниста «Приближение грозы»:

Поздно будет вам, уж поздно

Помогать от лютых бед.

Дождь когда из тучи грозной

Реки на поля прольет.

Детушек тогда придется

Уносить в село бегом

Счастлив, кто и там спасется;

Слышите ль? Уж грянул гром!10

Поэт XVIII в., однако, целиком держится в рамках одической стилистики с ее аффектированными обращениями, риторическими вопросами и риторическими же ответами. По сути, он придает реальной ситуации символический смысл.

Аксаков же подменяет одическую прагматику стихотворений Капниста и Державина прагматикой очеркистского описания. Возможно, впрочем, что оно мыслилось автором как своеобразное поэтическое введение к «основному» содержанию несозданного стихотворения. В пользу такого предположения говорит, во-первых, черновой, незавершенный характер аксаковского текста, а во-вторых, композиция стихотворений-источников, в которых картины бури предпосланы лирическому выражению «Я». Согласимся, впрочем, с тем, что это только косвенные доказательства.

С другой стороны, стихотворение Аксакова выступает как необходимое звено эволюции русской лирики, а именно - ее движения от отвлеченной созерцательности и аллегоризма к психологической и предметной конкретности11. В этой связи приобретает значимость и тематическое смещение (от изображения грозы и морской бури к картине типично русского степного бурана), и усиление в стихотворении Аксакова вещественно-предметного начала как самоценного предмета поэтического изображения.

Еще одним примером такого эволюционного движения русской лирики может служить стихотворение П.А. Вяземского «Метель» из цикла «Зимние карикатуры». Это подчеркнуто конкретное описание метели и гибели кибитки, поданное, однако, в историческом ключе. Если не брать во внимание иронию текста, то значительное текстуальное сходство стихотворений Вяземского и Аксакова очевидно. Сравним стихотворения с самого начала. У Вяземского читаем:

День светит, вдруг не видно зги.

Вдруг ветер налетел размахом,

Степь поднялся мокрым прахом

И завивается в крути12.

Вяземский сжимает до четырех строк описание начинающейся снежной бури, у Аксакова оно занимает почти половину стихотворения. Отметим его важнейшие смысловые узлы, находящие свои параллели в тексте Вяземского:

Сияет солнце, воздух тих <... >

Как вдруг от севера взвывает

Порой прерывный ветерок <... >

И ветр пустынный, завывая,

Взрывает степь со всех сторон

Сходство картин трансформации тихой и ясной погоды в бушующую стихию очевидно. Однако у Вяземского картина сжата, за счет чего уменьшается количество предметно-вещественных подробностей в стихотворении. Также похожи картины уже разбушевавшейся стихии. У Вяземского:

Снег сверху бьет, снег прыщет снизу.

Нет воздуха, небес, земли;

На землю облака сошли.

Надень насунув ночи ризу.

У Аксакова: Земля смешалась с небесами.

Дело в том, что стихотворение Вяземского было написано в 1828 году, напечатано в 1831 в альманахе «Денница», там же, где через три года появился прозаический очерк Аксакова «Буран». Это вынуждает нас предположить, что либо Вяземскому до 1828 года было известно стихотворение Аксакова, дошедшее до нас единственном, почти неразборчивом автографе, либо стихотворение Аксакова было написано после знакомства с текстом Вяземского, то есть после 1831 г или - с меньшей степенью вероятности - после 1828 г. (если Аксаков имел возможность познакомиться с «Метелью» Вяземского до публикации) Таким образом, традиционная датировка стихотворения Аксакова второй половиной или концом 20-х гг. становится спорной, минимум, в первой своей части. Сознавая недостатки подобного способа датировки, рискнем все же утверждать, что стихотворение Аксакова «Буран» написано либо в конце 1820-х гг. (после 1828 г.), либо после публикации «Зимних карикатур» Вяземского. В свою очередь стихотворение «Метель» Вяземского ассоциируется «Бесами» Пушкина:

Тут выскочит проказник леший

Ему раздолье в кутерьме

То огонек блеснет во тьме,

То перейдет дорогу пеший...

(«Метель»)

В поле бес нас водит, видно,

Да крутит по сторонам

(...) Там свернул от искрой малой

И пропал во тьме пустой

(«Бесы»)

Заметим, что у Пушкина, так же как и у Аксакова, снимается ироническая окраска изображаемого, однако противоположность очеркистскому тону аксаковского «Буран» стихотворение Пушкина подчеркнуто лирично и медитивно.

Однако в контексте заявленной темы интересно, нет ли точек более тесных соприкосновений стихотворений Пушкина и Аксакова. Их не так уж много. Начнем с самых малозначимых. Это, во-первых, сходный мотив ослепления/ слипания глаз, отсутствующих в остальных анализируемых стихотворениях:

Слепит глаза и удушает

Кипящий снежных прах кругом.

(«Буран»)

Вьюга мне слипает очи

(«Бесы»)

Во-вторых, сходные звуковой впечатления:

...И ветр пустынный завывает (...)

Свистит, шипит, ревет, взвывает...

(«Буран»)

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне...

(«Бесы»)

Само по себе сходство способов поэтического выражения одинаковой реальности уже значит достаточно много, но в текстах Аксакова и Пушкина есть более содержательные схождения. Сравним две цитаты:

«Страшно, страшно по неволе

Средь неведомых равнин!»

(«Бесы»)

«И горе, горе запоздавшим

И ночь встречающим в полях»

(«Буран»)

В обоих случаях это - первое появление человека в картине природы. Общий для обоих стихотворений смысл этих строк (беззащитность перед лицом стихии) у Пушкина обогащается сложным личностным содержанием. Семантическое сходство дополняется синтакическим: усиленное тавтологией обозначение эмоции/состояния предшествует обозначению пространственных координат.

Суммируем: в текстах сходный изобразительной тематики обнаружены строки, сближающиеся друг с другом не только значительной частью своего смысла, но и самой синтаксической структуры. Подобное совпадение вряд ли могут быть случайны. Остается предположить, что Аксаков, создавая стихотворный «Буран», был знаком с «Бесами» Пушкина, написанными в 1830 г. и опубликованными в 1832 г.

Отсюда следует не только очередное сомнение в датировке текста, но и определенное обогащение его семантики. Стихотворение «Буран» отличается от приведенных полным отсутствием субъективного начала. Природный катаклизм не служит в нем иллюстрацией или знаком эмоционального (Капнист) или умственного (Державин) напряжения, в нем нет личного отношения к описываемому (то есть иронии Вяземского). Наконец, аксаковский стихотворный «Буран» лишен пронзительной лирической медидативности и уж тем более мифологизма Пушкинских «Бесов». В контексте проведенного сравнительно анализа это означает, что стихотворение Аксакова - осознанный результат поисков своего стиля и языка. Поэт здесь попытался создать такой вариант воплощения уже известного поэтического сюжета, который мог бы максимально раскрыть его собственный талант бытописателя и мемуариста, «не владеющего даром чистого вымысла». Очевидно, что стихотворный вариант не удовлетворил писателя, отсюда - прозаическая вариация, в которой Аксаков достиг своего совершенства в раскрытии темы.

Вопрос же о датировке важен по следующей причине. Если стихотворение возникло вне фактической связи с анализируемыми здесь текстами, то его смысл лишается важного элемента: осознанного движения по направлению к собственному стилю. Аксаков своим стихотворением в этом случае просто угадывает направление поэтической эволюции.

Если же стихотворение действительно написано после знакомства с текстами Вяземского и Пушкина (то есть самые раннее - после 1830 г.), то становится очевидным осознанное, отрефлектированное движенец писателя к собственному стилю и стихотворный «Буран» становится важной вехой на этом пути.

СНОСКИ

1 Аксаков С. Т. Собрание сочинений в 5-ти тт. - М , 1966.- Т. 2.- С. 49. В дальнейшем все цитаты из этого стихотворения приводятся по этому изданию.

2 Машинский С. Комментарии к собранию сочинений! С. Т. Аксакова в 5-ти тт.- Т.1. - С.292.

3 Машинский С. Там же. С.292.

4 Машинский С. Там же. С.293.

5 См. об этом, например. Анненкова Е. И. Аксаковы. Преданья русского семейства - СПб., 1998. С. 20-21.

6 См. об истоках темы и ее традиционных смыслах в европейской поэзии: Гаспаров М.Л. Овидий в изгнании // Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта. - М, 1979. С. 205-207. Гаспаров чутко прослеживает ту противоречивую и прочнейшую связь внешней природной картины и ее эмоциональных смыслов в поэзии Овидия, которая во многом определила поэтическое восприятие природы в европейской поэзии.

7 Капнист В. В. Избранные произведения -Л., 1973. С. 105.

8 Капнист В. В. Указ соч. С.265-266.

9 Державин Г. Р. Сочинения -М., 1985. С. 259-261.

10 Капнист В.В. Указ. соч. С. 266.

11 См. об этом, например: Муравьев В.С. Медитативная лирика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. Под ред. А.Н.Николюкина. М., 2001. С. 520; Гинзбург Л.О. О лирике. Л., 1974.

12 Вяземский П.А. Дорожная дума. Стихотворения - М., 1981. С. 65-66.

Беляев С.Е.,

профессор Уральской консерватории, Екатеринбург

"...МУЗЫКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЯЗЫКОМ ДУШИ"

Музыкально-биографические заметки о С.Т. Аксакове

Так сложилась творческая судьба Сергея Тимофеевича Аксакова (1791-1859), что, «раззадоренный» Н.В. Гоголем, он создавал свои знаменитые произведения не на Урале. Писательская слава пришла к нему, когда он был уже далеко не молодым человеком, давно уехавшим из родного Оренбуржья и имевшим все основания причислять себя к кругу столичных литераторов. Не на Урале же - только значительно раньше - он прочна связал свою деятельность с современной ему театральной и музыкальной культурой.

Все это, конечно, не означает, что мы не имеем права называть С.Т. Аксакова в числе классиков уральской литературы. Да и в этом ли дело? Культура едина, и где бы на творил уроженец какого-либо края, его творчество одинаково значимо и для его земляков и для всех его соотечественников.

Но на родине писателя отношение к нему все же особое. Здесь он, безусловно, свой - уральский, им по праву гордятся:

Ты известен России немало;

Тебя славят потомки теперь;

Ты у нас - наша гордость и слава.

Наш любимый Аксаков Сергей!

Эти строчки из текста кантаты «Памяти С.Т. Аксакова» были написаны Е. Поповой почти сто лет назад, в 1909 году, когда в Уфе - городе, где родился писатель, торжественно отмечалась пятидесятая годовщина со дня его смерти.

С творчеством С.Т. Аксакова современная читающая аудитория знакома, главным образом, по его рыбацко-охотничьим и автобиографическим произведениям, которые самым непосредственным образом связаны с Уралом, его людьми и природой.

Каждый, конечно же, знает и аксаковский «пересказ» удивительной сказку «Аленький цветочек», услышанной когда-то в детстве маленьким Сережей от ключницы Пелагеи. К этой сказке, кстати, не перестают обращаться театры. В ее уже довольно сценической жизни немало примеров союза драматургии с музыкой. В начале 1960-х годов детскую оперу «Аленький цветочек», написанную композитором Л.Б. Никольский, слушали юные зрители Свердловска. В наши дни сказку показывают театры Москвы, Нижнего Новгорода, Иркутска, Оренбурга, Таллинна. В спектаклях звучит музыка Александра Метнера, Владимира Зырянова, Сергея Маркилонова, Бориса Орлова, Эдуарда Томана.

Литературное наследие С.Т. Аксакова включает также критические работы, мемуары, стихи, переводы. Специалисты считают, что не все, созданное писателем, к настоящему времени выявлено и опубликовано. Его творчество вообще изучено пока не достаточно обстоятельно. Как утверждал автор монографии об С.Т. Аксакове С.И. Машинский, у него даже «отсутствуют традиции в его изучении».

Написано это было, правда, давно - в середине XX века. Но возьмем на себя смелость заявлять, что такое положение сохраняется до сих пор. Но вот тема «С.Т. Аксаков и музыка» действительно остается мало исследованной областью аксаковедения. Из научной литературы можно почерпнуть сведения лишь об оперно-критической деятельности писателя. Между тем проблемное пространство этой темы значительно обширнее и вбирает в себя немало других аспектов, представляющих, на наш взгляд, интерес в биографическом, так и в историко-культурном плане.

Сергей Тимофеевич Аксаков не относил себя к подлинным знатокам музыки. Много и плодотворно работая в области театрально-оперной критики и обнаруживая в своих высказываниях о музыке, певцах и оперных спектаклях отнюдь незаурядные мысли, он все же противопоставлял себя кругу сведущих в музыке людей. Сам приход С.Т Аксакова в область оперной критики исследователи его творчества объясняют увлеченностью театром.

С этим невозможно не согласиться. Лучшее подтверждение тому - мемуары и автобиографические произведения писателя. С первой же встречи с театром, в Казани, юный гимназист Аксаков почувствовал страсть к этому искусству, которая дремала в нем тлеющим огоньком и которой уже не суждено было охладеть в дальнейшем на протяжении всей жизни. Детское увлечение декламацией и чтением драматических произведений, восхищенное зрительское общение с театром и собственная игра на сцене, дружеские связи в кругу актеров и театральных деятелей закономерно привели к появлению Аксакова- театрального критика и оперного тоже.

В первой половине XIX века театр драматический и театр оперный - в столицах и провинции - еще не были так обособлены, как впоследствии. С.Т. Аксаков, вспоминая об актерах казанской труппы П.П Есипова, писал, что они «в случае надобности - все играли в операх». С.Т. Аксаков-критик в своих работах, посвященных театральной жизни, проявлял не меньший универсализм, проросший из «зерен страсти» не только к театру, но и к музыке.

Истоки любых пристрастий правомерно искать в раннем периоде вызревания личностной направленности человека. Задача эта весьма непростая, но аксаковские произведения (прежде всего - автобиографическая трилогия «Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука» и «Воспоминания»), являясь одновременно и литературным феноменом, и бесценным биографическим источником, предоставляют уникальный материал для ее решения.

Дворянское происхождение и соответствующие традиции воспитания, казалось бы, должны были обеспечить С.Т. Аксакову условии для обучения музыке еще в раннем детстве. Но в семье, где рос будущий писатель, музыкальных учителей не было. Своих родителей музицирующих он тоже не помнил. Среди детских предпочтений в области искусства он называл лишь рисование, к которому, как он писал впоследствии, проявлял «большую склонность».

Другим фактором, способным оказать влияние на развитие музыкальности маленького Сережи Аксакова, могло бы быть общение с народно-песенным искусством. Будущий писатель родился в Уфе, но свои ранние годы провел в основном в деревне - в дедовском имении и имениях своих родственников, расположенных в Оренбургской, Сибирской губерниях. Однако, от этого слоя народной культуры дети в семье Аксаковых были отдалены, хотя и не полностью - отдалены «заботами» матери-горожанки испытывавшей, по слонам Сергея Тимофеевича, «неуважение к простонародному быту, не любившей ни хороводов, ни песен, ни святочных игрищ.

Заметим, что в воспитании собственных детей С.Т. Аксаков не следовал пример матери. Дети в большой и дружной семье Сергея Тимофеевича и Ольги Семеновны Аксаковых знали и ценили народные песни; художественные (включая музыкальные) интересы их сыновей и дочерей не оставались без внимания. Тонкий вкус обнаруживал в своих замечаниях о музыке, встречающихся в письмах к родным, Иван Сергеевич (1823 1886) Незаурядными музыкальными способностями (в том числе композиторским поражал окружающих рано умерший младший сын С.Т. Аксакова - Михаил Сергеевич (1824-1841). Хорошие вокальные данные были у дочери писателя Надежды Сергеевны (1829-1869). Её исполнение украинских народных песен очень нравилось Н В. Гоголю, причем, по свидетельству современников, бывавших вместе с писателем в доме Аксаковых в начале 1850-х годов, Надежда Сергеевна пела не только опубликованные, но и записанные ею от Н.В. Гоголя мелодии. Музыкальность рода унаследовал праправнук С.Т. Аксакова - Сергей Сергеевич (1890-1968), композитор педагог, ученик К.Н. Игумнова и А.Т. Гречанинова; в его творческом наследии симфонические, хоровые, инструментальные произведения, романсы, песни.

У самого Сергея Тимофеевича первые яркие душевные отклики воспринимаемую музыку пробудили в раннем детстве встречи с народной песней, которых, несмотря ни на что, не могло не быть у мальчика, жившего в деревне. Каждая такая встреча становилась двойным открытием - нового источника прекрасного, существовавшего вне детского мира Сережи Аксакова, и еще неведомых ему собственных способностей сопереживать услышанному, восторгаться им.

Незабываемой стала для него поездка за грибами, открывшая песенный талант дворовой девушки Матреши. Ее песни и голос «заронились» в его душу, привели восхищение, которое и много лег спустя было «свежо в памяти» писавшего воспоминания о детстве С.Т Аксакова.

Волшебным сказочным миром предстали перед ним святочные игры. Еще не видя их, только слыша доносившиеся из теткиной комнаты «сладкие, чарующие звуки народных родных напевов», Сережа почувствовал, как волнуют они его сердце погружают «в какое-то непонятное раздумье». Само же зрелище, пленившее мальчика являлось к нему во сне пляшущими и поющими образами, вызывающими желание вновь и вновь воспринимать их наяву. Через много лет, описывая свои впечатления от виденных в детстве святочных игрищ, С.Т. Аксаков очень точно укажет на специфическую функцию народной песни: запечатлевать музыкально-поэтическим языком информацию о предшествующих поколениях и нести ее через годы поколениям новым, властвуя над сердцами неизмеримо далекого потомства».

Поразившим Аксакова-ребенка событием стала и встреча с музыкой оркестровой. Это произошло в 1799 году во время поездки семьи Аксаковых в Симбирске имение Чуфарово, принадлежавшее двоюродной тетке отца будущего писателя Надежде Ивановне Куроедовой. По пути в Чуфарово Аксаковы сделали остановку в Никольском, которым владел бригадир Николай Алексеевич Бурасов. Этот помещик, стремившийся ни в чем не отставать от столичной моды, жил в Никольском не жалея средств на роскошь и развлечения. Судя по воспоминаниям С.Т. Аксакова у Курасова были струнно-духовой и роговой оркестры. Были у него и крепостные девушки-певицы, обученные пению в Москве. Там же, в Москве, по другим сведениям Бурасов имел один из лучших крепостных оркестров.

Сережу Аксакова, не слышавшего до этого ничего, «кроме скрипки, на которой кое-как игрывал дядя, лакейской балалайки и мордовской волынки», дурасовский оркестр игравший во время обеда, поразил невероятно. Впечатление было настолько сильным что мальчик был буквально «подавлен изумлением, уничтожен». «Держа ложку в руке, я превратился сам в статую и смотре, разиня рот и выпучи глаза, на эту кучу людей, то есть на оркестр, где все проворно двигали руками взад и вперед, дули ртами и откуда вылетали чудные, восхитительные волшебные звуки, то есть как будто замиравшие, то превращавшиеся в рев бури и аде громовые удары, - писал С.Т. Аксаков. - Хозяин, заметя мое изумление, был очень доволен и громко хохотал, напоминая мне, что уха простынет. Но я не думал об еде».

Все эти детские открытия музыки, безусловно, были случайными, эпизодическими. Тем не менее, они как нельзя более убедительно свидетельствовали о населенности Аксакова-ребенка важнейшим качеством, предопределяющим во многих случаях музыкальную будущность человека. Сережа Аксаков обладал ярко проявлявшейся способностью эмоционально откликаться на воспринимаемую музыку, искренне сопереживать выражаемым звуками чувствам. Способность эта развивалась стихийно. Как и другие грани талантливости Аксакова-ребенка, а потом юноши, она прорастала, по выражению В.А. Солоухина, «по обочинам, по окольным путям», в каком-либо организованном влиянии на этот процесс родные будущего писателя, наверное, не видели необходимости.

Гимназические и университетские годы, проведенные С.Т. Аксаковым в Казани (1801-1807), опять-таки не приблизили его к музыкальной образованности в ее подлинном понимании. Судя по материалам исследования В.А. Натансона, в учебных заведениях, где учился С.Т. Аксаков, существовали музыкальные классы во главе с пианистом, композитором и театральным капельмейстером А.В. Новиковым. С ним, вероятнее всего, какое-то время занимался будущий писатель. В ведомости за 1802 год можно прочитать: «Ученик Сергей Аксаков - из арифметики отличен, хорош; из российского - отличен, тих; из чистописания - прилежен, тих; из французского - прилежен, тих; из катехизиса - не худ, смирен; из рисования - слаб, хорош; из музыки - прилежен, хорош». Но, видимо, эти занятия не оставили сколько-нибудь заметного следа в его воспитании - писатель даже не упоминал о них в своих автобиографических произведениях.

Гораздо большее влияние оказал в те годы на С.Т. Аксакова казанский театр, ставший для него подлинной школой искусства и музыки, восхищенный поклонник и ученик которой выучивал наизусть виденное на сцене, а потом, запершись в своей комнате или уйдя на холодные антресоли, разыгрывал все это перед самим собой.

Русский публичный театр в Казани - один из первых, появившихся в провинции, содержался с 1803 по 1814 год помещиком П.П Есиповым. Своим репертуаром он мало чем отличался от других театров начала XIX века: спектакли ставились как драматические, так и музыкальные - оперы, балеты. С.Т. Аксаков запомнил многих актеров тогдашней труппы и привел их фамилии в своих мемуарах. Прекрасно помнил он спектакли, в том числе оперные. Мир музыкального театра С.Т. Аксакову открыли комические оперы западноевропейских композиторов XVIII века, шедшие тогда на казанской сцене. В «Воспоминаниях» он называет их. Впервые попав в театр, он увидел «Песнолюбие» В. Мартини-Солера. Позже побывал на «Колбасниках» Дж. Паизиелло, слушал «Нину, или Безумную от любви» Н.М. Далейрака, «Земфиру и Азора» А.Э.М. Гретри.

Плоды театрального учения вскоре смогли увидеть родные Сергея Тимофеевича. Во время предуниверситетских вакаций он с наслаждением и не без успеха разыгрывал пьесы перед своим семейством. Благодарного зрителя нашел он в лице младшей сестры, которой показывал трагедии, комедии и оперы. «...Я отвечал один за всех актеров и актрис: картавил, гнусил, пищал и пел на все голоса, даже иногда с помощью всякой домашней рухляди», - вспоминал он о тех днях.

Университетские годы в Казани прошли уже целиком под знаком театра. С.Т. Аксаков становится постоянным посетителем спектаклей есиповской труппы. (Содержатель театра даже подарил ему кресло для свободного входа в зал.) Здесь он видел игру известного московскою актера П.А. Плавильщикова: его творчество, как писал позже Сергей Тимофеевич, открыло ему «новый мир в театральном искусстве» и - добавим - повлияло на становление взглядов будущего С.Т. Аксакова-критика. В Казани состоялся его собственный дебют на сцене студенческого театра, положивший начало новой форме общения С.Т. Аксакова с драматическим искусством - общения не только зрительского, но и актерского, публичного. Игра на сцене входит в его жизнь, а «жизнь» на сцене на многие годы становится для него одним из необходимых каналов самовыражения. «Бывало, - признавался писатель, - лишь только раздастся музыка увертюры, я начинаю дрожать, как в лихорадке, от внутреннего волнения; (...) но с первым шагом на сцену я был уже другой человек, помнил только представляемое мною лицо малочисленная публика для меня не существовала: я играл точно так, как репетировал роль накануне, запершись в своей комнате.. ».

С.Т. Аксакова - зрителя и актера, - как уже отмечалось, по прошествии лет счастливо дополнил Аксаков-критик, в формировании эстетических позиций которого мог не сказаться личный зрительский и актерский опыт автора.

Активная театрально-критическая деятельность С.Т. Аксакова приходится на период с середины 1820-х до начата 1830-х годов, когда он со своей семьей поселяется Москве, навсегда покинув Урал. Его статьи, рецензии, заметки публикуют «Атеней» «Вестник Европы», «Московский вестник», «Галатея», «Молва». Половина из известных нам критических работ писателя (более трех десятков публикаций) связана с музыкальным театром и с его представителями.

Бесспорно, эти работы ценны как исторический источник. Критические статьи Аксакова, посвященные московским постановкам, - это своеобразное зеркало, в котором отразилась музыкально-театральная жизнь того времени: череда опер-водевилей, комических опер, дивертисментов и балетов, имена сочинявших эти произведения, композиторов и выступавших на сцене актеров и певцов.

Критическое наследие С.Т. Аксакова - что еще и зеркало, отразившее мир самого автора. Современникам, читавшим его публикации в свежих журнальных или газетных номерах, и нам, далеким потомкам, обратившимся к этим работам почти через две сотни лет одинаково ясно, что все написанное вышло из-под пера человека, искренне заинтересованного судьбой отечественного театра. Суждения и замечания С.Т. Аксакова касающиеся рецензируемых спектаклей, конструктивны, выражают стремление видеть на сцене подлинное искусство, рождение которого обеспечив совершенствованием всех сторон театрального действа.

Именно эта позиция являлась основой его подхода к оценке как драматических, так и оперных спектаклей. Будучи не профессионалом, а только просвещенным любителем (что, кстати, среди критиков тех лет, писавших об опере, не было редкостью, Аксаков не углубляется в тонкости музыкально-эстетического анализа предоставляя право на это «опытным знатокам». Он рассматривает музыкальный спектакли прежде всего как сценическое явление.

В связи с этим, называя музыку «языком души», назначение которого «не одни уши, а сердце», к высоким достоинствам музыкального произведения, предназначенного для сцены, он относит «точное выражение чувств и положения действующих лиц». Поэтому же в рецензиях на музыкальные спектакли объектами его критического разбора становятся либретто, тексты и музыка отдельных номеров (как составляющие единого музыкального целого), актерская игра оперных певцов.

Последнюю проблему - мастерства театральных артистов - можно отнести к числу «сквозных» в творчестве С.Т. Аксакова-критика. Он не упускал возможности отметить успехи и неудачи звезд тогдашней московской сцены или высказаться по поводу качества подготовки будущих артистов в театральной школе. В его статьях, лишенных назойливого дидактизма, заключается немалый воспитательный потенциал, о чем абсолютно справедливо писали исследователи истории отечественной оперной критики. Так Т.Н. Ливанова и В.В. Протопопов подчеркивали, что «в воспитании и Бантышева, и Репиной, и более опытных к концу 20-х годов певцов - Лаврова, Булахова, Воеводина и других - роль Аксакова-критика была очень значительной».

Идеал артиста оперного театра С.Т. Аксакову виделся в соединении «искусного актера с отличным оперным певцом». Неоднократно писал он и о том, что для достижения высот сценического мастерства недостаточно только природного дарования. Слова критика, обращенные к певцу Н.В. Лаврову, исполнявшего партию Твердовского в опере А.Н. Верстовского, звучат как напутствие всем актерам: «Труды, ученья, размышленья, хорошее общество, советы людей образованных, которым, однако, не должно верить слепо, - вот истинные средства достигнуть славной цели и даже - не умереть в потомстве».

Театрально-оперная тема, к которой С.Т. Аксаков обращался как критик, позже, в 1850-e годы появилась в его творчестве вновь, но уже в ином освещении. То, что когда-то было разрозненными фактами каждодневного течения жизни - посещение спектаклей и репетиций, общение в кругу близких по интересам друзей и знакомых, - теперь, пройдя своеобразную обработку в механизмах памяти, в обобщенном облике предстало в мемуарах.

Одни из них - их можно назвать портретными - посвящены конкретным лицам: Г.Р Державину, Н.В. Гоголю, М.Н. Загоскину, А.С. Шишкову, Я.И. Шушерину. В «Литературных и театральных воспоминаниях», содержащих в том числе и портретные материалы, перед читателями предстает значительный период истории русской художественной культуры (1812-1830), очевидцем событий которого и участником был мемуарист.

Немало страниц этих воспоминаний связано с именем Алексея Николаевича Верстовского (1799-1862), талантливого театрального деятеля и популярнейшего в доглинкинский период оперного композитора.

Переезд С.Т. Аксакова с Урала в Москву совпал с началом «эпохи Верстовского» в театральной жизни старой русской столицы; молодой певец и композитор тогда был только-только назначен на должность инспектора музыки. Более трех последующих десятилетий он, находясь на разных постах, неизменно оставался самой влиятельной фигурой в руководстве московскими театрами.

С.Т. Аксаков и А.Н. Верстовский впервые встретились конечно же в театре. Встретились они, по словам Сергея Тимофеевича, «как давнишние приятели и даже обрадовались друг другу», поскольку С.Т. Аксакову писали о А.Н. Верстовском, а тому много рассказывали об С.Т. Аксакове их общие знакомые - драматург Ф.Ф. Кокошкин, писатель М.Н. Загоскин и автор водевилей А.И. Писарев.

Отношения С.Т. Аксакова и А.Н. Верстовского постепенно переросли в действительно дружеские. Композитор вскоре оказался в кругу тех литераторов и театральных деятелей, с кем постоянно общался С.Т. Аксаков, кто бывал на его «субботах» (кроме вышеназванных, это - драматург А.А. Шаховской, филолог С.П. Шевырев, издатель М.П. Погодин, актеры П.С. Мочалов, М.С. Щепкин и другие).

Надо думать, что в сближение С.Т. Аксакова и А.Н. Верстовског, кроме театра и музыки, определенную роль могло сыграть «уральское прошлое» обоих. Детские о отроческие годы А.Н. Верстовского прошли на родине С.Т. Аксакова - в Уфе. Там он учился музыке, начал сочинять, дебютировал как пианист на концертной эстраде.

Известно также, что в 1820-1830-е голы в Оренбурге служил брат композитора офицер Василий Николаевич Верстовский. Л.Л. Алябьев, отбывавший ссылку на Южней Урале, писал о нем А.Н. Верстовскому: «...Он славный и с душою музыканта». Василия Николаевич хорошо владел скрипкой и фортепиано, играл в квартете, участвовал в концертах, устраиваемых оренбургскими любителями.

Вполне возможно, что, встречаясь в домах общих московских знакомых. С.Т. Аксаков и А.Н. Верстовский обращались и к уральской теме, вспоминали что-то, обменивались новостями из далекого края. На этих же встречах С.Т. Аксаков смог узнать и оценить А.Н. Верстовского не только как «самого приятного собеседника», но и как певца и композитора, его пение он называл «одушевленным», «необыкновенно драматичным». «Говорили, что у Верстовского нет полного голоса: но выражение огонь, чувств заставляли меня и других не замечать этого недостатка, - писал С.Т. Аксаков.

Восхищенно отзывался он о написанных на стихи В.А. Жуковского и А.С. Пушкина вокальных произведениях А.Н. Верстовского - «Бедный певец», «Три песни», «Черная шаль» и других, которые автор исполнял в дружеской обстановке.

В «Литературных и театральных воспоминаниях» нашла отражение и другая грань взаимоотношений С.Т. Аксакова и А.Н. Верстовского - их творческое сотрудничество, и хотя первая попытка этого сотрудничества не увенчалась совместным результатом - A.H. Верстовский дебютировал в оперном жанре и в содружестве с либреттистом М.Я Загоскиным. - не учитывать роли С Т. Аксакова в обращении композитора к этому жанру нельзя. Именно писатель подал А.Н. Верстовскому идею сочинить оперу, взялся за новое и трудное для себя дело - написание либретто, нашел сюжет, но видел, что Работа сильна затянулась, убедил заняться реализацией замысла М.Н. Загоскина, вместе с которым композитором и была написана опера "Пан Твердовский».

Ее премьера состоялась 24 мая 1828 года в Большом театре. В откликах С.Т. Аксакова-критика, трижды писавшего о постановке «Пана Твердовского» на сцене, появление первой оперы А.Н. Верстовского приветствовалось как событие в истории русской музыки, давно ожидаемое «если не многочисленными, зато истинными любителями изящных отечественных произведений».

Следует сказать, что небольшой творческий «след» участия С.Т. Аксакова в создании этого сочинения композитора все же остался. Двустишие из цыганской песни, написанное Сергеем Тимофеевичем, понравилось новому либреттисту, и он включил его в свой текст. Писатель не без гордости замечал, что «эти два стиха и теперь находятся в его прекрасной цыганской песне, которую превосходно положил на музыку Л.Н. Верстовски и которая впоследствии была встречена публикой с восторгом. Песня эта сделалась народною, и много лет наигрывали ее органы, шарманки, пели московские цыгане и пел московский и даже подмосковный народ».

Спустя несколько лет, 28 ноября 1832 гола, в том же Большом театре состоялась премьера другой оперы А.Н. Верстовского «Вадим, или Пробуждение двенадцати спящих дев» Это сочинение явилось плодом уже более тесного творческого сотрудничества композитора с С.Т Аксаковым, который окончательно доработал либретто оперы, начатое С.П. Шеверевым. После премьеры А.Н. Верстовский писал С.Т. Аксакову: Еще раз спасибо вам, душа моя Сергей Тимофеевич! Мне приятно думать, что без вашего участия едва ли бы пустился я в свет с прежним "Вадимом"».

В последующем А.Н. Верстовский написал еще не одну оперу, но уже с другими либреттистами. Двум оперным сочинениям, созданным композитором вновь с М.Н. Загоскиным. С.Т. Аксаков уделил внимание в «Биографии» этого писателя опубликованной в 1853 году.

Одну из опер - «Тоска по родине» - Сергей Тимофеевич слышал только в отрывках, но вспоминал, что они нравились всем. Однако сама опера успеха не имела, скоро была снята с репертуара.

Удачей и композитора и либреттиста он считал оперу «Аскольдова могила», которая принесла А.Н. Верстовскому заслуженную славу, «музыка его сделалась народной: кто не знает ее, не любит и не поет?». Особенно высоко С.Т. Аксаков оценивал третий акт оперы, где по его словам, «безусловно, торжествует народность слова и музыкальных звуков». «Многие, в том числе я сам, прихаживали в театр не за тем, чтобы слушать оперу, которую знали почти наизусть, а с намерением наблюдать публику в третьем акте «Аскольдовой могилы», - писал С.Т. Аксаков, - но не долго выдерживалась роль наблюдателя: Торопка обморачивал их мало-помалу своими шутками, сказками, и песнями, а когда заливался соловьем в известном «Уж как веет ветерок», да переходил почти в плясовую «Чарочка по столику похаживает» - обаяние совершалось вполне, все ему подчинялось, и в зрителях отражалось отчасти то, что происходило на сцене...».

Личные и творческие связи С.Т. Аксакова с «первым русским композитором музыки», и в целом довольно высокая оценка им творчества последнего не помешали Сергею Тимофеевичу «рассмотреть» новый «необыкновенный талант» М.И. Глинки. В опере «Жизнь за царя» писатель увидел и услышат то, о чем мечтал, то, чего все же не доставало операм А. Н. Верстовского. «Это не русские песни, даже не чисто русские мотивы - это русская музыка, хоть в этих словах мало смысла, - писал он сыну Ивану Сергеевичу 6 февраля 1844 гола. - Это музыка, в которой каждый звук мне родной, мой: я его слыхал, певал или непременно услышу, спою».

С.Т. Аксаков, перед глазами которою как зрителя и критика прошел немалый период развития отечественного музыкального театра - от постановок западноевропейских опер XVIII - начала XIX века до сочинений А.Н. Верстовского, - очень чутко уловил наступление новой эпохи в русской музыке - эпохе, которую открыла поистине бессмертная опера М.И. Глинки.

СНОСКИ

*Беляев С.Е. «...Музыка должна быть языком души». Музыкально-биографические заметки о С.Т. Аксакове. - Урал.-2004.-№7.-С 139-146.

Никитина Е.П.,

аспирантка БГПУ, Белебей

"ЗАПИСКИ ОХОТНИКА" И.С. ТУРГЕНЕВА И С.Т. АКСАКОВА

Штрихи к истории творческого замысла

Сравнительно-типологическое изучение творчества И.С. Тургенева и С.Т. Аксакова еще ждет своего исследователя. Мы же ограничимся темой взаимовлияния писателей в ходе творческой истории создания и опубликования охотничьих записок. Свои произведения оба автора назвали почти одинаково, тем самым продемонстрирован определенное единство замысла и его воплощения. Они практически одновременно обратились к традиционному тогда жанру "натуралистических" очерков.

Рассказы и очерки об охоте не раз публиковались в журналах 40-х гг. XIX века: «Иллюстрация», «Журнал коннозаводства и охоты», «Лесной журнал». Популярны были публикации Ф.Гриневецкого, А. Венцеславского. Также издавались переводные охотничьи очерки - французские и английские. Переводились произведения Луи Виардо, которые считались лучшими в этом жанре в 40-е годы. Однако думается, что не столько книжное влияние и литературная традиция, сколько собственные наблюдения и впечатления подтолкнули Тургенева и Аксакова к созданию «Записок охотника».

Первый очерк И. Тургенева «Хорь и Калиныч» вышел в журнале «Современник» (1847 г., №1, отд. «Смесь», стр. 55-64.) с подзаголовком - «Из записок охотника» и с подписью автора. П.В. Анненков позже написал: «Тургенев выразил ясно и художественно сущность настроения, которое уже носилось, так сказать, в воздухе»

Внешнем толчком к началу работы над «записками охотника»послужи просьба И.И. Панаева летом или осенью 1846 года снабдить его материалом для отдела «Смесь» первом номере обновленного «Современника». «...Я, - вспоминал Тургенев в «Литературных и житейских воспоминаниях», - оставил ему очерк, озаглавленный «Хорь и Калиныч». В.А. Громов в своем исследовании «Записки охотника» в структуре прижизненных изданий сочинений Тургенева» предполагает и доказывает, что замысел цикла возник еще в 1843 год, значит очерк «Хорь и Калиныч» мог быть написан года, еще до просьбы И. Панаева.

«Успех этого очерка побудил меня написать другие, - пишет И.С. Тургенев в «Литературных и житейских воспоминаниях», - и я возвратился к литературе». Также в письме к П.В. Анненкову от 4 декабря 1880 года писатель утверждал: «В начале моей карьеры успех «Хоря и Калиныча» породил «Записки охотника». Несмотря на некоторую случайность публикации, «возникновение этот цикла было явлением глубоко закономерным в идейном и творческом развитии Тургенева», утверждают комментаторы произведения писателя.

В том же году в журнале «Современник» (1847 г. , №2) появился «Петр Петрович Каратаев». «Слова «Из записок охотника», прибавленные к заглавию «Хоря и Калиныча» И.И. Панаева (свидетельство Тургенева в «Литературных и житейских воспоминаниях»), не были повторены, в качестве подзаголовка здесь стояло слово «Рассказ». Эти первые два рассказа будущего цикла не были отмечены и номерами»

Сам автор начал нумерацию своих произведений только с третьего рассказа "Ермолай и мельничиха", помещенного в пятой книге "Современника" за тот же 1847 год. "Таким образом, Тургенев, по-видимому, лишь весной этого года утвердился в мысли создать цикл рассказов и очерков"'. Как видим, и В.А Громов и комментаторы академического издания полного собрания сочинений писателя высказывают только предположения по поводу замысла "Записок охотника'". Первое известное документальное свидетельство о нем датируется летними месяцами 1847 года. Это наброски текста титульного листа будущего издания. Затем, 28 октября 1847 года Некрасов сообщает Тургеневу о своем проекте: "<... > я хочу издать и на днях начну "Записки охотника" - уж наберется томик порядочный, а когда наберется другой -и другой напечатаем<...>. А рассказы Ваши так хороши и такой производят эффект, что затеряться им в журнале не следует".

Получается, что с легкой руки И. Панаева в литературных кругах ряд очерков я рассказов Тургенева стал называться "Записками охотника". Н.А. Некрасов, обладая литературным и издательским чутьем, задумал выпустить их отдельной книгой. Однако его проект не удался из-за цензуры В середине 1848 года И. Тургенев набросал новый вариант титульного листа задуманного им цикла. Через два года писатель разработал еще одну "программу" издания "Записок охотника". В сентябре 1850 года он приступил наконец, к его подготовке.

28 февраля 1852 года "Записки" были официально представлены Н.Х. Кетчером в Московский цензурный комитет. 5 и 6 марта появились разрешительные документов на печатание. К 10 мая 1852 года печатание книг завершилось.

6(18) июня 1852 года Тургенев сообщил Аксаковым: "Boт и мои "Записки охотника" совсем готовы, и билет на их выпуск выдан; однако мы с Кетчером решились подождать"11. Тем не менее в начале августа 1852 года книга вышла в свет. К 1874 год определился полный и окончательный состав "Записок" как целостною цикла.

Теперь проследим историю создания "Записок ружейного охотника Оренбургской губернии'". Сам С.Т. Аксаков высказался так: "Меня заставили писать полуслепота и деревня. Я прожил жизнь, сохранил теплоту и живость воображения, и вот от чего обыкновенный талант производит необыкновенное действие". Будучи страстным любителем природы, будущий писатель с детства вел натуралистические заметки описывал своих первых пойманных рыбок, содержавшихся у него птичек, бабочек.

С.И. Машинский отметил, что сохранились "две небольшие записные книжки Аксакова"10: «Описание разной дичи в наших местах», с короткой характеристикой ряда птиц, и "Заяц", с короткими зарисовками зайца, белки, журавля и т.д. Данные записные книжки по мнению комментатора, "значительно более давнего происхождения' , чем «рукопись "Записок ружейного охотника".

Успех рыболовных записок и нарастающая тяга к творчеству подтолкнули Аксакова создать другой цикл. Работу над ним художник начал в 1849 году. В декабре он сообщил сыну Ивану: " С удовольствием воображаю, как я стану читать тебе мои записки. хотя я не совсем доволен, но убежден, что а них много достоинства: для охотника с душою, натуралиста и литератора. Я постоянно удерживаю себя, чтоб не увлекаться в описании природы и посторонних для охоты предметов; но Константин и Вера сильно уговаривают, чтоб я дал себе волю: твой голос решит это дело. Боюсь, как огня, стариковской болтливости, которая как раз подумает, что все ей известное никому не известно и интересно для всех (подчеркнуто нами - Е.Н.)"!:.

Таким образом, Аксаков с самого начала работы над "Записками охотника" поставил перед собой ясную цель - писать с точки зрения и охотника с душою, и натуралиста, и литератора. Судя по всему, автор послушался своих детей, внимательных читателей и первых критиков создаваемых записок, потому что "описаний природы и посторонних для охоты предметов" в них множество.

Сохранив к преклонному возрасту "теплоту и живость воображения", Аксаков основательно дополнил и доработал уже имевшиеся у него наброски с описанием птиц и животных. Ему пригодились и собственные многочисленные дневниковые заметки, которые велись на протяжении многих лет.

В результате интенсивного труда в конце 1851 года "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии" были завершены. В этом же году в мае небольшой отрывок из охотничьих записок Аксакова был опубликован на страницах "Московских ведомостей" под названием "Пролет и прилет птиц7". В марте 1852 года "Записки" вышли из печати уже целиком.

Таким образом, И. Тургенев и С. Аксаков задумали свои циклы порознь. Один начал их в 1846 году, а другой - в 1849 году. Но завершили подготовку отдельных изданий книг и опубликовали свои произведения писатели одновременно!

Они познакомились в 1850 году в Москве, где жила семья Аксаковых с 3 декабря 1850 года по конец января 1851 года и куда приехал Тургенев. Несмотря на существенную разницу в возрасте - С.Т. Аксакову было почти шестьдесят, И.С Тургеневу - чуть более тридцати, - они скоро обнаружили общие интересы и подружились. 29 декабря 1850 года С.Аксаков писал сыну Ивану: " На днях познакомился с Тургеневым, и он мне очень понравился: может быть, его убежденья ложны или, по крайней мере, противны моим, но натура его добрая, простая и суеверно доступная впечатлениям темного, загадочного мира души человеческой" . Под "ложными убеждениями" нового друга старший Аксаков подразумевал его приверженность к западникам. Он с высоты своих лет прощал и понимал издержки позиции молодого Тургенева. Сам С.Т. Аксаков в это время тоже много размышлял над событиями в стране. "Рост социальных противоречий в России и западной Европе и связанное с ним повсеместное обострение идейной борьбы, назревание серьезных политических событий - все это вызвало в Аксакове очень сложную реакцию. С одной стороны, в нем усиливается критическое отношение к современным порядкам, а с другой - эти порядки пугают писателя и обостряют в нем желание уйти от «скверной» действительности, от хаоса современной политической жизни. В «мир природы, в мир спокойствия, свободы».

В середине XIX века в русской литературы дифференциации по направлениям: выделились «искусство для жизни», которое обращалось к злободневным проблемам, и «искусство для искусства», затрагивающее вечные и высокие темы. Как видим, писатель сознательно определился в выборе направленности своего творчества. Вот строки из письма Аксакова к сыну Ивану от12 октября 1849 года, характеризующие его позицию: «Скверной действительности не поправишь, думая об ней беспрестанно, а только захвораешь, и я забываюсь уходя в вечно спокойный мир природы». Хотя последующие произведения художника не были лишены злободневности, социального и исторического пафоса, общая и главная ориентация на изображение природы сохранилась.

Тургенев тем временем, напротив, продолжил принимать активное участие в общественной жизни России, следя за всеми политическими событиями. Но разница в взглядов на социально-политическое положение в России и Европе не помешала двум писателям тесно сблизиться и подружиться. Они "импонировали друг другу свойственной им обоим широтой восприятия жизни и искусства, душевной мягкостью, тонкостью художественного вкуса, а также каким-то особым, поэтическим отношением к природе и страстью к охоте."'6.

Достаточно обратиться к письмам писателей, чтобы убедиться в их взаимной уважении и доброжелательности. Например. Тургенев пишет. "Поклонитесь от меня самым дружеским поклоном Вашему батюшке...". "Ваше письмо чрезвычайно меня обрадовало, любезный и почтенный Сергей Тимофеевич'", "до свидания - будьте здоровья и веселы - желаю Вам всего хорошего в мире с искренней привязанностью остаюсь душевно уважающий Вас Ив. Тургенев'1, "Вы так добры и пишете мне, что сожалеете, чтя узнали меня поздно; поверьте, что это сожаление не менее сильно с моей стороны, особенно когда я вспоминаю, что мы могли быть давно знакомы... но у каждою человека есть своя судьба., которая ведет его по своим дорогам .."!7. Ну что тут еще можно добавить!

Писателей объединяла любовь к природе и охоте, заложенная в них с детства. С малых лет оба мальчика всей душой тянулись к природе, к ее "тварям", искали уединения в ее лоне. Позже они страстно увлеклись охотой, как возможностью общаться с природой и чувствовать ее дыхание, находиться в единении с нею.

Дружеские отношения укрепляли и поддерживали творческий диалог писателей. И. Тургенев, по приезде в Москву, часто гостил в Абрамцеве и на московской квартире Аксаковых. В их семействе принято было читать в присутствии гостей отрывки из создаваемых на тот момент сочинений С. Аксакова. Из его письма от 2(14) января 1851 года узнаем, что писатель уже читал Тургеневу свои охотничьи записки: "Когда появились "Записки охотника"" Тургенева, - писал Аксаков сыну Ивану, - я подумал, как бы мне приятно было прочесть ему мои записки. Мое несбыточное желание исполнилось, ему прочли несколько отрывков, и они были вполне оценены им. Ему захотелось еще послушать, и завтра вечером Константин прочтет ему еще несколько отрывков. Первый слушаньем я был очень доволен ".

Возможно, в ходе этих чтений шли обсуждения аксаковских текстов, а так же замыслов И. Тургенева. Каждый автор получал для себя что-то важное. В беседах упоминалась, несомненно, командировка Ивана Аксакова в мае 1849 года с комиссией в Ярославскую губернию, одной из задач которой было изучение секты бегунов (странников). В письмах к родным И.С. Аксаков сообщая свои наблюдения над жизнью купцов, крестьян, в особенности сектантов-бегунов. Он привез с собой записи писем, песен, стихов, поучений и рукописных сочинений сектантов, с которыми познакомился, вероятно, и Тургенев, находившийся в январе 1851 года в гостях у С.Т. Аксакова.

Во всяком случае, в очерке "Касьян с Красивой Мечи", законченном писателем в первых числах февраля 1851 года и помещенном в "Современнике" за 1851 год важные детали духовного облика и образа жизни бегунов отразились в обрисовке фигуры Касьяна , хотя текст не дает оснований утверждать, что Касьян - сектант. В письме Аксакову от 4(16) декабря 1851 года Тургенев попросил "переслать <. > известную <ему> песню" . И. Аксаков переслал ему с письмом от 4 января 1852 года раскольничий стих. Этот факт доказывает продуктивность творческого общения И С. Тургенев с семейством Аксаковых. Оно приняло такие формы, что автор "Записок охотника" делился с ними самыми сокровенными соображениями.

В ходе общений с Аксаковыми Тургенев в 1851 голу отредактировал рассказ «Хорь и Калины», о чем и сообщил в письме И. Аксакову от 28 декабря 1852 года (9 янв. 1853 г) после изданий "Записок": " <...> помнил я, что был какой-то где-то намек в «Записках» на славянофильство - нашел несколько слов на этот счет в "Хоре и Калиныче" и выкинул их <...>"'21 .

Дружбу писателей мы бы назвали творческим союзом. Как Аксаков сумел оценить необычайную одаренность Тургенева, так и Тургенев доверял таланту и художественному чутью Аксакова. Писатели, только вступающие по-настоящему на литературный путь, советовались друг с другом, взаимно просили оценить созданные тексты и впоследствии вносили в них изменения В частности, обсуждались такие произведения, как "Маму", "Постоялый двор", "Рудин", "Собственная господская контора" Тургенева и "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии", "Семейная хроника", "Детские годы Багрова-внука". "Воспоминания", литературные мемуары Аксакова.

И.С. Тургенев постоянно побуждал Аксакова работать дальше и не бросать пера: «Отличная у Вас мысль продолжать "Семейную хронику". Приведите ее в исполнение».

Оба писателя также делились впечатлениями от произведений других авторов, например, Л. Толстого, И Некрасова и др. "Радуюсь, что Некрасов написал несколько хороших стихотворений. - писал Аксаков летом 1854 года Тургеневу - После Вашего рассказа я принимаю в нем искреннее участие"". Так они нашли друг в друге интересных литературных собеседников.

С.Т. Аксакову удалось побудить молодого автора к совместной работе. С.Т. Аксаков предполагал выпускать периодический "Охотничий сборник", оформляемый коллективом авторов. Но это по ряду причин не удалось: из нескольких авторов только И. Тургенев прислал свою статью "О соловьях", да и цензура не спешила с разрешительным билетом. В итоге С. Аксаков подготовил книгу, состоящую из собственных произведений и очерка Тургенева, она вышла из печати отдельным изданием в 1855 году. "Разумеется, - писал Тургенев Аксакову 2 (14) апреля 1853 года из Спасского, - я Ваш сотрудник и мое перо, мое имя к Вашим услугам. На днях примусь думать о содержании статей я сообщу Вам - на чем остановлюсь"2 . В следующем письме сообщал: "Я намерен для Вашего "Сборника" составить - во-1-х, статью о ловле курских и Бердичевских соловьев, списанную со слов моего старого охотника<...>: - а во-2-х) рассказ о стрельбе мужиками медведей на овсах в Полесье"25.

Так в творчестве Тургенева появились очерки "О соловьях" и "Поездка в Полесье", которые издателями XIX века включались в цикл "Записки охотника7'.

Еще до встречи с Тургеневым С.Т. Аксаков, работая над "Записками ружейного охотника", беспокоился о том, как они будут восприняты создателем других "Записок". Но познакомившись с произведением Аксакова в рукописном варианте, И. Тургенев высоко оценил их и в письмах спрашивал, "когда же явятся "Охотничьи записки"? Я с истинным нетерпением ожидаю этой книги"26, но о своих "Записках" не упоминал, хотя именно тогда сам работал над последними очерками цикла: «Певцы»(1850), "Свидание'-(!850),"Бежин луг"(1850-1851), "Касьян с Красивой Мечи"(1851).

Почему же в переписке с декабря 1851 года по март 1852 года Тургенев торопил С. Аксакова с выходом книги? Для любого писателя, а тем более для начинающего, важно, как примет его сочинение читающая публика. С появлением в свет аксаковской книги И. Тургенев, возможно, связывал восприятие общественностью и своих "Записок".

У него было больше литературного опыта на тот момент, и он, успев вполне оцепить «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии", принял тон более опытного оратора и успокаивал Аксакова в письме от 2(14) февраля 1852 года: " <...> мне было приятно думать, что если Ваши прекрасные "Записки" появятся в свет ранее, чем Вы предполагаете, то читатели будут этим отчасти обязаны мне. Ради бога, печатайте их нынешней же зимой; не сравнивайте их с Вашей книгой об Уженье, которая, как ни хороша но интересует у нас слишком немногих: <...> а ружейных охотников ~ слава богу! - есть великое множество. - Притом Ваши "Записки" будут дороги не для одних охотник! всякому человеку, не лишенному поэтического чутья - они доставят истинное наслажденье, потому я готов отвечать за успех их - и литературный - и материальный. А для меня повторяю - написать им разбор будет просто праздник. Подчеркнуто нами. - Е.Н. ->"27.

И.С. Тургенев со свойственным ему эстетическим чутьем сразу обратил внимание на поэтичность произведения Аксакова, он подчеркнул, что в нем художественное больше, чем в рыболовных записках, отметил стиль писателя, умело владеющего словом. Свое обещание Тургенев сдержал и написал как литературный критик две статьи касающиеся "Записок ружешюто охотника" С. Аксакова. Он указал на их достоинства: " что за прелесть эта книга, сколько в ней свежести, грации, наблюдательности, понимая и любви природы!..'" , подчеркнул "добродушно умный, ясный и мужественный тон письма. "Слог его мне чрезвычайно нравится, - писал Тургенев в своей второй статье. Это настоящая русская речь, добродушная и прямая, гибкая и ловкая. Ничего нет вычурного и ничего лишнего, напряженного и ничего вялого - свобода и точность выражения одинаково замечательны. Эта книга написана охотно и охотно читаете. Тому, как она создавалась, рецензент сам был свидетелем. Современники заметили, что статьи И. Тургенева - вышли далеко за пределы "сухих критических статей, сами приобрели определенное художественное значение.

Таким образом, заочно подготовленные к встрече и творческому общению Тургенев и Аксаков практически одновременно работали над воплощением единого жанровом и во многом в тематическом отношении - замысла. Их "Записки" вышли в 1852 году с небольшой разницей: у Аксакова в марте, у Тургенева - в августе. Мы считаем, для Тургенева, с одной стороны, новое знакомство явилось значительным стимулом воплощения его планов. Автор "Хоря и Калиныча" получил мощный толчок продолжению и завершению своего цикла.

С другой стороны, нельзя не согласиться с мнением С.И. Машинского. "Большая личная дружба Аксакова с крупнейшими художниками его времени -дружба, основанная общности духовных интересов, дружба требовательная, трудная, этически осмысленная имела существенное значение не только для личной судьбы каждого из этих писателей, но и для его творческого роста, для движения всей русской литературы в целом". Трудно переоценить роль прежде всего Тургенева в творческой эволюции Аксакова.

Итак, И. С. Тургенев и С.Т. Аксаков начали свои охотничьи записки порознь однако друг без друга они не смогли бы создать их в том виде, в каком они предстали перся читателями. Конечно, кроме большого типологического сходства, произведения обоих писателей об охоте, несомненно отличались печатью их творческих индивидуальностей.

Лейтмотив и пафос ''Записок охотника" И.Тургенева определен жанром путешествия охотника, его наблюдениями над типами и явлениями русской жизни, заслуживающими уважения и внимания Поэтому в его книге больше чувства социальности и народности. По словам В.Г. Белинского, он "зашел к народу стороны, с какой до к нему никто еще не заходил".

Лейтмотив и пафос "Записок ружейного охотника Оренбургской губернии" С.Т. Аксакова обусловлен воспоминаниями истинного, страстного охотника о своих путешествиях, о встречах с природой, птицами и зверьми, как выясняется. самобытным тоже заслуживающими внимания. В его книге преобладает созерцательность и эстетический взгляд на природу.

Лейтмотив и пафос "Записок ружейного охотника Оренбургской губернии" С.Т. Аксакова обусловлен воспоминаниями истинного, страстного охотника о своих путеше-ствиях, о встречах с природой, птицами и зверьми, как выясняется. самобытным тоже заслуживающими внимания. В его книге преобладает созерцательность и эстетиче-ский взгляд на природу.

Можно сказать, что первый автор раскрыл всю самобытность, все достоинства и недостатки, живые и мертвые стихии жизни русского народа, и у него возникла целая галерея, своего рода энциклопедия национальных характеров Второй автор, "перево-площаясь" в птиц, описал их повадки, особенности, и у него сложилась оригинальная галерея их своеобразных характеров. «Записки» Аксакова - это энциклопедия природ-ной жизни.

СНОСКИ

  1. См. об этом С. Машинский. С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество. - М, 1973.-С 314-321 Ковалев В. А. «Записки охотника» И.С Тургенева. – Л:,1980.- С 54-61.

  2. Анненков И.В. Воспоминании и критические очерки. отд.3. - СПб.,1881.-С. 92.

  3. Тургенев И.С. и русская литература. Научные труды, том 204 -Курск. 1980.-С 84-104.

  4. Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем в 28 тт. Т 13. кн.1,- M.-Л, 1968.-C. 15 В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте.

  5. Тургенев И.С. Соч. Т. 4. Комментарии. – С. 497.

  6. Там же. С. 499.-500.

  7. Там же. С. 500.

  8. Некрасов Н.А. Полн. собр. соч. Т. 10.- М, 1952. – С. 84.

  9. Тургенев И.С. Письма. Т. 2 - С. 59

  10. См об этом: Машинский С. С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество. - М., 1973.-С. 316

  11. Там же.-С.316.

  12. ИРЛИ ф.3. оп.3. д.№13. п 55: ср : "Русская мысль"', 1915, №8. -С 123

  13. Цит. по: Ковалев В.Л. «Записки охотника» И.С. Тургенева. - Л., 1980 –С. 99.

  14. Машинский С. С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество. - М.,1973.-С. 308.

  15. ИРЛИ. Ф- 3. оп. 3. д . № 1, лл. 70-70 об.

  16. Машинский С С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество. - М., 1973.-С 263-264.

  17. Тургенев И.С. Письма. Т. 2.

  18. Цит. по: Аксаков С.Т. Собр. соч. в 4 т. – Т. 4. - М., 1956.

  19. См. об этом: Ковалев В. А. "Записки охотника" И.С Тургенева. - Л., 1980 -С 91-100

  20. Тургенев И.С. Письма Т. 2.-С 37

  21. Там же - С. 98

  22. Тургенев И.С. Письма. Т.2. – С. 44.

  23. Цит. по: Машинский С. С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество - М., 1973.- С. 554.

  24. Тургенев И.С. Письма. Т. 2. -С. 140.

  25. Тургенев И.С. Письма. Т. 2 -С 148-149

  26. Там же - С. 37.

  27. Тургенев И.С. Письма. Т. 2. - С. 43.

Файзуллина Э.Ш.

кандидат филологических наук, доцент БГПУ, Уфа.

Миронова Е.С.,

Аксаковский стипендиат 2004 г., г. Уфа

ДУХОВНО-НРАВСТВЕННЫЕ ОСНОВЫ СЕМЬИ В КУЛЬТУРНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОМ НАСЛЕДИИ С.Т. АКСАКОВА И К.Д. УШИНСКОГО

Семья была и остается тем гнездовьем,
где будущий гражданин обретает нравственные начала,
чтобы идти потом по жизни достойно и уверенно.

М. Карим

Социально-политические реалии нынешнего переходного этапа нашего общества - распад традиционных экономических, политических, общественных структур и социальных институтов, межнациональные конфликты и войны, кризис политической власти, неоправданный отказ государства во многих сферах общественной жизни от регулирующих и контролирующих функций, ориентации экономики на тотальную либерализацию экономической сферы, идеологический вакуум, обвал научного и образовательного уровня, демографический спад - вызвали мощный накал социальных проблем, кризисные симптомы в духовной жизни общества, семьи, отдельного человека. Нарастающий в обществе прагматизм, утрата общественных ценностей, какого-то интереса к знаниям, труду, ослабление института семьи, подвергающегося многочисленным испытаниям свободного рынка, без должного патроната и необходимых страховок государства, изменение ценностных ориентации молодежи (культ «успеха», погоня за удовольствиями), ограниченность духовной жизни, неуверенность в завтрашнее дне - все эти явления общественной жизни отрицательно влияют на нравственное психическое, физическое здоровье человека, ослабляют «генетический банк» общества.

Существует реальная угроза глубокой духовной и нравственной деформаций молодых поколений, утраты их как ответственных граждан общества, умных и рачительных тружеников, хороших членов семьи. Страна имеет шанс выйти из кризиса только в том случае, если коренным обратом улучшится положение детей и молодежи в обществе, радикально изменится существующая воспитательная система, ныне не способная защитить молодежь.

В современных условиях подрастающее поколение оказалось в экстремальных культурно-экологических условиях. Дети, подростки, молодежь большую часть времени проводят вне семьи, вне родного дома. Ослабевают, разрываются связи с родителям» семьей, родом, народной культурой, что наносит непоправимый урон не только нравственному, патриотическому и интернациональному становлению подрастающего поколения, но, прежде всего, их здоровью. Семья, которая всегда была главным звеном в передаче традиционной культуры народа, утрачивает свою ведущую роль в силу чрезмерной занятости родителей, нежелании или неспособности, в том числе материальной, принимать достойное участие в воспитании детей.

Наш полиэтнический регион мог бы стать образцом богатейших народный традиций как русских, башкир, татар, так и других народностей, являющихся уникальным нашим общим наследием.

Изучая и анализируя современную ситуацию, сложившуюся в нашей стране, да и во всем мире в целом, становится очевидным, что на смену сегодняшним понятиям должна прийти новая идеология, новая концепция вечных и незыблемых ценностей, таких как патриотизм, добро, справедливость, любовь, уважение, которые сейчас извращаются, переворачиваются с ног на голову, трактуются с точки зрения выгоды, считаются «несовременными», архаичными и даже ругательными. Наше будущее - это молодое поколение, которое как раз и воспитывается на лживых ценностях, навязываемый приоритетах.

«Русское общество, истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в каком-то оцепенении, апатии, духовном разброде, унынии.

Русская государственности не обнаруживает пока признаков обновления и укрепления которые для нас так необходимы. и как будто в сонном царстве, все опять в ней застыло скованное неодолимой драмой.

Русская гражданственность, омрачаемая многочисленными смертными казнями необычайным ростом преступности и общим огрублением нравов, пошла положительно назад. Русская литература залита мутной водой порнографии и сенсационных изданий» (4, с.67). Нет, автор этих строк не наш современник, болеющий за судьбу Отечества, а С.Н.Булгаков, характеризующий трагические события 1905 года.

Россия переживает сегодня самый катастрофический период своей история. Состояние идеологического вакуума, который возник после распада СССР, быстро заполняется прозападной пропагандой и откровенно антирусской, антиславянской истерией.

Жизнь человека зарождается в семье, он растет для создания новой семьи, живет ради благополучия своей семьи. И народная педагогика со дня рождения человека начинает готовить его к семейной жизни. Тема семьи есть в колыбельных песня, в общении родителей с малышом, в считалках, скороговорках, сказках, легендах и мифа, которые малыш слышит с раннего возраста. В народной педагогике нет отвлеченно идеальной, всесторонне гармонически развитой личности. В песнях, сказках и легендах мы найдем идеального сына, отца, мать, хозяйку, воина, труженика и другие социальные роли человека; неписаные правила, пословицы и поговорки дополняют характеристики. Семья в первую очередь заботится о формировании семейных ролей, каждая семейная роль требует физического развития и нравственного совершенства, трудолюбия и высоких эстетических вкусов, ума, самостоятельности и ответственности, культуры общения, труда и поведения.

Своим примером, беседами и рассказами родители формируют в душе ребенка идеал семьи и члена семьи (отца, матери, сына, дочери, деда, бабушки, внука, внучки, сестры, брата) С развитием речи ребенка начинается формирование понятий родства, семейственности, запоминание соответствующих терминов.

Традиции, которые своими корнями уходят в далекую древность, так или иначе были связаны с укладом семейной жизни народа, с ее бытом. Они, как правило, регулирую поведение и поступки членов семьи, накладывают своеобразный отпечаток на формирование их мыслей, чувств. Семья, как и прежде, обеспечивает естественную среду для эмоциональной, финансовой и материальной поддержки, необходимой для роста и развития ее членов, прежде всего младенцев и детей более старшего возраста, а также для ухода за другими иждивенцами, включая пожилых, инвалидов и немощных. Семья остается важнейшей средой сохранения и передачи культурных ценностей.

Сегодня в условиях современной глобализации институт семьи переживает кризис. Понятие «семья» все больше теряет свою традиционную ценность. Распространенным явлением становятся кратковременные связи, на смену традиционному браку с венчанием приходит гражданский брак, в котором нет духовного фундамента, никто никому ничем не обязан и, как правило, распадаются такие союзы так же легко, как и создаются. К сожалению, разводы, неполные семьи, дети вне брака, стали нормой для современного общества. Разрушается основа, на которой строилось все традиционное русское поколение, вся православная культура.

«Лечить» современную семью возможно только решительным поворотом к лучшим традициям народной педагогики. Воспитательная сила традиций состоит, прежде всего, и том, что заключенный в них многовековой опыт воспринимается подрастающим поколением наиболее естественным путем. В семье, где сохранились такие традиции, больше условий для нейтрализации отрицательного влияния на детей отдельных ошибок родителей. Ведь не всегда же было все так плохо? Да, люди ссорились, не понимали друг друга, ну всегда находился компромисс ради сохранении священной роли семьи. Тогда может быть нам следует оглянуться назад и поучиться у наших предков терпению-выдержке и уважению друг к другу?

По сути дела, речь идет об объединяющей идеологии, без которой Россия не способна существовать как таковая, - общенациональной идеологии выживания и возрождения русского народа.

Эту идеологию не нужно придумывать и изобретать, она изложена в работах и книгах Сергея Тимофеевича Аксакова и его сыновей, в педагогическом наследии Константина Дмитриевича Ушинского. В их трудах можно найти самый высокий пример того, как мудро жить, создавать семью и воспитывать детей. И Сергей Тимофеевич Аксаков, и Константин Дмитриевич Ушинский были настоящими гражданами своего Отечесгва. И тот и другой болели за судьбу России и пытались сделать что-то полезное и нужное своему народу, отдельно взятому человеку.

В своих трудах великий русский педагог и великий русский писатель оставили богатейшее наследие, заложили основы духовной, нравственной, семейной, одним словом, исконно русской православной традиции. Кроме того, период их активной творческой деятельности почти совпал. Не будучи знакомыми друг с другом, они жили одними ценностями, идеалами, их объединяло родство душ.

Педагог - это не профессия, это призвание и смысл жизни, стиль мышления и способ существования. Кто-то учит и воспитывает подрастающее поколение издавая учебники и обучая в школах, университетах, гимназиях, как это делал Константин Дмитриевич Ушинский; а кто-то учит детей создавая литературные произведения, такие как «Детские годы Багрова-внука».

И чем дальше уходит от нас время написания "Семейной хроники», «Детских годов Багрова-внука», «Воспоминаний», тем значительнее предстает этот уникальный род, традиции семейной педагогики. На наш взгляд, величайший универсалистский смысл феномена семьи, как нигде, наглядно и емко демонстрируется в культурно-педагогическом и литературно-художественном наследии С.Т. Аксакова. Как справедливо отмечает Н.И. Анненкова, «Аксаков действительно запечатлел устойчивую схему развития в самой универсальной его форме - в движении от природы к культуре...» (2, с.21). «Вглядываясь в историю семьи, реконструируя ее, отчасти и отворяя, Аксаков и воссоздает путь общечеловеческого развития, в котором разнородные компоненты жизни неизбежно будут вступать в противоборство и в то же время тяготеть к синтезу» (2, с.24).

В историю русской культуры и шире, в историю русского самосознания, вошло не только наследие Аксаковых, чрезвычайно разнообразное (художественные, критические и публицистические произведения, мемуары, фольклористические, исторические и лингвистические работы, обширнейший эпистолярий), но и сам мир семьи - как явление одновременно традиционное, позволяющее говорить об уже сложившейся к 30-40-м го-дам XIX в. культурной роли семейного сообщества, и совершенно уникальное представляющее собою не просто синтез нравственно-эстетических дворянских традиций, но особый духовный их вариант.

«Кажется нам, - писал Иван Аксаков, - история умственного и общественного развития в России едва ли может быть вполне понята без частной истории семей, без оценки той системы участия, по-видимому, неразумного, самовольного, непрошенного, но тем и менее часто спасительного, которое в нашей личной и общественной судьбе приходится на долю семье и быту, - непосредственному действию предании и обычая» (3, с. 33).

В 80-е годы в Англии по вопросам общественного мнения в списке бестселлеров лидировала книга русского писателя С. Т. Аксакова. Напомним, что данный опрос проводится ежемесячно, и в список включаются литературные произведения всех времен и народов, а не только современных авторов как принято в большинстве стран. Чопорные англичане назвали «Детские годы Багрова-внука» книгой номер один для семейного воспитания.

С.Т. Аксаков не был проповедником, он был художником, гражданином воспитателем, отцом, далеким от философических амбиций. Его главные книги «Воспоминания», «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука» - были написана им на седьмом десятке жизни, тем не менее, благодаря обаянию его нравственного облика, «русскости» характера он был уважаемой и связующей личностью в русском духовном обществе.

Повествуя о своем детстве, о родительском доме, глава аксаковской семьи постоянно совмещал два временных плана. Собственную семью он строил с учетом родительского опыта, он буквально воссоздает в своей семье то особое отношение к первому ребенку, которое питала Мария Николаевна к Сереже. Впоследствии подобные отношения сложатся между отцом и сыном. Буквально вынянчив своего первенца Константина, Сергей Аксаков предопределит их кровно-духовную нераздельность на протяжении всей жизни.

Сергей Тимофеевич не был профессиональным педагогом, он был далек от педагогики, но в своих произведениях Аксаков заложил и показал исконно русское семейное воспитание, тонкую психологию детской души. «Я желаю написать такую книгу для детей, какой не бывало в литературе. Такая книга надолго сохранила бы память обо мне во всей грамотной России...Тайна в том, что книга должна быть написана, подделываясь к детскому возрасту, а как будто для взрослых, и чтобы не только не было нравоучения (всего этого дети не любят), но даже намека на нравственное впечатление, и чтоб исполнено было художественно в высшей степени» (2. с.53), - писал С.Т.Аксаков в книге «Детские годы Багрова-внука».

С.Т. Аксаков, не будучи теоретиком и профессиональным педагогом, пришел к тем же теоретическим выводам и мыслям, какие провозглашал великий русский педагог Константин Дмитриевич Ушинский (который, кстати, от профессиональной педагогики перешел к народной). Любовь к родной русской природе. Русская земля. Отечество, русский язык, Семья, религия, наука, просвещение, соборность - вот те основы на которых строил свои взгляды педагог и которые, в свою очередь, являются истинно православной русской традицией семейного воспитания.

Обращение к наследию национального русского образования, одним из основоположников которого является Константин Дмитриевич Ушинский, единственный путь возрождения России. Причем нам представляется, что сегодня, когда трагический кризис отечественного образования стал очевидным фактом, изучение наследие К. Д.Ушинского не только актуально, но как никогда необходимо. Мы ищем в трудах К.Д.Ушинского ответы на вопросы сегодняшнего дня. Всеобщий духовный и нравственный кризис требует от каждого из нас (будь то студент, писатель или учитель) не уныния, не, тем более, цинизма, а самопроверки, самоотдачи, самокритики.

Чем глубже проникаешь в наследие К.Д. Ушинского - мыслителя, педагога, писателя, гражданина, - тем более убеждаешься в духовном и нравственном его родстве с творческим наследием С.Т.Аксакова. У нас пока нет фактов непосредственного влияния Аксаковых на педагогическую и творческую деятельность К.Д.Ушинского, но создается впечатление, что К.Д.Ушинский смог аккумулировать сделанное Аксаковыми и направить его на служение русскому образованию, русской школе, Отечеству.

Константин Дмитриевич Ушинский родился 19 февраля 1824 г, в Туле в небогатой дворянский семье. Отец его, Дмитрий Григорьевич Ушинский, был образованным для своего времени человеком, участником Отечественной войны 1812 года, отличившимся в Бородинском сражении. После выхода в отставку в начале 20-х годов Дмитрий Григорьевич служил чиновником в различных гражданских ведомствах Тулы, Полтавы, Петербурга, Вологды.

Воспитанием и первоначальным образованием будущего великого педагога, как и у С.Аксакова, занималась мать, и именно она сыграла большую роль в формировании его педагогических наклонностей. Об отношениях Ушинского с отцом нам неизвестно почти ничего, но скорее всего отцу, участнику Отечественной войны, Константин Дмитриевич обязан своим глубочайшим патриотизмом.

Мать Ушинского Любовь Степановна Карпинская родилась в 1796 г. Это была умная, образованная и, видимо, наделенная огромным педагогическим талантом женщина. Она умерла, когда мальчику едва исполнилось 12 лег До своей смерти она самостоятельно учила сына. Благодаря матери, о которой у него сохранились живые и трогательные воспоминания, в доме Ушинских царила атмосфера «уюта и теплоты родного семейного гнезда». Любовь Степановна удивительно умело и бережно поддерживала и развивала природную любознательность ребенка. В семье мальчик получил первоначальное обучение такого качества, что в одиннадцать лет, опережая сверстников, сразу поступил в третий класс гимназии, что по современным меркам равняется примерно шестому классу современной школы.

Очень большое значение для будущего педагога имела богатая домашняя библиотека, в том числе книги на иностранных языках. Костя рано пристрастился к чтению, и это чтение, хотя и бессистемное, сыграло огромную роль в его образовании и развитии.

Но, может быть, самое главное для воспитания будущего педагога имела семейного уюта и доброты Не случайно с такой решительностью он против воспитания детей в казенных учреждениях: «Толстые каменные стены заведений больших городов, детские кроватки, поставленные необозримыми рядами, колокольчику или барабану, толстый швейцар у дверей - этот неумолимый цербер детского сада, вокруг - камень и железо, железо и камень не только без малейшего обрывка зелени, но даже без куска земли, наверху кусок вечно закрытого неба то гробовое молчание, то официальный гул, повсюду - сердитые, аргусовские глаза купленного надзора; повсюду форма и чинность, вечная чистка и лакировка - все это веет на меня какой-то безвыходной тоской, какой-то мучительной бессмыслицей кажется, не прожил и месяца такой жизнью1» (7, с. 57).

Не будет преувеличением сказать, что семейное воспитание, так же как и у Аксакова, - тот самый стержень, на котором строится вся педагогическая система и деятельность К.Д.Ушинского. Особенно хотелось бы выделить в этой связи следующие работы: «О нравственном элементе в русском воспитании», «Педагогические сочинения П.И. Пирогова», «О необходимости сделать русские школы русскими». «Общий взгляд на возникновение наших народных школ», серия статей «Педагогическая поездка по Швейцарии» и др. Совокупность этих работ представляет собой огромный аналитический труд по вопросам воспитания и образования, в том числе семейного.

Огромную роль в семейном воспитании К.Ушинский, также как и С.Т. Аксаков отводил родителям, их жизни, поведению и родительскому опыту. «Одна из первейших обязанностей всякого гражданина и отца семейства. - писал Ушинский. - приготовить своих детей полезных для общества граждан; одно из священных прав человека, рождающегося в мире, - право на правильное и доброе воспитание» (6. с. 126)

Педагог-мыслитель считал, что воспитание гражданского долга, будущего Гражданина - самая ответственная обязанность родителей. Для ее выполнения родители должны проникнуться стремлением сочетать свое частное благополучие с «общественной пользой». «Общественная польза» возникает при помощи педагогических знаний, которые родители должны черпать, изучая педагогическую литературу. Ученый считает, что к «воспитательному делу» надо подходить сознательно, точно так же следует подходить и к выбору учителей и воспитателей Большое значение Ушинский придавал определению будущих путей жизни для своих детей.

Исключительно важную роль в семейном воспитании и обучении дошкольного, раннего школьного возраста Ушинский отводил матери. Особое значение отношению к матери придавал, как известно, и С. Т Аксаков.

Между С.Т. Аксаковым и его матерью Марией Николаевной были установлены редкие по своей исповедальной доверительности отношения. Мать разделяет горести и радости своего сына, рассеивает его сомнения и недоумения, говорит с сыном «как с другом», выступает его советчиком, укрепляя в решениях и предостерегая об опрометчивых поступках. Мальчик, вспоминает о себе писатель, рос «необыкновенно рано и даже болезненно развитым страстно любившей его матерью». Свои глубоки трогательные отношения с матерью С.Т.Аксаков передал в «Детских годах Багрова-внука». «Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием образ неразрывно соединяется с моим существованием» (1, с.16).

Воспитательной роли матери в личности человека С.Т.Аксаков и К.Д. Ушинского придавали общественное значение. Являясь воспитательницей своих детей, она сама становится воспитательницей народа, и поэтому: «вытекает уже сама собой необходимость полного всестороннего образования для женщины уже, так сказать, не для одного семейного обихода, но имея ввиду высокую цель - провести в жизнь народа результаты науки, искусства и поэзии»,- писал Ушинский (5. с. 53).

В условиях дореволюционной России, когда элементарных школ было мало, Ушинский хотел видеть в лице матери не только воспитательницу, но и учителя своих детей. В этой связи учебное пособие «Родное слово» (год 1) и «Руководству преподаванию но «Родному слову» он считал возможным использовать в семейном воспитании и обучении детей до 8-10-летнего возраста. «... Издавая такое руководство для учащихся по «Родному слову», я имел в виду не только школу, но и семью. У нас более, чем где-нибудь, распространено домашнее первоначальное обучение и дай Бог, чтобы оно распространялось и улучшалось. Осмотрев множество заграничных школ для малолетних детей, я вынес из этого осмотра полное убеждение, что первоначальное воспитание и ученье детей, по крайней мере, до 8-летнего и даже до 10-летнего возраста более хороши на месте, в семье, чем в общественной школе, и что самая школа для малолетних детей тогда только хороша, когда она вполне проникнута семейным и более похожа на семью, чем на школу. Я скажу, что желал бы от всей души, чтоб на моей родине, рядом с устройством малолетних школ для детей, не могущих по каким-нибудь уважительным причинам пользоваться счастьем хорошего домашнего воспитания и ученья, развивались в русской женщине наклонность и уменье самой учить и развивать ребенка, не уступала этого наслаждения никому без крайней необходимости. Что женщине врожденно стремление учить и развивать свое дитя и вместе с тем даны и необходимые для этого способности, в этом не может быть сомнения. И если многие матери, несмотря на все желание не расставаться рано со своими детьми и учить их самим, тем не менее, поручают это дело школе или чужим лицам, то это объясняется практической неподготовленностью матерей к делу первоначального обучения ..» (8, с.270). В теоретических работах Ушинский настаивал на том, что первоначальное образование ребенок должен получить в семье, а его первой учительницей должна стать мать.

Воспитание на родном языке, на народных русских книгах воспитывает у ребенка понятия о своем Отечестве, о родных традициях и обычаях, формирует чувство патриотизма, любовь к родному языку, земле и природе. Прощальным взглядом смотрел Костя Ушинский на близкие сердцу места, высокие кручи над красавицей Десной, колокольню Спасского монастыря и не мог сдержать нахлынувшие вдруг слезы. Ему было тогда немногим более шестнадцати лет.

«Я плакал горько, прощаясь в первый раз с родимым гнездом; но в этих слезах было какое-то и отрадное чувство: широкий мир, о котором мы столько мечтали, наконец открывался перед нами!» (5. с.16.) И далее: «Воля, а простор, природа, прекрасные окрестности городка, а эти душистые овраги и колыхающиеся поля, а розовая весна и золотистая осень разве не были нашими воспитателями? Зовите меня варваром в педагогике, но я вынес из впечатлений моей жизни глубокое убеждение, что прекрасный ландшафт имеет такое огромное воспитательное влияние на развитие молодой души, с которым трудно соперничать влиянию педагога; что день, проведенный ребенком посреди рощи и полей, когда его головой овладевает какой-то упоительный туман, в теплой влаге которого раскрывается все его молодое сердце для того, чтобы беззаботно и несознательно впитывать в себя мысли и зародыши мыслей, потоком льющиеся из природы, - что такой день стоит многих недель, проведенных на учебной скамье» (5,с. 19).

Ландшафты родного края не были для Ушинского-гимназиста предметом пассивного любования и сентиментальной мечтательности. Длительные прогулки - это активное общение с природой, питающее чувства и мысль, развивающее способность наблюдения над окружающим: «Как оживлялась и наполнялась впечатлениями жизнь, когда приближалась весна: я следил за каждым ее шагом, за каждой малейшей переменой в борьбе зимы и лета. Тающий снег, чернеющий лед реки, расширяющиеся полыньи у берега, проталины в саду, земля, проглядывающая там и сям из-под снега, прилет птиц, оживающий лес, шумно бегущие с гор ручьи - все было предметом моего страстного недремлющего внимания, и впечатления бытия до тою переполняли мою душу, что я ходил как полупьяный. Но вот и снегу нет более, и неприятная нагота деревьев заменилась со всех сторон манящими, таинственными зелеными глубинами; вот и вишни брызнули молоком цветов, зарозовели яблони, каштан поднял и распустил свои красные султаны, и я бежал каждый раз из гимназии домой, как будто меня ждало там и невесть какое сокровище. И в самом деле, разве я не был страшным богачам, миллионером в сравнении с детьми, запертыми в душных стенах столичного пансиона? Какие впечатления могут дать им взамен этих живых, сил воспитывающих душу впечатлений природы?1» (8. с 167).

Любовь к родной природе, ставшая затем частью более глубокого и осознанного чувства - любви к родине - одно из самых характерных устремлений Ушинского Родина для К.Д.Ушинского была не просто местом, где он родился. - он был частью ее и вынужденное пребывание за границей он переживал с глубокой тоской и страданиями. Ни ландшафты женевского приозерья, ни роскошная природа Италии не могли отвлечь его от мыслей о далекой России, любовь к которой здесь чувствовалась с особенной остротой.

С.Т.Аксаков и К.Д.Ушинский не были поэтами, но поэтическими натурами был и тот, и другой.

Призывая к распространению грамотности, любви к своему Отечеству, родной природе, Константин Дмитриевич Ушинский не мог не воспевать чистоту и красоту родного русского языка. «Язык народа есть произведение творческой способности дара слова не одного человека и не одной человеческой жизни, а бесчисленных жизней, бесчисленных поколений. В языке своем народ, в продолжение многих тысячелетий и в миллионах индивидуумов, сложил свои мысли и свои чувства. Природа страны и история народа, отражаясь в душе человека, выражалась в слове. Человек исчезал, но слово, им созданное, оставалось бессмертной, неисчерпаемой сокровищницей народного язы-кА: так что каждое слово языка, каждая его форма, каждое выражение есть результат мысли и чувства человека, через которые отразилась в слове природа страны и история народа. Наследуя слово от предков наших, мы наследуем не только средства передавать наши мысли и чувства, но наследуем самые эти мысли и самые эти чувства. От всей жизни народа это единственный живой остаток на земле, и мы - наследники этих живых богатств, в которых сложились все результаты духовной жизни народа.

Вводя дитя в народный язык, мы вводим его в мир народной мысли, народного чувства, народной жизни, в область народного духа. С такой точки зрения следует смотреть на эту вторую цель изучения народного языка. Вот почему, передавая детям какое-нибудь произведение народной словесности или его литературы, мы только тогда вводим дитя в обладание формами народного языка, если действительно уясняем ему ту мысль и то чувство, которые в них выразились в то же время вводим ею через форму языка в понимание народной жизни, народной поэзии, народной логики, словом, в область народного духа. Только усвоив мысль и чувство, создавшие формы языка, дитя действительно овладевает этой формой и в этой форме получает ключ к сокровищнице народного духа. Но еще недостаточно, чтобы дети поняли подобное произведение, а надобно, чтобы они его почувствовали. В поэтических произведениях многое понимается только чувством и не может быть объяснено умом...» (8, с.260). Таким образом, призывая обучать русских детей родному русскому языку, К.Д.Ушинский считал необходимым обращаться не только к их сознательному, разумному, - но и к их душам, чувствам, «русскости» как самым развитым нравственным началам исконно русской православного человека.

К истокам русской речи и русского языка обращается также и С.Т. Аксаков Особый интерес представляют его исследовании в области древних языковых форм старо-славянских слов и выражений, которые, появившись однажды в употреблении утрачивали свою первоначальную словоформу, преобразуются в другие, близкие по смыслу и обстоятельствам их возникновения.

Еще на пороге зрелости К. Д. Ушинский так определял для себя жизненный путь «Работать для потомства». Поэтому, когда пришло наконец долгожданное известие о назначении его профессором в Ярославском Демидовском лицее, первую свою лекцию. К.Д.Ушинский начал призывом к слушателям посвятить себя деятельности на благо Отечества. Высоко ценя самостоятельность в образовании и обучении, он говорил: «Первым руководителем вашим должен быть ваш свободный разум, а главным двигателем - стремление к истинному просвещению» (6. с.36).

Главной ценностью нашего общества во все времена был патриотизм. С рождения этого чувства и следует начинать возрождение Отечества. Мы помним, как четко были очерчены темы патриотического воспитания школьной и студенческой молодежи в системе советского образования; постоянными были темы: «Патриотизм советских людей в Великой Отечественной войне», «Патриотизм в романе Л. Толстого Война и мир», «Патриотическая лирика Пушкина, Лермонтова, Есенина» и др.

К.Д. Ушинский считал патриотическое чувство самым высоким, наиболее сильным чувством в человеке, «общественным цементом», который «связывает людей в честное, дружное общество» (8.с. 431). «Как нет человека без самолюбия, - писал он, - так нет человека без любви к отечеству, и эта любовь дает воспитанию верный ключ к сердцу человека...» (8, с. 160).

Патриот, по мнению Ушинского,- это человек, подчиняющий все свои личные интересы интересам Отечества и народа, все свои силы и знания отдающий на благо родины. «Мы считаем выражением патриотизма и те проявления любви к родине, которые выражаются не в одних битвах с внешними врагами: высказывать смелое слово истины бывает иногда гораздо опаснее, чем подставить лоб под вражескую пулю, которая авось пролетит и мимо», - писал Ушинский (8. с. 474).

Большое значение в связи с этим он придавал изучению отечественной истории, полного языка, литературы и особенно фольклора. Содержание рассказов, стихов, статей и пословиц, помещенных в учебниках Ушинского, отражает героическую историю и трудовую жизнь русского народа. Подчеркивая значение народных пословиц, Ушинский писал «По содержанию наши пословицы важны для первоначального обучения тем, что в них, как в зеркале, отразилась русская народная жизнь со всеми своими живописными особенностями, может быть, ничем нельзя так ввести дитя в понимание народной жизни, как объясняя ему значение народных пословиц. В них отразились все стороны жизни народа» (7, с.298).

«Духовное развитие, духовное воспитание человека в отдельности от народа вообще совершаются не одной школой, но несколькими великими воспитателями, природой, жизнью, наукой и религией Но нетрудно убедиться также, что уроки всех этих великих воспитателей человека производят на его душу развивающее влияние только тогда, когда душа эта хоть сколько-нибудь к тому подготовлена», - писал К.Д.Ушинский (а, с.67). Религия, по его мнению, была и остается одним из воспитателей гармонично и "всесторонне развитой личности русского человека.

«В Евангелии говорится, что нужно бояться не того, кто убивает тело, но того, кто может и душу ввергнуть в геенну огненную. Поэтому основной принцип целостной медицины - это принцип соблюдения иерархии духовного, душевного и телесного.

Духовные искания, духовная жизнь должны быть во главе угла. Только духом человек жив. Отнимается дух - и остается труп. Духовная жизнь - это залог полноты, цельности и жизнеспособности человека, правильности его жизненного пути, залог того, что он после временной жизни естественно перейдет в вечную жизнь», - пишет наша современница Т.А.Флоренская (9. с.7) Об этом почти два века назад говорит К. Д. Ушинский, подчеркивая всю важность религиозного образования: «Религиозное образование должно с ранних лет ложиться в душу человека, как верный залог того, что он не собьется с дороги, как верный якорь спасения в дни житейских бурь и душевных тревог...»

Примеры глубокой религиозности в развитии и формировании маленького Сережи Багрова мы можем неоднократно увидеть в тексте его воспоминаний. «Я заглянул в обыкновенное время, но вдруг, отчего-то ночью проснулся: комната была ярко освещена, кивот с образами растворен, перед каждым образом, в золоченой ризе теплилась восковая свеча, а мать, стоя на коленях, вполголоса читала молитвенник, плакала и молилась. Я сам почувствовал непреодолимое желание помолиться вместе с маменькой и попросил ее об этом.

Особое место в педагогической системе воспитания Ушинского: «Пошел в Шереметьевскую церковь, - скоро ушел, и, глядя под темным небом, усеянным звездами, на прекрасный освещенный храм, полный народа, ждущего входа священников с дивны «Христос Воскрес!». Глядя на этих священников в блестящих ризах, стариков возвещающих во мраке ночи Воскресение Творца бесконечного неба, расстилающее над их головами.- я плакал... Торжество истины меня растрогало глубоко. Давно этот праздник действует на мою душу, но как различно всегда. О, Провидение, дозволь, страдать и умереть за истину, и умереть в неизвестности!» (6, с.25).

Практически во всех своих работах Ушинский обращался к религии. Из трудов Ушинского, имеющих ключевое значение для понимания его учения о православном воспитании, отметим: «О народности в общественном воспитании», «О нравственней элементе в русском воспитании», «Труд в его психическом и воспитательном значении», «Педагогические сочинения И.И. Пирогова». «Общий взгляд на возникновение наших народных школ», «Педагогическая антропология».

В статье «О народности в общественном воспитании» Ушинский показывает исключительно важную роль христианства в развитии европейского просвещения, значение его в современном воспитании и образовании. Он пишет, что христианство-«это неугасимый светоч, идущий вечно, как огненный столб В пустыне, впереди человека и народов: за ним должно стремиться развитие всякой народности и всякое истинное воспитание, идущее вместе с народностью». Эту идею Ушинский существенно развивает в статье «Педагогические сочинения Н. И. Пирогова».

В статье «О нравственном элементе в русском воспитании» Ушинский выявляет «роль православной религии в воспитании русского народа. Значение христианства в воспитании простого народа он определяет так: «Если русский крестьянин отличается теперь от дикаря, то этим он почти единственно обязан своей все-таки европейской, славянской природе, а еще более своему древнему христианству».

Не меньшее значение имеет православная вера и для воспитания дворянства. «Перечисляя прекрасные, отрадные черты в семейном воспитании нашего "дворянского класса, мы, конечно, не можем пропустить той простой, теплой религиозности, которую и теперь еще можно встретить в большей части наших дворянских семейств, за исключением немногих, ударявшихся или в модное неверие, или в гнусное ханжество. Всякий, получивший чисто русское воспитание, непременно отыщет в душе своей глубокие, неизгладимые впечатления множества церковных песен и священнодействии службы Великого поста и Страстной недели, встречи Светлого праздника, Рождества, Крещения и всех тех годичных церковных торжеств и служб, которые составляют эпохи годовой жизни каждого чисто русского семейства» (7, с. 74).

Религиозное воспитание должно происходить не только на уроках Закона Ушинский подчеркивает: «Как только мы захотим отделить непроходимой гранью преподавание Закона Божия от преподавания других предметов, то хотя преподавание различных предметов и останется, но воспитание исчезнет. Современная педагогика исключительно выросла на христианской почве, и для нас нехристианская педагогика есть вещь немыслимая - безголовый урод и деятельность без цели, предприятие без побуждения позади и без результатов впереди. Можно ли представить, например, сколь-нибудь сносного учителя грамотности даже, который бы не коснулся религиозных истин, если только не занимается одним механизмом чтения, убийственным ля детской головы. Мы требуем, чтобы учитель русского языка, учитель истории и т. д. не только вбивал в голову своим ученикам факты своих наук, но развивали их умственно и нравственно, на чем же может опираться нравственное развитие, если не на христианстве?» (6, с 76)

Примечательно, что в его учебных книгах «Родное слово», используемых в школах, религиозное содержание присутствует в части, посвященной изучению одного языка. И в этих же книгах есть религиозная часть. В книге первого года дается «Церковно-славянская грамота», второго года - «Церковно-славянское чтение», третьего года - «Церковно-славянская хрестоматия».

На протяжении всей жизни неизменной оставалась главная идея Ушинского - построение семейного воспитания на основе народности, науки и православной веры, несущей в себе громадный потенциал религиозной, исторической, социальной, этической, эстетической, педагогической культуры русского народа. Именно это единство по убеждению Ушинского, и должно было составить фундамент воспитания всего подрастающего поколения, от крестьянского сына в самой глухой деревушке до наследника престола, воспитания, призванного связать воедино весь русский народ как одну большую семью народов и культур.

Главные принципы, на которых строится религиозная православная культура, воплощаются и проявляются в повседневных практиках народной жизни. Они основываются на религии сострадательности, чуткости, благодати, творчества и самоотречения. Уникальное свойство православной культуры, ее особенная восприимчивость к духовным приоритетам являешься, на наш взгляд, важнейшим и опять же уникальным качеством традиционного православного семейного воспитания, которое развивали, осуществляли и обогащали многие поколения русских православных людей, к замечательнейшим из которых мы по праву относим С.Т. Аксакова и К.Д. Ушинского. Именно отсутстствие духовного устремления в современном семейном воспитании, придание материальному интересу первоначального значения приводят к утрате, в конечном счете, общечеловеческой перспективы для большинства людей на земле, разрушению традиционного института семьи и общества в целом.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Аксаков С.Т. Детские годы Багрова-внука. -Чебоксары: Чу-ваш.книж.кздат.,1978.

2. Анненкова Е.И. Аксаковы. Преданья русского семейства. - СПб.: Наука, 1998.

3. Кара-Мурза С.Г. Прилетят ли аисты в наш дом? (www.contr-tv.ru).

4. Панарин А.С. «Православная цивилизация в глобальном мире».- М.: Алгоритм, 2002.

5. Ушинский К.Д. Педагогические сочинения: В 6 т. Т 2. - М., Педагогика, 1988.

6. Ушинский К.Д. Педагогические сочинения: В 6 т. Т 3. - М., Педагогика, 1988.

7. Ушинский К.Д. Педагогические сочинения: В 6 т. Т 4. - М., Педагогика, 1988.

8. Ушинский К.Д. Педагогические сочинения: В 6 т. Т 6. - М., Педагогика, 1988.

9. Флоренская Т.А. Мир дома твоего. Духовно-нравственные основы семьи: психология, культура, традиции.// Духовно-нравственное воспитание №3, 2001.

Патрик Серио,

Швейцария

К.С. АКСАКОВ: ЛИНГВИСТ-СЛАВЯНОФИЛ ИЛИ ГЕГЕЛЬЯНЕЦ?

В статье излагаются основные положения философии языка русского славянофила-гегельянца К.С. Аксакова. К.С. Аксаков в своих трудах подчеркивает уникальный характер русского языка и невозможность описать его в категориях европейской лигвистики, в частности, в рамках компаративистики. Он проявляет в связи с этим явное отсутствие интереса к изучению родственных связей языков и корней, к идее общего происхождения индоевропейских языков из единого праязыка, к понятию преемственности. Для К.С. Аксакова язык - это материальный субстрат социальной психологии. Предлагается создание новой философии языка, в частности выдвигается тезис о необходимости «слушать» то, что русский язык «говорит» об истории русской нации; кроме того, ставится цель найти истинное место русского языка среди языков Европы и показать совершенство его форм.

"Можно ли быть гегельянцем и славянофилом одновременно?" - задается вопросом А. Койре (Коуге 1950: 167), размышляя о православии. Эта классическая проблема обсуждалась уже неоднократно. В настоящей статье, мы попытаемся ответить на данный вопрос в свете славянофильской лингвистики1, опираясь на лингвистические работы Константина Сергеевича Аксакова (1817-1860).

Для русского философа-эмигранта Д. Чижевского, специалиста по Г.В.Ф. Гегелю и члена Пражского лингвистического кружка ответ однозначен: будучи решительным славянофилом, К.С. Аксаков до конца жизни оставался гегельянцем в своей философии языка [Tschizhusky 1932: 18]2. А. Валицки, напротив, утверждает, что быть славянофилом и гегельянцем одновременно невозможно, так как данные философские позиции не-совместимы |Walicki 1975: 288].

Лишь внимательное чтение оригинальных текстов и восстановление их, интеллектуальных источников позволяет найти выход из этой ситуации, на первый взгляд кажущейся тупиковой.

Специалист по романтическому мировосприятию Г. Гюсдорф предлагает следующее противопоставление: "В отличие от восемнадцатого столетия, века философов, девятнадцатый век стал веком филологов" [Gusdorf 1968: 30]. Однако исследователя русской культуры должны обращать особое внимание на важность фактора пространства для изучения научных идеологий. К уже известному понятию дух времени (air du temps) необходимо добавить более сложное понятие дух места (air du lieu). В самом деле, случай Аксакова совершенно опровергает утверждение Гюсдорфа. В рамках русского варианта романтизма (для которого язык является воплощением или словесным проявление» народного духа). Аксаков - философ языка, упражняющийся в грамматических категориях русского языка.

Наступление эпохи романтизма можно представить, в частности, как изменение взгляда на библейский эпизод вавилонского столпотворения, отныне символизирующий восторженное открытие чудесного многообразия феноменов окружающего мира, оцениваемого исключительно положительно. В то же время, Аксаков вписывается в данную парадигму неоднозначно. Дело в том, что он интересуется не столько разнообразием явлений, сколько их различиями, в частности, различиями противопоставляющими Россию «Европе». Но особенно беспокоили Аксакова и проблемы случайного, так как он интересовался, в первую очередь, поисками гармонического места России и её языка в мироздании. В своих основных постулатах1: другие славянофилы середины девятнадцатого века в основном воспроизводят главные темы рассуждений о языке в семнадцатом веке в Германии: в то время участники дискуссий стремились возвысить статус германских языков по сравнению с романским (а также кельтскими) и освободить изучение диалектов Севера от влияния модели описания классических языков, подчеркивая при этом принципиальное различие выражении ими характерного поведения соответствующих групп населения. У Аксакова данная модель, очевидно, перемещается на Восток: в общих чертах, отношение немцев к рассуждениям французов воспроизводится теперь на русской почве как отношение русских мыслителей к французской и немецкой традициям, воспринимаемым как единое целое.

Помимо утверждения о различии, в рассуждениях Аксакова можно в какой-то степени увидеть продолжение парадигмы, объявленной им антагонистической славянофильству. Философское обоснование своим размышлениям о неповторимости русского языка он находит в немецкой философии. Здесь есть важный момент, на который, на наш взгляд, исследователи до сих нор недостаточно обращали внимание: заявления о разрыве, о различиях, о своеобразии и неповторимости часто оказываются тем более громкими, если они подразумевают не выраженную эксплицитно непрерывность стиля мышления. Так, в России XIX века соответствующие дискуссии велись как раз в терминах тех, от кого их участники на словах старались отмежеваться.

В лингвистических работах Аксакова встречаются контрастные и двойственные утверждения: язык для Аксакова - это чудесный и таинственный феномен вне всяких сравнений (как и прочие романтики, он очарован могуществом человеческого языка и его символов), и, в то же время, работа Аксакова состоит в умозрительной рационализации грамматических категорий русского языка на основе гегельянской философии.

Исследовав сначала альтернативные термины этой двойственной позиции, мы проанализируем затем два конкретных примера из работ Аксакова: его теорию формы и концепт «языкового содержания», а также применение гегельянской триады к рассуждениям о категории вида русского глагола.

1. Увлечение логикой эволюции вопреки тезису о самобытности

Дискуссии, внесшие раскол в стан русской интеллигенции начиная с эпохи ре-форм Петра Первого и зазвучавшие особенно громко во время шока, испытанного вследствие непосредственного контакта русских с Западной Европой после победы русских войск над Наполеоном, строились вокруг двух разных систем метафор, дающих пищу рассуждениям о сущности России по отношению к Европе: отставание или свое-образие7. Рассуждения об отставании, или о разнице во времени, основывались на интерпретации Гегеля представителями "поколения сороковых годов" (А.И Герцен, Н.В. Станкевич, М.А Бакунин). В них подчеркивался универсальный характер диалектики эволюции во времени: борьба противоположных начал, катастрофы и взрывы в эволюции как база существования и исторического развития всех социальных или культурных явлений. Два ключевых слова здесь - прогресс и эволюция.

Утверждение же о своеобразии, напротив, предполагало невозможность сравнения культур, народов, языков. Время едино для всех, однако конкретное пространство может принадлежать лишь одному-единственному народу. Этот релятивизм, свойственный и Аксакову, черпает поддержку в гумбольдтианской позиции: духовный характер народа и особенности языка последнего здесь смешиваются, а язык полагается выражением народного духа По В. фон Гумбольдту, язык народа есть его дух, а дух народа есть его язык.

На самом деле, две эти позиции суть следствия двух разных интерпретаций материала, идейное богатство которого вполне допускало два противоположных прочтения. Речь идет о гегельянстве, этой "официальной" философии в Германии в течение всего девятнадцатого столетия. Парадоксальным образом гегельянство служило общим фоном для работ таких непримиримых соперников, как западники и славянофилы.

1.1 Гегель и умозрительная философия истории

Грамматика была лишь одним из многих других занятий Аксакова, стремившегося дать философскую интерпретацию различным феноменам культуры (литература, фольклор, эстетика, история и т.д.), за которыми он стремился найти "органическое единство".

В отличие от многочисленных русских лингвистов своего поколения, Аксаков не учился у великих немецких лингвистов-романтиков - таких, как А. Шлегель (1767-1845), не знал он их и лично. Тем не менее, он прочел очень многое из Гегеля, ставшего для него культовой фигурой. Сам стиль письма и мышления Аксакова настолько проникнуты гегельянством, что его диссертация о М.В. Ломоносове (Аксаков 1846a) показалась в свое время Погодину «написанной по-немецки русскими словами» (РА 1904), цит. по: Koyre 1950: 166. В то же время, если Аксаков и пишет, как Гегель, он почти не цитирует его. Не ясно, освоил ли он всю его философию до конца.

Выражая саму жизнь духа, ритм гегельянской диалектики воспроизводит также и ритм истории литературы и языка. Эта система с неизбежностью предполагает эволюцию, в ходе которой универсальное выражается и осуществляется в разных феноменах. Эволюция необходима: будучи неподвижным, универсальное превратилось бы в чистое небытие. Поэтому в различных феноменах оно отрицает самое себя и, тем самым, себя проявляет. Момент отрицания играет в этой интеллектуальной конструкции очень важную роль, эволюция осуществляет себя в отрицании, отрицании отрицания и т.д. Таким образом, отсутствие чего-либо, будучи "отрицанием присутствия", иногда бывает столь же важным, сколь и это последнее, - точно так же, как, к примеру, отсутствия искусства в жизни какого-то народа, отсутствие определенных категорий в языке и т.д.

Как и все философы посткантианцы, Аксаков реабилитирует концепт противоречия, отказываясь от аристотелевской логики исключенного третьего. Он пытается применить диалектику Гегеля к категориям русского языка.

1.2. Несравнимое и абсолютная самобытность

Семья Аксакова была одной из немногих образованных для своего времени, где дома говорили исключительно по-русски - не только со слугами, но и между собой. Как и его отец и брат, Аксаков стремился раскрыть "истинную природу" России, найти се место в мире, в особенности в свете ее отношений с Западом. Оригинальный характер работы состоял в попытках найти ответы на все эти вопросы в языке.

Славянофилы уделяли большое внимание проблемам языка. Для них, как и для романтического направления в целом, язык представлял собой органическую целост-ность1, развивающуюся в истории подобно живому существу. В каждую эпоху она воплощает некое коллективное бессознательное, в котором черпают вдохновение поэты и народная мудрость. Эта идея положила конец мечте об экуменизме, свойственной эпохе Просвещения в России же оспаривались идеи, пришедшие с Запада.

Аксаков призывает отказаться от "иностранных очков" и "выслушать открытым слухом ответ, какой дают русский язык, русская история" (Аксаков 1855: 8). Он постоянно пишет об уникальном характере русского языка м о невозможности адекватно в описать его в категориях «европейской» лингвистики, разработанной для описания языков Западной Европы. Он призывает освободить русскую грамматику от ярма старой универсальной логико-схоластической грамматической традиции. Здесь он, безусловно, дитя своей эпохи - прежде всего, в своем навязчивом стремлении к чистоте, а также постоянных рассуждениях о вырождении и дегенерации. Его понятие самобытного опирается на отрицание подражаний в науке и заимствований в языке: «Долой все заемное» - вот его лозунг.

Мы имеем дело, таким образом, со своеобразной инверсией, «перевертышем» идеи компаративного проекта Европы в восемнадцатом веке: сравнение, основывающееся в данном случае на тезисе о принципиальной несравнимости, служит отныне не объединению, как в случае К.Ф. Вольне (1757-1820) (открывать похожее в разнообразии форм), но разделению, разъединению.

Понятно, поэтому, и совершенное отсутствие интереса к изучению родственных связей и корней, идее общего происхождения, преемственности, реконструкции праязыка. В отличие от работ немецких лингвистов-романтиков (к примеру, братьев Ф. и А. Шлегелей), в текстах Аксакова предвосхищается не биологический организм - и несмотря на постоянное использование метафоры «жизни», - а важным оказывается определение своеобразия и самобытности (indentite), стремление показать разрыв, установить различия. Быть для него, как и для других славянофилов, - это быть другим, что и подразумевает самобытность, с необходимостью определяемую существованием другого. Сложность в том, что само это различие описывается в терминах заимствованной философии - гегельянства, и в той или иной степени этим отмечены все работы Аксакова по грамматике.

Лингвистическое наследие Аксакова поражает сочетанием удивительных интуитивных прозрений и, пожалуй, чересчур смелых размышлений и теоретических построений, даже если последние и не кажутся на первый взгляд столь фантастическими как знаменитые этимологические изыскании А.С. Хомякова, выделявшего следы славянских основ во всей топонимике Западной Европы6

Аксаков не предлагает ни типологии языков, ни их иерархии, в отличие от братьев Шлегелей. В его трудах - в равной степени лингвистических и исторических - обращает "себя внимание, прежде всего, тема своеобразия, самобытности. Если проводить сравнения, речь идет, скорее, не о тщательных технических методах, как у Ф. Боппа, но о самых общих ценностных суждениях: западные языки предполагают рациональный, чисто внешний подход к действительности, а не органический, свойственный русскому языку.

Для Аксакова, как и для прочих лингвистов-славянофилов, язык является константой, постоянным фактором социального - или, точнее, психосоциального -порядка. Язык - это материальный субстрат социальной психологии. Аксаков ищет в языке воплощенное мышление, дух и даже судьбу народа, который на нем говорит. Поэтому сравнение языков для него служит лишь средством выявления народного духа. В русском, например, нет артикля - "члена, который всегда кажется нам странным и трудным при изучении других языков, который отнимает силу и краткость у выражения и, растягивая, ослабляет его" [Аксаков 1838: 11]; для русского языка характерны исключительное разнообразие и изменчивость грамматических форм слова ("В русском языке видим мы высочайшую изменяемость в слове, оно все движется, живет; один корень, как вечный дух слова, остается пребывающим, а все вокруг него и с начала до конца, движется и изменяется" [там же]); русский язык выражает мысли более точно и ясно, благодаря флективной парадигме своих базовых форм: "Шесть падежей заменяют толпу предлогов, ослабляющих выражение" [там же: 18]. Грамматические особенности русского языка - такие, как оппозиции времени и вида, полных и кратких форм прилагательных, использование глагола "быть", а не "иметь", в качестве вспомогательного, - все это позволяет Аксакову утверждать, что "русский язык ближе всех европейских к общему источнику слова, а потому вместе и самый древний и самый юный. В нем ни одна буква не застоялась, в нем каждый звук живет и изменяется" [там же: 13]. Здесь очевидна биологическая метафора зародыша-эмбриона, имеющего сильную потенцию и способность к развитию.

Для лучшего понимания связности лингвистической мысли Аксакова и несмотря на все ее сложности и нюансы, необходимо хорошо понимать, кто же были его противники, против кого" он писал. Это не легко, ибо последние явно присутствуют в его сочинениях, в то же время не называясь по именам. Прежде всего, это "абстрактная логика" - скорее всего, общие грамматики, вышедшие из грамматической традиции Пор-Рояля, и стоящая за последней традиция применения аристотелевской логики к грамматике. Важным, однако, оказывается сам концепт универсального (universalite), немедленно ассоциирующийся с образом Другого: это Запад, а точнее, философия Просвещения в своем самом рационалистическом варианте. В общем Аксаковым отрицается и отбрасывается кантианская космополитическая философия истории, где прогресс, как и у французских революционеров, предполагает резкий разрыв с прошлым. В этом отношении Аксаков органично вписывается в немецкое посткантианство, вставая на сторону запродающегося национализма. Однако романтизм у него тоже не в чести: во имя гегельянской философии, прогресса и эволюции, Аксаков отказывается признать шлегелевскую оппозицию праистоических древних языков и «упаднических» исторических языков. Это еще одно «больное место» его концепции. Дело в том, что русский язык не получает определенного места на шкале, последовательно располагающей языки то расцвета (начальная точка) до вырождения (конечная точка), как это представлено в диахронической типологии романтиков. Степень совершенства языков не моет быть представлена единой шкалой. Важно и существенно то, что русский язык иной, и этим все сказано. Если работы немецких романтиков основывались на сравнении, в перспективе предполагавшем проникновение в тайны человеческого духа, цель Аксакова состоит в том, чтобы воспеть самобытный характер русского языка, в принципе не сравнимого ни к какими другими. Самобытность, по Аксакову, выражается в том, чтобы быть не таким, как другие. Понятно теперь, что органическая метафора языкового родства была мало интересна Аксакову: ведь признать родство между русским и другими индоевропейскими языками означало бы отрицать сам объект студий славянофилов, стремящихся продемонстрировать абсолютное своеобразие, самобытность всего русского. Своеобразие это выражается в отношениях между языком мышлением. Для Аксакова цель русской филологии состоит не столько в том, чтобы изучать способ выражения мысли через язык или в языке, сколько в раскрытии мышления языка, проникновении в его сущность, его внутренние органические законы. Речь идет о резкой критике рационалистического принципа отождествления логики и грамматики, который Аксаков заменяет гумбольдтианским принципом отождествления языка и мышления: язык не просто выражает мышление, но его воплощает.

Этот отказ от традиций общих грамматик, основанных на универсальной логике, мотивируется тем фактом, что последние не признают самобытности русского языка и несут в себе опасность растворения в иностранных схемах и подчинения им. Все это влечет за гобой дискредитацию проекта общей лингвистики во имя специфических лингвистических исследований каждого языка. Однако систематическое применение гегельянской диалектики способствует трансформации данной позиции в философию языка, или, точнее, в спекулятивную, умозрительную лингвистику.

1.3 Романтическая теория познания

Задачу лингвистики Аксаков видит в том, чтобы создать грамматическое описание русского языка, которое соответствовало бы его национальной специфике. Оказывается, таким образом, что метод создается объектом, потому грамматических дисциплин должно существовать столько, сколько существует описываемых языков. Именно в этом отношении работа Аксакова кажется нам особенно интересной, но, в то же время, и двусмысленной: конечно, можно лишь примкнуть к дескриптивной программе, позволяющей раскрыть специфичность описываемого объекта. Одинока не следит забывать и об опасности аутизма, закрытости, которую она несет в себе. Создание науки, полностью адекватной своему объекту и существующей только ради нее, науки ad hoc, делает невозможным всякое сравнение. Но не является ли это имплицитной стороной данного интеллектуально объекта? Если культуры полагаются несравнимыми друг с другом, исчезает опасность сравнения, которое могло бы оказаться неблагоприятным. Следовательно, провозглашает Аксаков, «да освободится и язык наш от наложенного на него ига иноземной грамматики, а явится он во всей собственной жизни и свободе своей». Аксаков призывает отказаться от подражания (типично романтическая тема поиска самобытности) и дать возможность проявиться внутренней свободе языка, выявить специфичность русской грамматики, выражающей бездонные глубины народного духа. Следует подчеркнуть, что поиск самобытности у Аксакова отнюдь не предполагает ксенофобии, речь идет лишь об особой, эксплицитно выраженной, теории познания: познать можно лишь самого себя: «И русские , и немцы пытались объяснить русский глагол, но доселе безуспешно. Нет сомнения, что иностранцам трудно постигнуть язык, им чуждый, особенно немцам трудно постигнуть язык русский: но едва ли легче понять его и русскому, руководимому иностранными воззрениями вообще».

В славянофильском движении именно объект создает точку зрения, а не наоборот: объект определен изначально (он не является результатом поиска; в отличие от гипотетически-дедуктивного подхода, можно даже говорить о пресуппозиции его изначального существования, которое не ставится под сомнение), и следует создать особую науку, адекватную этому объекту9. Речь идет о русском языке в его абсолютном своеобразии. Таким образом, мы приходим к началам теории двух наук: только по-настоящему национальная лингвистика способна охватить и постичь соответствующий национальный язык во всей его целостности, только русская наука может изучить Россию как объект познания.

Итак, на основе изучения особенностей русского языка, предлагается создание новой философии языка (хотя и можно задаться вопросом, что же в ней было действительно нового, по сравнению с лингвистическими дискуссиями в Германии в течение предшествующих десятилетий). Научная программа состоит теперь в том, чтобы "слушать" то, что русский язык говорит об истории русской нации (как у всех лингвистов-романтиков, все содержание языка находится уже в нем самом, более того - язык сам по себе уже является содержанием), найти истинное место русского языка среди языков Европы и, наконец, показать совершенство его форм.

Вопреки "абстрактным" представлениям, Аксаков придает большое значение качественному и интуитивному подходу. Язык, как и Жизнь, сам себя объясняет и обуславливает, что оправдывает отказ от поиска внешней причинности. Абсолютное самоопределяющее начало - вот что такое "жизнь языка". Согласно этой виталистской идеологии, принцип "самодвижения" и развития языка находится уже в нем самом.

Эта романтическая теория познания противопоставляется концепциям как Р. Декарта, так и И. Канта. Ее хорошо резюмирует известная фраза И.Г. Гердера о том, что человек не может ни познать, ни почувствовать то, чем не является. А если познать можно лишь самое себя или себе подобное, ни о каком сохранении критической дистанции между субъектом и объектом познания говорить, конечно, не приходится. Однако можно пойти еще дальше и выделить эпистемологические основания данного когнитивного подхода: основной темой теории познания, заимствованной Аксаковым из немецкой натурфилософии, является категорический отказ от всякого разделения субъекта и объекта познания вообще. Отсюда обращение к Трансцендентному, где субъект и объект объединяются в единстве Абсолютного начала. В этом отношении Аксаков оказывается верным адептом философии тождества (Identitatphilosophie) Ф.В. Шеллинга.

При анализе этой теории познания мы в очередной раз сталкиваемся со следующей проблемой: конечно, существует необходимость в тщательном эмпирическом изучении фактов, однако "романтическое знание" (выражение Гюсдорфа) интерпретирует их иначе, чем позитивизм, - если единство находится вне феноменов, речь идет о единстве трансцендентальном, а потому не существует никакой эмпирической науки, способной его постичь. Познать его можно лишь неэмпирическим путем: интеллектуальной интуицией, которая делает из филологии скорее искусство, чем науку, по словам Ф. Шлейермахера ([Schleiermacher 1805: 33], цит. по [Formigiari 1988: 71]).

Теперь становится понятно, почему теории Аксакова можно назвать "не до конца осуществленным романтизмом": если исследователь проявляет так мало интереса к ис-тории славянских языков, к этимологии, к реконструкции исходного праязыка славян, то это потому, что декларируемая им абсолютная самобытность русского языка, изучаемого в генеалогическом аспекте, а следовательно, сопоставляемого с родственными языками, могла бы от этого сравнения сильно пострадать. Мерилом сравнения мог бы стать общий предок языков, но это угрожало бы самой идее поиска русской самобытности, навязчиво преследуемой в данном научном проекте.

2. «Языковое содержание» и теория формы

В отличие от сделанных полвека спустя заявлений А. Бергсона, для Аксакова, как и для Гегеля, мышления без слов, без языковых форм попросту не существует. Язык "думает" уже сам по себе, благодаря своим формам, флексиям, словообразованию и т.д. Именно это мышление языка, проявляющееся в разных формах, а не различные выражения одной и той же идеи, должна изучать грамматика - общий подход, стало быть, должен быть сугубо семасиологическим, а не ономасиологическим, как в общих грамматиках традиции Пор-Рояля, исходящих из мышления, чтобы прийти к языку: "Что не нашло себе отдела особой формы, особого выражения в самом слове, то не должно и не может войти в грамматику" [Аксаков 1860: 22].

Как полагает Аксаков, грамматический анализ русского языка, опирающийся на иностранные категории, обречен на неудачу. Поэтому он предлагает "новые пути": теорию "словесных форм" и основных значений. Беря за основу изучение формальной стороны языка, Аксаков стоит у истоков направления, ставящего последнюю во главу угла. Среди продолжателей этой линии мышления были Ф.Ф. Фортунатов (1848-1914) и А.М. Пешковский (1878-1933)10.

Аксаков ясно различает значение формы, ее употребление и синтаксические функции, с одной стороны, и, с другой, "логические" концепты, навязанные словам и их формам извне; из этого следует, что вся семантика оказывается включенной в язык. Язык - это воплощенное мышление. Именно поэтому анализ языковой формы оказывается столь важным для изучения содержания, выраженного, воплощенного и раскрываемого в языке.

Аксаковская теория формы со всей своей очевидностью проявилась в полемике, которую Аксаков вел [Аксаков 1859], возражая против грамматики своего противника-западника В.Г. Белинского. Белинский пытался априорно связать части речи с определенными синтаксическими функциями, как это делалось в общих и философских грамматиках [Белинский 1837]. На самом деле, здесь подразумевалось (хотя и не упоминалось эксплицитно) учение Аристотеля.

Аксаков опирается на следующий постулат: анализ частей речи не может начинаться с изучения их смысловой стороны (к примеру, нельзя считать существительное единственной языковой формой, выполняющей функции подлежащего), так как это был бы уже анализ скорее концептов, а не формы, присущей каждому слову. Точно так же не следует отождествлять грамматические категории с логическими, что подразумевало бы создание универсальной семантики, а следовательно, и отказ от постулата о специфике связей конкретного языка с особым типом мышления. Будь то глагольные суффиксы или падежи, значение для Аксакова имеет прежде всего форма, а не поверхностные "нюансы", связанные с конкретным языковым употреблением. Каждая форма связывается с единственным общим значением (sens general) -"собственным" смыслом (sens propre), который впоследствии выражается или реализуется в различных нюансах языкового употребления. Аксаков занят поиском логики форм: "Наше дело указать на формы и флексии русского языка, и в логическом отношении сравнительно с другими языками" [Аксаков 1860: К]. Таким образом, каждому падежу должно соответствовать не-кое основное значение, органически ему присущее и единственное. Речь идет о поиске органической сущности явления, скрытой за его эмпирической внешней стороной. Конечная цель этого - обнаружение единичного за многим, недвижимого за изменчивым, целого за частным.

Аксаков с резкой критикой обрушивается на тех, кто определяет смысл падежей, исходя из их основного (самого частого) употребления или даже из некоего исчерпывающего списка всех употреблений: "Здесь надобно заметить, что до сей поры падежи рассматривались по употреблению их в самой речи, под управлением предлогов или глаголов, где они являются в различных случайностях... Самое полное определение в наших грамматиках есть то, которое наиболее исчисляет общих случаев употребления; очевидно, что это понимание весьма условное, внешнее и недостаточное. Нам кажется, что такое воззрение должно сбивать с толку, ибо всякое случайное определение (если мы вздумаем принять оное за общее определение) закрывает перед нами закон, являющийся в нем лишь какою-нибудь одной стороною своею. Полное исчисление всех случаев невозможно... ибо это все частные случаи употребления, не только скрывающие общий закон, но часто противоречащие друг другу, как скоро не понят этот общий закон, в котором находят они свое единство и объяснение" [Аксаков 1860: 82].

Терминология Аксакова здесь сугубо эссенциалистская: каждая форма, в его концепции, обладает неким основным значением, являющимся его внутренней сущностью. Различные аспекты этой сущности и проявляются в специфических случаях употребления форм. Понятие "языкового содержания" Аксакова опирается на следующее его убеждение в духе Гегеля: "Наука есть сознание общего в явлении, целого в частности" [Аксаков 1860: VII].

Поэтому Аксаков предлагает изучение значений грамматических форм как языковых сущностей в себе, которые следует тщательно отличать от употреблений, всегда случайных, тех же самых форм в частных случаях. Грамматическая наука не должна сводиться к простому описанию частных фактов, она должна быть экспликативной, объяснительной наукой: за случайными фактами нужно уметь найти скрытый порядок.

Эта тема органического, внутреннего порядка неизбежно влечет за собой следующее утверждение: если за всеми внешними проявлениями стоит порядок, исключений существовать попросту не должно! Существование исключений в грамматиках Аксаков считает доказательством научной убогости последних: если за всем в языке стоит порядок, ни о каких исключениях говорить не приходится. Речь идет о специфической форме иконизма, рассуждениям о котором в русской лингвистике было уготовано великое будущее: так, Р. Якобсон положительно отзывается об Аксакове, настаивая на необходимости изучать "общее значение" формы (Gesamtbedeutung) [Jakobson 1932; 1936].

И в этом отношении Аксаков оказывается последовательным гегельянцем. Формализму Канта Гегель постоянно противопоставляет идею диалектической связи формы и содержания: не следует сводить все содержание к одному лишь использованию форм. Напротив, за ними нужно искать Абсолютное начало, вещь в себе. Научная же грамматика, достойная таковой называться, должна, согласно Аксакову, выделять именно содержание языковых форм. Однако эта "грамматика форм" Аксакова, несомненно, испытывает на себе и непосредственное влияние славянофильских принципов: идея формы оказывается центральной для тех, кто ищет в языке и в социальной жизни идиосинкразические проявления сознания и "духа" народа.

3. Вербоцентризм и большая значимость категории вида,

по сравнению с категорией времени

Иностранным языкам Аксаков ставит в упрек отнюдь не механическое соположение аффиксов, а органическую гармонию он прославляет в русском языке далеко не во всех своих работах. Основное внимание он уделяет анализу грамматических категорий, таких, как категория времени.

Аристотель унаследовал от Платона понятия имени и глагола, выражающие, соответственно, постоянное и переменчивое (трактат "Peri hermeneias"). Речь, при этом, шла скорее о семантических, чем о морфологических классах. Аксаков не может не поставить под сомнение это "абстрактное", "внешнее" представление, это насилие над языком - и, в то же время, он использует его основные принципы: для него "жизнь" становится основной формой, которая противопоставляется бытию как движение -неподвижности, в то время как именно глагол передает эту жизненную субстанцию языка. Органическая метафора играет здесь важную роль: жизнь является исходной, самообъясняющей дан-ностью11. Именно поэтому глагол занимает высшее место в глагольно-именной оппозиции: русский глагол отдает приоритет энергии, динамизму, волевому порыву. Глагол - это движение, изменчивость, жизненная сила, тогда как имя жестко, косно и постоянно. В этом лексиконе, полном виталистических и энергетических метафор, выражение "внутренняя, движущая" сила [Аксаков 1855: 16] занимает ведущее место.

Аксаков принадлежит к тем, кто ставит под сомнение априорное определение грамматических категорий (к примеру, определение глагольных категорий через выражение времени). Он решительно возражает М.В. Ломоносову (1711-1765) и А.Х. Востокову (1785-1864), стремившимся наложить "на наш язык готовую рамку времен, взятую из иностранных языков" [Аксаков 1855: 6]. В самом деле, согласно Ломоносову, русский язык имеет все те же времена, что и другие языки (включая и сложные времена, как во французском и немецком).

В своем трактате 1855 года "О русских глаголах" Аксаков утверждает следующее: русский глагол не имеет категории времени; русский глагол организован в соответствии со степенями качества выражаемого действия.

В самом деле, Аксаков полагает, что русский глагол не имеет форм для передачи времени: время вводится лишь употреблением, конкретным использованием глагола, форма которого выражает "качество", то есть, вид, органически ему присущий, а не внешнюю и преходящую категорию, каковой является время. В русском языке нет времени в морфологическом смысле, так как в нем нет специальной формы для выражения времен. Так, в русском нет особых форм для выражения прошедшего времени ("прошедшее время" объявляется не более чем простым отглагольным прилагательным). Формы будущего времени часто используются для описания событий прошлого или настоящего, а потому их нельзя считать формами собственно будущего времени. Следовательно, в русском языке нет и будущего времени. Остается настоящее. Однако, если прошедшего и будущего времен нет, говорить о настоящем времени просто не имеет смысла. Последний аргумент Аксакова связан с тем, что использование одних времен в русском в значении других не позволяет говорить о временных формах. Глагольные формы в русском выражают не время, но качество действия, которое никак не связано с временными значениями. Следовательно, "время" в русском языке является не более чем проблемой употребления тех или иных глагольных форм, связанных с временными значениями лишь через общее значение (sens general) соответствующей формы. Видно, насколько девалоризуется здесь конкретное использование форм (уровень феномена, реализации, а следовательно, нечто частичное и несовершенное) в пользу их внутреннего, органически им присущего значения.

Так как о смысле можно говорить лишь при наличии соответствующих форм, а в русском языке нет специальных форм для выражения времени, времени в русском языке нет - стало быть, "смысл" снова смешивается с существованием или отсутствием особой формы, флективная морфология возводится в ранг абсолютной реальности, в ущерб аналитическому или лексическому выражению грамматических категорий.

Аксаков, никогда не ссылающийся на Аристотеля, фактически воспроизводит оппозицию имя/глагол, однако он изменяет ее аксиологическую ориентацию: в русском языке время больше не является одним из основных свойств глагола, роль такового отныне переходит к виду.

Русский язык, по Аксакову, выражает действие в его основном проявлении: это "качество", вскрывающее внутренний аспект (вид) действия, в отличие от времени, которое представляет лишь внешний его характер. В этом отношении русский язык оказывается "более глубоким", чем другие языки [Аксаков 1855: 15] и более совершенным, по сравнению с европейскими языками, указывающими лишь на временные, а следовательно, поверхностные аспекты действия. Вопрос "как?", связанный с внутренними, органически присущими категориями действия, в иерархии Аксакова гораздо более важен, чем вопрос "когда?": "Русский язык берет в расчет не время, но сущность, смысл самого действия" [Аксаков 1855: 33].

Аксаков говорит не об общепринятых двух, но о трех формах русского вида, которые он называет степенями действия. Это

- неопределенная степень, описывающая действие самым общим образом (например, двигать);

- однократная степень, изображающая действие в момент его совершения (например, двинуть);

- многократная степень, изображающая действие как серию моментов его реализации (например, двигивать).

Почему же Аксаков говорит именно о трех видах в русском языке? Дело в том, что его схема буквально отражает три момента диалектики Гегеля:

- субъективная недифференцированность, абстрактное;

- объективные различия; конкретное;

- абсолютное, или разрешение противоречия между двумя предшествующими моментами.

Так же, как, по Гегелю, каждое действие неизбежно проходит три этапа, в концепции Аксакова каждый глагол, передающий действие, должен иметь три формы, соответствующие этим трем этапам или трем степеням. Именно этот философский, априорный аспект данной теории, противоречащий заявлениям Аксакова о необходимости исходить из непосредственных фактов языка, ставили ему в упрек многие его современники12.

Другие возражали ему силлогизмом в духе Аристотеля: глаголы выражают действия, однако ни одно действие не может совершаться вне времени, следовательно, русские глаголы выражают время ([Турунов 1855], цит. по [Фессалоницкий 1963: 64]).

Среди самих славянофилов экстравагантные тезисы Аксакова большой популярностью не пользовались. Для И.В. Киреевского ["Современник" 1855:15] использование одних времен вместо других имело не более чем переносное значение, что подразумевало и наличие прямого значения у времен. Это означало, что время и вид необходимо связаны друг с другом.

В то же время Ф.И. Буслаев возражал Аксакову в другом, заменяя философское рассуждение о формах позитивистским изучением этимологических фактов: временная система старославянского была очень богатой, русский же язык развил виды из временна не наоборот. Как видно, диалог двух глухих здесь налицо: исследователи просто говорят о разных вещах.

На самом деле, позиция Аксакова-лингвиста в очередной раз оказывается двойственной: его теория вида основывается на идеалистической гегельянской триаде, однако теория времени в его концепции опирается на славянофильское положение об абсолютном своеобразии всего русского.

Заключение

В настоящей работе мы стремились проследить за процессом возникновения и основными противоречиями свойственного славянофилам поиска самобытности: ограничить Себя от Другого (прежде всего, от Запада, воспринимаемого как единое недифференцированное целое), подражая его же методам (имеется в виду философия Гегеля). На поверку эта автономия оказалась несовершенной, а зависимость - вездесущей.

Отказ от "иностранных" моделей оставлял иногда место для блистательных интуитивных прозрений. Однако Аксаков попадает в собственную ловушку: воспроизводимая им гегельянская триада, диалектика общего и частного, делает недостижимой цель, состоящую в раскрытии абсолютного своеобразия русского языка и даже создания чисто русской науки о русской грамматике.

Теория формы Аксакова вписывается в посткантианскую философию, близкую к немецкой натурфилософии. Подобно органам чувств, науки, поэзия, религия, искусства оказываются путями приближения к пониманию универсума во всей его цельности и полноте. Поиск этого глобального знания, интуитивного осознания, в котором объединяются видимое и невидимое, очевидное и скрытое, внутреннее и внешнее, и объясняет всю упорную работу Аксакова, равно как и его исходные постулаты. Однако стремление разорвать этимологические связи русского с другими индоевропейскими - и даже славянскими - языками обесценивает этот глобальный философский проект.

Перевела с французского Екатерина Вельмезова

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

  1. Аксаков 1838 - К.С. Аксаков. О грамматике вообще // Сочинения филологи ческие. Т. 2. Ч. 1. М., 1875.

  2. Аксаков 1846а - К.С. Аксаков Ломоносов в истории русской литературы и языка. М., 1846.

  3. Аксаков 1846в - К.С. Аксаков. Несколько слов о нашем правописании // Со чинения фи- лологические. Т. П. Ч. 1. М., 1875.

  4. Аксаков 1855 - К.С. Аксаков. О русских глаголах. М., 1855.

  5. Аксаков 1859 - К.С. Аксаков. Критический анализ "Опыта русской грамматики" Бус- лаева М., 1859.

  6. Аксаков 1860 - К.С. Аксаков. Опыт русской грамматики. М., 1860.

  7. Белинский 1837 - В.Г. Белинский. Основания русской грамматики для пер-вона- чального обучения. М., 1837.

  8. Бондарко 1985 - А.В. Бондарко. Из истории разработки концепции языково го содержания в отечественном языкознании XIX в. (К.С. Аксаков, А.А. Потебня, В.П. Сланский) // Грамматические концепции в языко знании XIX в. Ленинград, 1985.

  9. Даль 1862 - В. Даль. Напутное слово // Толковый словарь живого великорусского языка. М.; СПб., 1862.

  10. Колесов 1984 - В.В. Колесов. Становление идеи развития в русском языкознания первой половины XIX в. // Понимание историзма и развития в языкознании 1-ой половины XIX века. М., 1984.

  11. РА 1904 - "Русский архив". П. 1904.

  12. Серио 2001- П. Серио. Структура и целостность // Об интеллектуальных истоках структурализма в Центральной и Восточной, Европе. М., 2001.

  13. "Современник" 1855 - "Современник" 1855. Т. 52.

  14. Турунов 1855 - Я. Турунов. "Русский инвалид". № 170. 5 августа 1855.

  15. Фессалоницкий 1963 - С.А. Фессалоницкий. Из отзывов о брошюре К.С.Аксакова "О русских глаголах" // Ленинградский гос. пед. ин-т им. Герцена. Уч. зап. Т. 248. 1963. Кафедра русского языка.

  16. Хомяков 1861 - А.С. Хомяков. Полное собрание сочинений. Т. V. М., 1861.

  17. Чижевский 1939 -Д. Чижевский. Гегель в России. Париж, 1939.

  18. Comtet 1997 - R. Comtet. L'apport germanique a la reflexion sur la langue en Rus-sie//Slavica occitania. 4. 1997.

  19. Formigiari 1988 - L. Formigiari. De l'idealisme dans les theories du langage. Histore d'une transition// Histoire. Epistemologie// Langage. 10-1. 1988.

  20. Gusdorf 1968 - G.Gusdorf. La parole. Paris, 1968.

  21. Jacobson 1932 -. R. Jacobson. Zum Structur der russischen Verbums// Charisteria Gvi-lelmo Mathesio oblate. Praha, 1932.

  22. Jacobson 1936 - R. Jacobson. Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre: Gesamtbedeutungen des russischen Kasus // Travaux du Cercle linguistique de Prague. 6. 1936.

  23. Коуre 1950 - А. Коуre. Etudes sur l'histoire de la pensee philosophique en Russie.Paris, 1950.

  24. Schleiermacher 1805 - F. Schleiermacher. Hermeneutik / Hrsg. Von H. Kimmerle. Hei-delberg, 1959.

  25. Tschizhevsky 1932 - D. Tschizhevsky. Zur Geschichte der russischen Sprachphilosophie. K. Aksakov // Charisteria Gvilelmo Mathesio quinguagenario a dicipulis et circuli lingvis-tici pragensis sodalibus oblate. Praha, 1932.

  26. Walicki 1975 - A. Walicki. The Slavophile controversy: History of conservative utopia in 19th - century Russian thought. Oxford, 1975.

СНОСКИ

1 Под славянофильской лингвистикой мы подразумеваем работы по грамматике и фи-лософии языка, написанные в эпоху "Великих реформ" Александра Второго и во многом противостоявшие традиционной лингвистике той эпохи в полемике, где столкнулись взгляды славянофилов и западников - их спор затрагивал проблемы языка. Многим лингвисты-славянофилы (помимо Аксакова, назовем В.И. Даля, Н.П. Некрасова, Н.И. Богородицкого, А.А. Дмитриевского) в своих рассуждениях были обязаны немецкому романтизму - хотя в большинстве случаев это не было выражено в их работах со всей должной очевидностью.

2 Через семь лет Д. Чижевский напишет о том, что "философия истории Гегеля прекрасно могла служить основою для славянофильства" [Чижевский 1939: 164].

3 Следует, тем не менее, напомнить, что после событий 1848 года в Центральной Европе, в России было запрещено цитировать Гегеля. По духу это вполне соответствовало закрытию всех учебных заведений, в которых преподавалась философия, и передаче соответствующих функций богословным учреждениям.

4 Об органической целостности см. [Серио 2001].

5 Это основная тема "Напутного слова" В.И. Даля к своему словарю 1862 г. [Даль 1862], ставшего своеобразным манифестом славянофильской лингвистики.

6 Так, Хомяков полагал, что вся юго-западная часть Франции, до прихода галлов, была населена славянами, о чем, по его мнению, свидетельствовала топонимика: Perigord = Пригорье, Biggore = Погорье, Cahors = Когорье, Vendee, земля свободы = Венд, как и Венеция, le Roussillon = Русь, a Antibes = Ант(ы), другое возможное название славян. В то же время, название англичан как нации свидетельствует якобы об их принадлежности к славянскому племени угличей [Хомяков 1861: 92-93].

7 Лейтмотивом выступают две фразы: "Обратимся к самому языку нашему" [Аксаков 1855: 11] и "Для языка русского иностранное воззрение не годится... для него нужно особое объяснение" [там же: 6].

8 Аксаков, которого в свое время называли "вечным подростком", путает здесь правила (regle-reglement) и закономерности (regle-regularite).

9"Доселе понимание еще не уравнялось с предметом" [Аксаков 1855: 5].

10 См. [Бондарко 1985; Колесов 1984].

11 См. об этом [Comtet 1997: 63].

12 См., например (["Современник" 1855: 14-15], цит. по [Фессалоницкий 1963: 62]): "Система видов г. Аксакова основана не на свойствах самого духа, а на чуждой ему теории".

Михайлов М.В.,

кандидат юридических наук,

преподаватель кафедры государственно-правовых дисциплин УЮИ МВД РФ.

Мотин С.В.,

кандидат юридических наук,

доцент кафедры государственно-

правовых дисциплин УЮИ МВД РФ

КОНЦЕПЦИЯ ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВА
В РАБОТАХ К.С. И И.С. АКСАКОВЫХ

Реформирование Российского государства - одно из уникальных явлений современности, так как происходит процесс смены не только политического курса государства или методов управления обществом, но практически всех элементов и структур государственности. Значительной является и трансформация общества, происходящая в современной России. Оно постепенно отходит от позиций полностью подчиненного государству института, становясь равноправным элементом системы общество /государство и поэтапно переходит в состояние гражданского общества.

Исследование проблем, связанных с изучением соотношения Российского общества и государства, предопределяет необходимость выявления как самого механизма взаимодействия этих институтов, так и вертикальных и горизонтальных структур, по которым происходит соотношение общества и государства в целом, общественных и государственных организаций, в частности. В этом ключе особый интерес представляет наследие отечественной историко-правовой и социологической мысли и, в частности, политико-правовые воззрения братьев К.С. и И.С Аксаковых.

Вместе с тем, анализ соотношения общества и государства, предполагает изучение еще одного фактора, ставшего характерным для России именно в постсоветский период. Речь идет о процессе определения стратегии развития российской государственности. В юридической науке существует два подхода к решению этой проблемы. Один из них предполагает целесообразность экстраполяции достижений западных государств в области построения демократии на российскую действительность, другой же акцентирует внимание на самобытности развития России, обосновывая это тем, что потеря преемственности в генезисе государства и общества может повлечь необратимые последствия; в частности привести к глубокому расколу общества и к агонии государства. Именно этим фактором и объясняется научный интерес авторов настоящей статьи к творчеству одних из самых ярких представителей славянофильства - Константина и Ивана Аксаковых.

Центральное место в трудах К. Аксакова занимает теория «Государства и Земли», которые признаются двумя двигателями, двумя «союзными силами» русской истории. В этой теории все построено на противопоставлении государства и общины, закона и внутренней свободы человека, государственного насилия и нравственного долга.

Община - органичное образование; государство - искусственное. Государство К. Аксаков представлял внесословным и над общественным и отрицал его позитивную общественную роль. «Государство, - писал он, - как принцип - зло; ложь лежит не в той или иной форме государства, а в самом государстве как идее, как принципе; надобно говорить не о том, какая форма хуже и какая лучше, какая форма истинна, какая ложна, а о том, что государство как государство есть ложь»1. Свою анархическую позицию, которая является прямым продолжением идеи Хомякова и Киреевского о двух историях - государственной и народной, К. Аксаков обосновывал соответствующим образом препарированным историческим материалом и даже ссылался на евангельские тексты, содержащие антигосударственные тенденции раннего христианства. Он указывал также на современные противоречия русской жизни, относя их на счет ошибочной политики правительства, действующего вопреки народным «началам». В этом весь смысл политической оппозиции славянофильства. Еще Герцен отмечал, что славянофилы были полны возмущения против деспотизма самодержавно-бюрократического государства Петербургского периода, что они ненавидели «настоящее, как и мы». Но они дошли до того, что стали восхищаться узкими формами московского государства, видя в нем сильно выраженное теократическое содержание, и устремились к византинизму, «под сень креста греческой церкви» 2.

Повторяя аргументы Хомякова и Киреевского о различии судеб народа Западной Европы и России, К. Аксаков, так же как и они, подчеркивал рассудочность западной цивилизации, подчинение «внутренней правды» христианства внешнему принуждению. Государства, возникшие в результате насилия, распространили свою власть и на церковь и тем самым приобрели тоталитарный характер.

Напротив, славяне, сохранившие «истинное христианство» и соответствующий его смыслу общинный быт, как воплощение «нравственного союза людей», не образуют из себя государства, а добровольно призывают его. А это значит, что земля (община) и государство, не смешиваясь, с этого момента сосуществуют на условиях взаимной договоренности и разделения функций как две «отдельные союзные силы». Функции государства («государева дела») ограничивались, по мнению К. Аксакова, управлением внешним и внутренним, организацией военной службы и защитой земли от внешних врагов, защитой прав слабых, борьбой против греховных, антиобщественных явлений и, наконец, чему он придает особое значение, охраной свободы общественного мнения, ибо «правительство существует для народа» и, зная его желания и нужды, оно лучшим образом выполнит свое призвание.

«Земское дело» регулирует те отношения, в которые не может вмешиваться государство: земледелие, промышленность, торговлю, быт, идейно-нравственную жизнь. Граждане обязаны исполнять государственные требования, но самостоятельны перед государством в смысле свободы выражения своего мнения, которое, не заключая в себе политического элемента, обладает лишь нравственной силой.

Разделение «земли» и государства, возведенное в ранг социального закона, рассматривается К. Аксаковым как главное свидетельство в пользу исключительности истории России «с самой первой минуты». Занятый поисками внутренней, христианской правды, будучи убежден, что «свобода политическая не есть свобода», что она подрывает свободу внутреннюю, русский народ остался чужд политических целей. Больше того. «Русский народ, - как любил повторять Аксаков, - есть народ не государственный, то есть не стремящийся к государственной власти, не желающий для себя политических прав, не имеющий в себе даже зародыша народного властолюбия»3.

Именно этим, по его мнению, объясняется многовековая «тишина внутри России». Петр I был первым монархом, исказившим отношения между государством и народом. Он сделался деспотом, превратив народ в раба. В результате произошел разрыв между низшими и высшими классами. У дворян, получивших обширные привилегии и потерявших народную почву, пробудились стремления к власти - «пошли революционные попытки» и, чего не бывало прежде, престол российский стал «беззаконным игралищем партий». Народ долгое время оставался спокоен. Но, к сожалению, признает К. Аксаков, теперь и в нем заметны перемены. Петровская система, отняв внутреннюю свободу, заставила искать свободы внешней, политической. И чем более Россия будет уклоняться со своего пути, «тем более будут колебаться основы русской земли, тем грознее будут революционные попытки, которые сокрушат, наконец, Россию, когда она перестанет быть Россией» 4.

Иван Аксаков - тот человек, который стал основателем своеобразной концепции общества. Сам И. Аксаков отмечал, что толчок к ее разработке он получил из сочинений своего брата К. Аксакова, в свою очередь создавшего своеобразное учение о земле и о государстве. К. Аксаков, как уже отмечалось, писал и о зарождении в петровскую эпоху публики с ее прозападной ориентацией, которую он противопоставлял народу5. И. Аксаков относил к обществу представителей мыслящего класса и то ли противопоставлял, то ли дополнял таким образом построения своего брата. Под "землей" К. Аксаков подразумевал народ, под государством - власть. И. Аксаков вводит в эту теорию третье звено, которое рассматривает как составную часть единого целого.

Теорию общества И.Аксаков трактует в нескольких передовых статьях, вышедших в газете "День" за март-апрель 1862 г. Собственно, эта газета, которая считается самым выдающимся и влиятельным органом славянофилов, еще только начала издаваться. Она выходила с конца 1861 г. и одна из наиболее важных проблем, которая в ней разрабатывалась, и была теория общества. В первой же статье из этой серии, вышедшей в "Дне", И. Аксаков сразу же поставил вопрос соотношения общества и государства, отдав предпочтение обществу, в котором он увидел силу, ведущую народы "к совершению предназначенного им подвига в истории человечества". Что же касается государства, то, по И. Аксакову, вне зависимости от его формы (самодержавная, конституционная или республиканская), оно все равно осуществляет свои функции посредством бюрократических порядков и поэтому не может существовать без опоры на силу и принуждение6.

И. Аксаков, развивая дальше свою концепцию, подчеркивал, что общество выходит из самого народа, а следовательно, это часть народа, находящаяся в поступательном движении. И тут И. Аксаков четко определяет положение общества как некого звена между народом и государством. Но выйдя из народа, общество является народом самознающим. Эта та среда, где совершается сознательная, именно умственная деятельность этого народа. Таким образом, общество, по И. Аксакову, - это думающая, умственная часть народа, образованная его часть. Чем выше образование, чем выше умственный и нравственный уровень общества, тем оно сильнее.

Примечательно, что И. Аксаков видит силу общества не только в уме и образовании, но и в его нравственных качествах. Общество постоянно укрепляется и обновляется за счет новых сил из народа и потому, по его мнению, обладает нравственным авторитетом, нравственной силой, которая проявляется в общественном мнении. И. Аксаков рассматривал общество как бессословный организм, создающийся из представителей всех сословий и состояний, но их объединяет определенный общий уровень образования. Но одновременно он полагал, что общество аполитично, поскольку не обладает своей политической организацией. Одновременно оно может существовать лишь там, где имеется "цельное тело, цельный организм с соответствующим ему цельным органическим покровом, то есть внешней, государственной формой".

Обращение к обществу, попытка подробной его оценки, изучение его взаимодействия с государством неизбежно привели к проблемам свободы слова и печати. В той же статье от 10 марта он видит в руках общества важный инструмент воздействия, некое орудие его деятельности, которое он усматривает в слове, причем, прежде всего в печатном и свободном. На свободе слова он делает особый акцент. Примечательно, что и ее он рассматривал как свободу не политическую, а именно нравственную7 Таким образом, нравственный подход в его теории общества становится все более очевидным. Очевидна и его убежденность в силе общественного мнения, хотя общественное мнение формируется из разных источников, в том числе и за пределами самого общества.

И. Аксаков не только успел изложить свои общие воззрения на общество, но и остановиться на некоторых важных частностях. Он не видит общества до Петра I, что при слабости народа требовало крепкой государственной власти. И далее И. Аксаков переходит к неизбежности в таких условиях самодержавной инициативы, вытекавшей из полномочий, которые давал ему народ.

В номере от 17 апреля 1862 г. И. Аксаков публикует свою очередную статью, которая рассматривается как пятая статья из серии об обществе. Именно здесь он основательно останавливается на наследии своего брата К. Аксакова по вопросу о взаимоотношениях "земли" и государства. Под "землей", как и прежде, подразумевался народ. Здесь особое внимание уделяется роли вечевого начала в истории Руси до Петра I и показывается, что это начало выражалось в мирской сходке. Именно в нем автор усматривает гарантии обновления и возрождения России. Он выступает за народную инициативу, за самоуправление и подчеркивает, что общества до Петра I не было. По статье получалось так, что создание общества шло параллельно с ослаблением народной инициативы с мрачной тишиной и безгласностью русского народа8.

Под обществом И. Аксаков разумел представительство всех сословий. Общество существует отдельно от народа и, более того, находится над ним и выражает его интересы. Хотя в него входят представители разных сословий, но именно представители купечества как сословия туда не попадают. Оно, по И. Аксакову, вместе с крестьянством составляет "землю". Дворянство же должно играть ведущую роль в обществе, но опять-таки не как цельное сословие, а как представительство, посылая в общество своих образованных и способных выходцев. Вообще И. Аксаков ратует за самоупразднение дворянства именно как отдельного сословия, но при этом оно должно было играть в обществе ведущую роль.

Получилось таким образом, что по И. Аксакову эта образованная часть населения страны и есть общество. Однако ставить знак равенства между ней и интеллигенцией, видимо, в соответствии с аксаковской концепцией, не следует. Главное - не включенность в бюрократические структуры. Примерно в то же время, 15 января 1862 г. И. Аксаков пишет письмо графине Блудовой: "Сущность воззрения брата моего (и Хомякова)... Его идеал не государственное совершенство, а создание христианского общества...". Эту нацеленность заметил Л.А. Тихомиров, писавший о том, что И. Аксаков называл современное общество "обществом христианским, но отрекшимся от Христа"9 Об интеллигенции И. Аксаков практически не говорит, да и этот термин, приписываемый П.Д. Боборыкину, лишь начал входить в употребление именно в 60-е годы. С ним далеко не все просто. Уже позднее П.Н. Милюков писал: «Термины "интеллигенция" и "образованный класс" иногда сливаются, как синонимы, а иногда противопоставляются один другому, как понятия соотносительные»10. У И. Аксакова общество ни то, ни другое. Это все-таки сочетание образования и общественной деятельности, это представительство сословий, но при руководящей роли небюрократического дворянства. Его теория общества органически входит в общую систему славянофильского "конституционализма", уже специально изученного в литературе11.

Считается, что И. Аксаков добавил к построениям своего брата Константина лишь один новый элемент - общество. Но элемент этот оказался весьма значительным и привел к созданию триады "власть, общество, народ", заметно изменившей понимание расстановки не только социальных, но и политических сил. Хотя Аксаков говорил об аполитичности общества, его автономности, но он сам как бы противопоставлял его государству, настаивал на необходимости общественного мнения, требовал свободы слова устного и печатного, призывал к диалогу государства с обществом. Но он же признавал инициативу общества, его авангардную роль в стране и неизбежность его последующего влияния. Включая в состав общества различные силы, точнее представителей различных сословий и признавая руководящую роль в нем представителей дворянства, он в то же время давал "идеологическое подспорье" для купечества, стремительно превращавшегося в это время в национальную русскую буржуазию.

Теория общества и государства братьев Аксаковых, конечно, не может быть применима сегодня в буквальном смысле, однако содержащееся в ней «рациональное зерно» должно учитываться в процессе определения стратегии будущего развития России. Зная о традиционно значимой роли государства в жизни российского общества, важно правильно определить стратегию государственной политики в отношении создания предпосылок и условий для построения правового государства и формирования гражданского общества.

СНОСКИ

1 Ранние славянофилы: Сборник. / Сост. Н. Л. Бродский.- М., 1910.- С. LV.

2 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 7. М., 1956.- С. 232

3 Аксаков К. С. О внутреннем состоянии России // Ранние славянофилы: Сборник. / Сост. Н. Л. Бродский. М., 1910.- С. 69.

4 Там же.- С. 88.

5 Бродский НЛ. Ранние славянофилы. А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, К.С. и И.С. Аксаковы. М., 1910. Прил.- С. 121.

6 Аксаков И.С. Полн. собр. соч. М, 1886. Т. 2.- С. 26-27.

7 Там же.- С. 39.

8 Аксаков И.С. Полн. собр. соч. М, 1887. Т. 5.- С. 229-230.

9 Тихомиров Л. Демократия либеральная и социальная. М., 1896. - С. 15; Бродский НЛ. Указ. соч. - С. LIV.

10 Милюков П.Н. Интеллигенция и историческая традиция //Вехи. Интеллигенция в России. 1909-1910: Сб. ст. М., 1991. - С. 298.

11 Дудзинская Е.А. Славянофилы в пореформенной России. М., 1983. - С. 226-255.

Иванова Г.О.,

старший научный сотрудник

Аксаковского музея РБ, Уфа

М.О. КОЯЛОВИЧ И И.С. АКСАКОВ О ПРОБЛЕМЕ ЗАПАДНОЙ РОССИИ

Имя Михаила Осиповича Кояловича (1828-1889), знакомое сегодня лишь узким специалистам, было широко известно российской общественности второй половины Х1Х века, как славянофила и «великого печальника о судьбе дорогого ему Западнорусского края». Родился он в городе Кузница, что граничит с Польшей, в семье священника местной православной церкви, окончил духовную семинарию в Вильно, позже Петербургскую Духовную Академию (1851-1855), где вместе с ним обучались прославившиеся на духовном поприще о. Иоанн Кронштадтский (И. Сер-геев) и А.Гумилевский. М.О. Коялович состоял в обширной переписке с государственными общественными и политическими деятелями той эпохи: П.Победоносцевым, А.С.Норовым, А.С.Сувориным, И.П.Корниловым, П.Н.Батюшковым, был также активным корреспондентом славянофильской газеты «День», издаваемой И.С.Аксаковым.

Уже в студенческие годы М. Коялович определил главную цель своих научных интересов - «выяснение принципов жизни коренного населения Западной России, выяснение причин, разложивших единство жизни этого старинного общества, открытие тех начал, которые способны разбудить его», отыскивая в истории края корни единого русского бытия, «русскость», тот быт, язык, обычаи и воспоминания, которыми жили предки несмотря на длительный период уничтожения всего этого польско-католическим владычеством.

В 1850-х годах начало зарождаться белорусское национальное движение «беларушчина». Трагедией его было то, что его зачинателями стали выходцы из полонизированной католической шляхты. Универсальным спасением от всех бед им казалось достижение национальной независимости прежде всего от России, в которой видели врага номер один, завоевателя Белоруссии. Они утверждали себя, отталкиваясь от всего русского, в том числе и от русского православия, тем самым противопоставляя себя большинству народа, из которого вышли, что в конечном итоге могло привести к отрыву Белой и Малой Руси от традиционного пути развития. Выступая от имени белорусов против Польши и России, они на деле не могли оторваться от шляхетско-польской культуры. Они считали свой народ по отношению его к своему языку, культуре, традициям государственной жизни «хворым и дурным народом». Влияние Польши на западнорусское общество, по мысли М.О. Кояловича, «привело к разделению его национальных, религиозных и культурно-бытовых начал жизни». Белорусское общество раскололось на знатнейшую часть (шляхту), которая переметнулась к польской культуре и католицизму, и простой народ, отстаивающий свою русскость и православную веру. Западная (Украина и Белоруссия) и Восточная Россия исторически имели один национальный корень, одну восточнославянскую почву, одну кирилловскую грамоту, составляли части единой русской цивилизации. Коялович полагал, что если бы не опричнина, литовско-русские земли присоединились бы к Москве, но в сложившейся ситуации были вынуждены «двигаться» к Польше. По мнению историка, земли Белой и Малой Руси стали объектом католической экспансии на православный мир, здесь, по его глубокому убеждению, происходило и происходит не просто противоборство соседних государств, но и столкновение двух цивилизаций (Литовская церковная уния. СПб, 1859). Коялович считал, что вера определяет все - и национальность, и народность, и саму «русскую душу». Белорусы же, которые в результате исторических причин приняли католичество, даже при сохранении своего языка и обычаев рано или поздно перейдут на сторону поляков, ибо католичество, по его мнению, было историческим определением нации, которое оказывало на психологию, характер народа большее влияние, чем язык, обычаи, общие географические и исторические условия существования (выделено Г.О.). Сама жизнь подтвердила правоту Кояловича: принадлежность местных жителей к костелу или церкви, не взирая на паспортную запись, впоследствии являлось основанием для деления на поляков и русских. В 1920-30-е годы большинство католиков записались поляками, а православные остались белорусами, русскими и пр.1 По мнению историка, с Востока были принесены в Белоруссию и разделы Польши и освобождение от крепостничества. А с Запада - евреи, иезуиты, уния, гибель народной интеллигенции. Белорусское дворянство очень легко продало веру своих отцов, язык своего народа (Тышкевичи, Мицкевичи и Сенкевичи ранее были белорусами). Народ остался без правящего слоя, без интеллигенции, без буржуазии, без аристократии и даже без пролетариата и ремесленников. Выход в экономические верхи был начисто заперт городским и местечковым еврейством. Выход в культурные верхи - польским дворянством. Польский Виленский земельный банк с его лозунгом «Ни пяди земли холопу!» запирал для крестьянства даже тот выход, который оставался в остальной России. И тогда наиболее сознательное белорусское крестьянство было вынуждено эмигрировать в Америку.

Коялович уже в начале своей деятельности поставил задачу возвратить свой народ на восточный православный путь, и не жалея себя, делал все для этого возможное. В одном из писем своему ученику он писал: «Мы работали в то время, когда наше русское дело было в таком загоне и угнетенности... Наша любовь к нему была чиста от всяких выгод, которые теперь так жестоко обхватывают молодежь, - наконец, нас было так мало! Мы жили твердым трудом, чистотою и поэзией в отношении к нашей родине... Помните, - мы с вами начинающие, а потому от нас требуется особенная чистота и самопожертвование...»2.

В 1856 г. М.Кояловичу предложили место в родной академии. С 1957г. он читает лекции на кафедре русской церковной и гражданской истории. В 1862 г. молодому ученому присваивают профессорское звание. Новые научные открытия, ценнейшие архивные находки и бесконечная любовь к родному краю требовали выхода. 30-летний ученый ощущает огромную тягу к публицистике. Его все больше и больше увлекало желание поделиться с общественностью результатами своей научной деятельности и услышать отклик читателей на его мысли и идеи. Сочный, яркий язык статей, их убедительность сделали имя историка популярным. Журналы с его статьями и отдельные оттиски с них (а было их более сорока) буквально ходили по рукам. В общественных кругах по-разному оценивали выступления Кояловича-публициста. И.С. Аксаков, называя его «человеком с душой и пламенным чистым убеждением», писал, что «читает труды Кояловича всегда с искренним удовольствием и умилением: так неослабно горит в них священное пламя любви к Руси и Родине».

В статье, посвященной разбору сочинения французского историка Вердье «Католическое начало русской церкви до ХП века», изданной в Париже в 1858 г., Коялович убедительно показывает причины заинтересованности западных государств в ослаблении православия. Главная из них - патологическая ненависть к России, к ее государственности и культуре.

Коялович чутко прислушивался ко всем движениям общерусской жизни, а также всегда внимательно относился к явлениям общеславянской истории и современности. В юности видя собственными глазами борьбу и страдания своего народа от латино-польских притязаний, историк указывал на смысл этой борьбы - «борьбы за православно-русское, православно-славянское.., и следовательно, против латино-германских и прочих начал западноевропейской жизни». В своей публицистике главное внимание он обращал туда, где опасность иноземного духовного влияния оказывалась сильнее и заметнее.

Публикации Кояловича по истории унии и славянства («Несколько слов по поводу болгарского вопроса. Письмо к редактору» в газете И.С. Аксакова «День», №6 за 1861 год) сблизили молодого ученого с признанным лидером славянофильства. 13 сентября 1861 г. Иван Аксаков отправляет М. Кояловичу письмо с предложением о сотрудничестве: «Я нисколько не намерен стеснять вас в выборе предмета, но желаю однако же откровенно объяснить..., какой именно вопрос требует освещения от ваших знаний и дарований. Для нас теперь всего важнее вопрос польский, и именно о границах польских. Я уже давно, года три тому назад, хотел поднять этот вопрос в литературе, с тем, чтобы полюбовно размежеваться с поляками (в области литературы), но тогда мне это не удалось. Думаю, что теперь удастся. Отношение Литвы и Белоруссии к Польше может быть настоящим образом определено только с помощью исторических, статистических и этнографических данных. Русская, так называемая образованная публика отличается совершенным неве-жеством во всем, что не заключается в учебниках исторических Ребера или в географии Бальби и Риттера, следовательно, во всем, что касается истории и географии Польши, Литвы, Белой и Червонной Руси и всех славянских племен. А как моя газета со всей искренностью, серьезностью и строгостью убеждения посвящена делу нашего народного самосознания, то содействие для нас таких людей, как вы, драгоценно... Смею вас уверить, что мы умеем сочетать любовь и веру в народ русский - с строгим и беспристрастным судом над древней и современной Русью и способны глядеть в лицо истины без страха». В письме от 22 сентября 1861г. Иван Аксаков замечает с чувством: «Вот уже для одного этого стоит издавать газету, чтобы дать в ней место свободному голосу двух-трех людей, как вы!.. Я вполне и всем сердцем вам сочувствую. Вы увидите, что под знаменем истинной Москвы, как представительницы всея Руси могут стать в братском союзе и Великая, и Малая, и Белая, и Червоная Русь, и Литва и пр. Вспомните стихи Хомякова к России: « ... и все народы, / Обняв любовию своей, / Скажи им таинство свободы, / Сиянье веры им пролей!»

Получив от М.О. Кояловича статью «Люблинская уния Литвы с Польшей», И. Аксааков в письме от 4 ноября 1861 г. пишет: «...На вас кипят злобой тысячи человек... Вспомните, что вы можете оживить, поднять и возродить духовно целый край! Нет, крепче соединимся вместе, во имя всея России, всего русского народа...».

И.С. Аксаков дорожил сотрудничеством с Кояловичем в своей газете, а потому всячески поддерживал его горение к исследованию истории Западной России. В письме от 22 октября 1861 г. он писал своему активному корреспонденту: «Статья ваша «Киевская комиссия для издания древних грамот и актов Юго-Западной России и польские патриоты» имела успех блистательный.., решительно все от нее в восхищении». В 1862 г. Коялович издал свои «Лекции о западнорусских братствах», печатавшиеся ранее в издании И.С. Аксакова «День».

Польское восстание 1863 г. подтолкнуло ученого к углубленному изучению и разработке истории Белоруссии, о которой в просвещенных кругах российского общества знали очень мало: не только обыватели, но и люди с университетским образованием и даже специалисты считали тогда территорию на запад от Днепра польской землей, а про Гродненскиую и Виленскую губернию в этом плане даже и сомнений не было. Все свои знания и энергию Коялович направил на разъяснение общественности того факта, что претензии поляков на Белоруссию ничем не обоснованы, и незнание россиянами своей истории просто постыдно. Этот пробел Коялович решил восполнить публикациями в газетах и журналах (Так, в издании Ивана Аксакова «День» в 1862 г. был опубликован цикл статей по истории западнорусских братств), а также чтением публичных лекций по истории Украины и Белоруссии.

Ивана Аксакова и Михаила Кояловича можно назвать духовными братьями, - так схожи их взгляды, устремления, надежды на духовное единение славян. Похожи они и по темпераменту, и по силе бескорыстной и чистой любви к своему Отечеству. Ивана Аксакова, как и М.О.Кояловича, волнует положение славян в Западной России, что нашло отражение в ряде статей, опубликованных на страницах газеты «День» осенью 1863 г. 3: « Посмотрим на Польский вопрос в Западном крае... Тяготение его к России происходит ... в силу того духовного и бытового единства народных начал, которого высшее общество не знает и знать не желает, - в силу той Русской народности, от которой почти отреклось Русское общество. И какого бы ни была достоинства и качества латино-польская цивилизация в Западном крае, но она была, жила и оставила сильные следы, - она проела тамошнее общество до низших слоев, и теперь все верхние слои народонаселения тянут к польщизне и латинству. Край остается русским благодаря подвигу нижних слоев, их нравственной устойчивости, а также и тому безобразию, до которого доразвились последовательно латинство и польщизна. Так как не предвидится никакой возможности - физически, так сказать, избавить край от всего местного туземного ополячившегося и олатинившегося общества, то остается только внести в край свежие, новые общественные элементы извнутри России и стараться о том, чтобы старое туземное общество, некогда православное и Русское, возвратилось к основным началам своей собственной, отверженной им народности, переродилось, перевоспиталось в единое с нашим Русское общество... Но где же эти свежие могучие элементы Русской общественности, которыми мы могли бы поддержать нравственный подвиг низших слоев народа в Западном крае..? Откуда же мы их возьмем?»4 (Вопрос, заданный И.С.Аксаковым 150 лет тому назад, и поныне остается без ответа!).

Через полвека вопрос о Западной России попытался решить П.А.Столыпин, отстаивавший в Государственной думе и Государственном совете (большинством отвергшем его) проведение Закона о западном земстве, который современники назвали «его самым дорогим детищем». Этот закон был неразрывным, неотъемлемым звеном, входившим в цельную, планомерную национальную политику, был делом любви Столыпина к России, к русскому народу и к пахарю западного края. «Не полицейскими мерами, - говорил он, - спасем мы белоруса и малоросса от экономического и культурного гнета польских помещиков. Тут необходим подъем русской культуры, которого мы без русского земства не достигнем. Отдавая дань уважения польской культуре, он, как глубоко русский человек, открыто заявлял, что есть культура, которая ему ближе и милей - «русская культура для русского народа». Его политика не была политикой угнетения, устранения какой-либо из нерусских народностей, но политикой, стремящейся поднять русскую культуру и экономическую силу русского народа5 .

Современникам Михаил Осипович Коялович был известен и как пылкий оратор. В 1863 году по просьбе И.С.Аксакова и графа Д.Н.Блудова он начал читать в Мариинском дворце цикл лекций по истории Западной России для высшего круга российской аристократии, среди которых были и члены царской фамилии, а также в среде чиновников, духовенства, деятелей науки и культуры. Лекции были праздником для восторженных слушателей. Каждое слово Михаила Осиповича неизгладимо запечатлевалось в душе. Этому содействовала и его бесподобная дикция. По отзывам современников, Коялович был в этом отношении неподражаемым мастером, обладавшим «счастливым голосом», особенно при чтении летописей. Читались лекции в разных аудиториях Петербурга, как правило, по вечерам. Но Коялович понимал, что в известной мере его выступления - дань моды, охватившей Москву и Петербург, и что они мало дадут пользы его делу. Иван Аксаков поддержал эту мысль историка в письме от 5 декабря 1863 г.: «Ваша ревность к Западному краю заставляет вас метаться в разные стороны, и это, порождая путаницу понятий, отзовется вредом самому краю». Коялович решает обобщить колоссальный материал, собранный в ходе исследовательской, публицистической и преподавательской деятельности. Так появились «Чтения, по истории Западной России», опубликованные в 1864 г. и выдержавшие несколько изданий. За этот труд Михаил Осипович получил в том же году большую Ломоносовскую премию Российской Академии Наук.

В 1884 г. выходит в свет капитальный обобщающий труд Кояловича по историографии «История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям», о котором Иван Аксаков отозвался, как о «превосходнейшем и крайне полезном», и который как бы вырвал эстафетную палочку у лидеров тогдашней политики, науки и культуры, полностью ориентировавшихся на Запад. Поставив перед собой задачу поиска научной истины в изучении русской истории в трудах немецких ученых, «наших летописцев», «ученейших историков новейших времен», Коялович пришел к неутешительному выводу, что все они страдают одной и той же «болезнью»: «Факты ими не собираются, а выбираются, и не объединяются, а насильно подгоняются под начала наперед составленные, взятыми готовыми у чужих людей, - у разного рода западноевропейских ученых... От такого субъективизма наука русской истории не много выиграет». Отдавая должное значение трудам иностранцев с точки зрения описания быта страны, историк оставался весьма низкого мнения об их вкладе в отечественную историографию. Поиски «наименьшего научного зла» привели Кояловича к «русскому субъективизму» славянофилов, «который больше всех других освещал действительные и существенные стороны ее истории», полагая, что этот путь в осмыслении прошлого своей страны более честный и прямой в сравнении с другими.

Центральной частью «Истории русского самосознания» Кояловича стали главы, посвященные западникам и славянофилам. Истоки славянофильства в изучении отечественной истории ученый видел в «татищевской», «болтинской» и особенно «карамзинской» теориях. Возникновение же славянофильства и западничества он связывал с полемикой между «скептической школой» во главе с Каченевским и ее противниками во главке с Погодиным. Коялович выражал свою солидарность с историческими взглядами предшественников - Погодина, Шевырева, Хомякова, братьев Киреевских и Аксаковых, Лешкова, Беляева и др. Славянофилы допускали заимствование от Европы всего лучшего, но не иначе, «как подвергая все это собственной переработке и соглашению со своими началами». Но чего решительно они не допускали, так это усвоения нравственных идеалов Запада и тем более восприятия и перенесения целиком на русскую почву исторического и жизненного опыта какого-либо конкретного европейского народа. Вместе с этим, подчеркивал Коялович, славянофилы при всем их внимании к складу русской жизни не могли не уважать самобытных местных и племенных особенностей своего народа. В славянофильской теории нашли себе « уютное место особенности малороссийской, белорусской жизни». Постепенно от изучения русских дел славянофилы стали переходить в область общеславянскую. Многим казалось, подчеркивал историк, что славянофилы желают государственного слияния в одно всех славян. Однако это не так, они хлопочут собственно о внутреннем единстве славян и только указывают на русский язык, как на более пригодное средство для успеха этого единения.

Многие высказывания М.Кояловича остались актуальными и злободневными и 150 лет спустя: «Русский народ состоит из трех племен: великорусского, малорусского и белорусского. Это - факт русской жизни..., он и впредь будет существовать, пока в России будет простой народ... Но совсем иное дело, когда мы говорим о русской, так называемой интеллигенции. Именно в ней вроде бы и говорящей чаще всего на одном и том же русском литературном языке, коренятся те пороки, воспринятые вместе с западноевропейской наукой и культурой, которые не только разводят само это сословие в разные стороны, подрывают общерусское дело, но и вторгают в злосчастный сепаратизм и простой народ в каждой племенной группе». В письме 1886 г. он замечает: «В Лиде я отдыхаю и наблюдаю... Тут-то я понял, как никогда: нужно, крайне нужно спасать народ от страшного разложения нашей интеллигенции...».

Сотрудничество с Аксаковым, сочувствие его идеям сблизило историка с другими выдающимися представителями славянофильского направления - Ю.Ф. Самариным, А.Ф. Гильфердингом и др., а затем привело в Славянский Благотворительный Комитет. Оценку деятельности славянофилов в западных губерниях Коялович дал в речи, посвященной памяти Ю.Ф.Самарина. Она была произнесена на общем собрании членов комитета 28 марта 1876 года, а затем напечатана в брошюре, изданной в Петербурге. По мнению Кояловича, в Западной России славянофилы произвели в представлении простых людей больший переворот, чем в самой Польше. Он неоднократно задавался вопросом: «Почему эти люди не стоят и там, и везде у нас, впереди в общественной и государственной среде?» Этот вопрос занимал историка на протяжении всей его жизни. Для многих он вполне актуален и сейчас. Сам Коялович пробовал в своей речи ответить на него так: «Кто серьезно славянофил, тот непременно признает существующие основы нашего государственного устройства и враг их ломки... Славянофилы готовы бороться с антигосударственным направлением не кознями, а силою убеждения... Неужели можно думать, что с тем и другим злом могут справиться наши западники? Они их разве усилят, потому что стоят на той же почве, на которой выросли наши социалисты и наши атеисты. Я думаю, что славянофильство и как теория, и как жизнь, весьма трудное дело». Современники отмечали редкое умение Кояловича видеть положительные качества русского народа, редкое умение вглядываться в светлые стороны нашей прошедшей жизни. Таким настроением наполнена одна из известных речей историка «Три подъема русского народного духа для спасения русской государственности в эпоху самозванческих смут...».

Почти 25 лет имя и деятельность Кояловича были связаны с жизнью Славянского Общества. Он был его душой, горячо содействуя культурному взаимообогащению русского народа с заграничными славянами, болея за духовное объединение братьев по крови и вере под общеславянским знаменем святых Кирилла и Мефодия.. За эти голы он многократно выступал в Славянском обществе с речами, которые в 1880-е годы были опубликованы в сборнике Общества и отдельными брошюрами. В 1890 году он был избран почетным его членом.

23 августа 1891 г. у могилы М.О.Кояловича ректор Петербургской Духовной академии Преосвященный Антоний произнес следующие слова об историке, которые современники признали наиболее лучшими: «Как человек, Михаил Осипович был одним из редких людей, какими в особенности не богато наше время. Это был человек твердости непоколебимой и честности неподкупной. Это был человек правды, строгой законности и порядка. Это был истинный рыцарь, для которого голос чистого сердца и незапятнанная честь были дороже всего на свете. Его находили иногда слишком резким. Но не казался ли он таким потому, что правда, которой он служил, по существу своему всегда жестока и чужда всяких умягченных условностей».

СНОСКИ:

* В начале знакомства с материалом целью статьи была история знакомства двух выдающихся людей - Ивана Сергеевича Аксакова и Михаила Осиповича Кояловича, но впоследствии показалось не менее важным рассказать, хотя бы вкратце, о жизненном пути этого удивительного человека.

1 Нынешние выборы показали, - пишет в своей статье «Двуликая Украина» (// Русский дом. 2005.- №2) депутат Госдумы РФ А.Н. Крутов, - что Восток и Запад Украины - это два общества с разной исторической, национально-культурной и политической самоидентификацией, что существует этнографический, религиозный и морально-психологический раскол. В. Ющенко, заявившего, что он очистит Украину «от промосковского духовенства», поддержали униаты, протестанты и т.д. В то время как выступления В.Януковича в защиту канонической церкви нашли широкую поддержку среди православных. Таким образом, религиозный фактор отразил глубинные процессы, происходящие в украинском обществе».

2 Цит. по кн.: Черепица В.Н. Михаил Осипович Коялович. История жизни и творчества. - Гродно, ГрГУ, 1998.- С.328.

3 Аксаков И. С. Народное одушевление во время Польских смут. - С.141-147. О необходимости личного подви-га для преуспеяния гражданской жизни. - С.163-173. . // Славянофильство и западничество. 1860-1886. Статьи из «Дня», «Москвы», «Москвича» и «Руси». - Т. 2. СПб.1891.

4 Аксаков И.С. О связи нашего общественного внутреннего вопроса с польско-русской задачей. - Там же. - С.177-178.

5 Аксаков А.П. Высший подвиг.// Сб. «Правда Столыпина». - Альманах. 1 вып.- Саратов: Соотечественник. 1999. - С.68.

Латинка Перович

Сербия

УТРАЧЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ.

ИВАН АКСАКОВ И СЕРБСТКИЙ ПИСАТЕЛЬ ЯКОВ ИГНЯТОВИЧ

В соответствии со своим учением русские славянофилы пытались установить тесные связи с южными славянами и в особенности с сербами. Иван Сергеевич Аксаков, редактор журнала «Русская беседа», газет «День», «Москва» и «Русь», фактически руководитель Московского славянского комитета и организатор кампании в поддержку южных славян во время русско-турецкой войны 1877-1878 годов, посетил Сербию в 1860 году. Он привез сербам послание от славянофилов, которое подписали также его брат Константин, А.С. Хомяков, М.П. Погодин, А.И. Кошелев, И.Д. Беляев, Н.А. Елагин, Ю.Ф. Самарин, П.А. Бессонов, П.И. Бартенев и Ф.В. Чижов.

Текст послания стал известен в Сербии после Свято-Андреевской скупщины (11 декабря 1858 - 31 января 1859 года), на которой впервые заявила о себе группа сербских либералов, выступившая с идеей народного представительства как основы законодательной власти. Обращение славянофилов должно было предостеречь сербов, особенно получивших образование в странах Западной Европы (именно таковы были святоандреевские либералы), не спешить с приня-тием чуждых идей и ценностей, вместо того - держаться старых обычаев и институтов, в первую очередь общины, и сохранять единство в православной вере.

Идеи славянофилов находили отклик среди тех сербских либералов, которые принадлежали к национальным романтикам. Их связывало отношение к прошлому. Славянофилы идеализировали русскую историю до Петра Великого, сербские же либералы, например Владимир Йованович (1833-1922), - наследие средневекового сербского государства. Но несмотря на это, послание вызвало в Сербии неприятие, в основе которого лежало убеждение в том, что сербы - это современная нация, имеющая современное же государство, основанное на власти закона.

Сдержанность по отношению к славянофилам, особенно к их идее о России как о центре объединения славян, проявляли и либерально настроенные сербы в Венгрии, что наглядно показало путешествие Ивана Аксакова 1860 года. Гость из России так и не добился встречи ни с одним из видных представителей венгерских сербов. Глубоко разочарованный, Аксаков высказал весьма резкие суждения об интересах России и целях ее политики на Балканах. О том имеется свидетельство известного сербского литератора Якова Игнятовича, который встречался с Аксаковым в Новом Саде, в редакции газеты «Сербский дневник». Тогда Игнятовичу было поручено опекать русского гостя. Четверть века спустя писатель сообщил в своих мемуарах важные подробности о личности и взглядах одного из самых выдающихся русских славянофилов.

Яков Игнятович был наиболее плодовитым сербским писателем XIX века. Наряду с повестями и романами он оставил несколько исторических, культурологических и литературоведческих работ.

Игнятович родился в 1822 году в Сент-Андрее - «небольшом сербском оазисе среди стольких народностей», учился в Ваце, Острогоне, Будиме и Пеште. Во время революции 1848 года он был одним из зачинателей сербского движения в Пеште. О том времени он писал: «Все были воодушевлены, но из того, о чем говорили, ничего не получилось. Известные лозунги - свобода, равенство, братство - были больше фразами и не имели никакого определенного значения в практической жизни».

Зародилась национальная идея, но смысл ее был непонятен. Выступали за большое сербское государство - его, «опьяненный сербскими народными песнями и гением Милутиновича», желал и Игнятович. Появилось югославянство, которое его не слишком увлекало, как, впрочем, и всеславянство. «Какой смысл имеет всеславянство в Венгрии и каким боком касается оно тамошних сербов?» - спрашивал он. В идее же сербской Воеводины Игнятович видел опасность столкновения сербов с мадьярами. Оказавшись на перепутье между желанием свободы Венгрии, которую он воспринимал как свою родину, и свободы Старой Сербии, откуда его предки переселились в Сент-Андрею, Игнятович, как позднее сам говорил, «потерял ориентацию». Он перебрался в Новый Сад и стал помощником нотариуса.

Здесь сторонники сербской Воеводины его арестовали, угрожая виселицей, а военный суд приговорил к изгнанию в монастырь Крушедол. Патриарх Раячич помиловал Игнятовича с условием, чтобы тот не покидал Сремские Карловицы. Изгнанник с горечью писал позднее: «Из тех людей, которые составляли что-то вроде штаба сербской молодежи, мало кто удостаивал меня словом или взглядом. Очевидно, что все меня избегали, шарахались, как от прокаженного. Они полагали меня заблудшей овцой, но никогда не сочли нужным подойти и разобраться в причинах моих заблуждений, уточнить мою позицию, в конце концов - просто пожалеть молодого человека, который не по своей вине оказался на распутье. Человеческого участия и гражданского мужества для этого у них не нашлось...».

В конце концов, Игнятович снова оказался на распутье, на сей раз как редактор «Вестника», главной воеводинской газеты. Выход из положения он нашел в резких выпадах против Вены - общего неприятеля сербов и мадьяр. Однако по причине столь жесткой позиции в декабре 1848 года он был смещен с должности и вскоре перебрался в Белград, где стал одним из редакторов официальных «Сербских новостей». Встреча с Белградом, «первое прикосновение к стране сердца» растрогали писателя. Эмоции не помешали ему заметить, что сербская интеллигенция «загнана в бюрократию и профессуру», а «из тех бюрократов и профессоров мало кто работает по-настоящему», что полиция слишком строга, что сербы не ценят своих выдающихся соплеменников, наконец, что Белград, «хоть и располагался на границе с Австрией, имел совершенно восточный характер».

В «Сербских новостях» Игнятович критиковал Австрию, Воеводину, а также Раячича - за его связи с Веной и самовольство в управлении провинцией. В 1850-м по требованию патриарха писатель был вынужден прекратить сотрудничество в газете и покинуть Белград. Любопытно, что в конце 1850-х годов он служил у Раячича секретарем. После австро-венгерского соглашения 1867 года Игнятович разошелся во взглядах со Святозаром Милетичем, лидером Сербской народной партии, на почве отношения к венгерскому правительству и государству. В 1879-м при финансовой поддержке венгерских властей он начал издавать в Новом Саде «Воскресную газету», после чего разошелся во взглядах с большинством сербов. Игнятовича провозгласили венгерским наемником и предателем нации. Умер он в 1889 году в Новом Саде.

Мемуары занимают особое место в творческом наследии писателя. «Я знаю, - писал Игнятович, - что миру очень трудно говорить правду и что лучше и выгоднее идти за общественным мнением. Но... я останусь при том, что все, что знаю, я обязан записать». Такой подход делает его мемуары уникальным историческим источником. Тем интереснее описание его встречи с Аксаковым в 1860 году.

Иван Сергеевич намеревался встретиться с наиболее влиятельными представителями венгерских сербов - патриархом Иосипом Рячичем (1785-1861), поэтом и церковным оратором, архимандритом монастыря Крушедол Никанором Груичем (1810-1887), писателем и политиком, адвокатом Йованом Суботичем (1817-1896). Раячича, по словам Игнятовича, тогда не было в Карловцах, а двое других попросту уклонились от свидания с известным русским славянофилом. Суботич не явился на уже договоренную встречу «намеренно, - как оценил Аксаков, - не желая видеть русского». Груича же не смогли найти в монастыре Крушедол: Аксаков с Игнятовичем сами отправились туда, дабы дождаться архимандрита, но никто не смог сообщить им точно, когда владыка вернется. И в соседнем монастыре Хопово, куда они затем заехали, им ничего определенного не сказали, а местного архимандрита Илича на месте не оказалось.

Такое намеренное игнорирование вызвало открытое недовольство гостя. «Аксаков, - писал Игнятович, - недоволен, ибо он не нашел ни патриарха, ни архимандрита. И это никак не идет ему в голову». В Крушедоле он оставил свою визитную карточку, на которой начертал по-сербски: «Жалко русскому Аксакову, что серб Груич его так и не принял». А по дороге в Хопово он «был невесел и взволнован».

Игнятович пытался успокоить Аксакова формальными отговорками. Суботича оправдывал занятостью адвокатскими делами, поступок Груича объяснял осторожностью владыки по отношению к венским властям, у которых тот находился на хорошем счету: «Кто знает, как бы в Вене посмотрели на то, что его посещают видные русские, и не могло ли бы это повредить ему».

Игнятович считал, что Австрия больше не может рассчитывать на симпатии ни в одном из слоев русского общества. В таких условиях Габсбурги вынуждены искать опору в народах собственной империи, предоставляя им «привилегии... в интересах самосохранения» и приспосабливаясь к требованиям Венгрии, где «само понятие «Россия» вызвало антипатию». Потому-то «нет ничего удивительного, что кто-то, оказавшись в деликатном положении, стал побаиваться русских...».

На фоне полного краха своей миссии Аксаков признался, что он «обманулся в сербах», которые не являются «настоящими славянами». А ведь раньше в разговорах, которые Аксаков с Игнятовичем вели во время путешествия по Венгрии, русский гость постоянно подчеркивал, что «сербы, где бы они ни жили, могут надеяться единственно на Россию». Игнятович из уважения не противоречил. Но затем высказался открыто: «Забота русских о сербах в Венгрии была бы фатальной». После чего поинтересовался, что в России думают о сербах. Аксаков заявил в ответ, что целью России является выход на Дунай, с тем, чтобы балканских и придунайских славян «заключить в свои объятия, и прижать к сердцу, и таким образом слить с великим славянством, какое и представляют русские». Естественный ход истории и традиции, говорил Иван Сергеевич, требуют, чтобы и Константинополь «оказался в руках православия и славянства, то есть в тех же объятиях России».

Игнятович с идеями Аксакова не согласился. В жестких объятиях России, отвечал он, у маленькой Сербии могут «сломаться ребра», поэтому «пусть Россия оставит Сербию, чтобы она на основе своего права сама росла и укреплялась; и это была бы самая благородная миссия России». Завладев Константинополем, заявил сербский писатель, Россия превратилась бы в акулу, которая проглотила бы все балканские и придунайские народы. Поэтому «Сербия должна обороняться и против самой России в союзе с кем бы то ни было...». Слушая Игнятовича, Аксаков еще раз заключил, что «сербы - это не славяне, если они думают так».

Несмотря на все разногласия, Игнятович видел в своем собеседнике талантливого и образованного человека, а также большого патриота. Аксаков говорил по-французски совершенно, по-сербски же «может быть, лучше писал, чем говорил», немецкий язык знал слабее и «говорил на нем с необычным акцентом, используя галлицизмы и русизмы». В разговоре Аксаков был откровенен - «без лоска французского этикета», и даже когда их мнения диаметрально расходились, «уважал искренность и убеждение».

За славянофильской риторикой, по словам Игнятовича, всегда виделся «русский человек с головы до пят». Всякое слово Аксакова «было направлено в пользу России, даже если несло славянофильский налет». В словах сербского писателя Аксаков был прежде всего представителем крупнейшей славянской державы с ее претензиями на Босфор и Дарданеллы: «При расставании он так стиснул мою ладонь своей сильной рукой, что я ощутил боль. Может, тем самым он хотел показать мне, сколь сильна русская рука для тех, кто взялся бы ей противодействовать...».

Стоит заметить, что позиция, которую занимал видный серб из Венгрии Яков Игня-тович в разговорах с Аксаковым, ничем не отличалась от мнения Джуры Даничича, Живоина Жуевича и многих других известных сербских деятелей из Княжества. Послание русских славянофилов они дружно отвергли, ведь сербский народ уже являл собой особый национальный организм и имел собственное государство, чтобы легко согласиться на растворение в славянстве. Но это вовсе не означало, что влияние славянофилов в Сербии окончательно прекратилось. О том, что оно продолжалось и далее, свидетельствует хотя бы деятельность Николы Пашича в начале 1880-х годов.

Перевод Андрея Шемякина.

В. П. Мещерский

ПРАВДА О СЕРБИИ

Письмо первое. За идею

Вечером я виделся с И.С. Аксаковым.

И.С. Аксаков в глазах иных людей есть нечто вроде нашего Марата.

Я всегда знал, что главный у нас недостаток в образовании заключается в том, что мы недостаточно знаем России и недостаточно изучили Французскую революцию 1793 года. Бедный Людовик XVI, несчастная Франция, как были бы они счастливы в то время, если бы их Мараты и Робеспьеры были Аксаковыми!

И.С. Аксаков аттестуется полицией вулканом, но не говорится, что выбрасывает из себя этот вулкан.

А оказывается, что такой вулкан, как И.С.Аксаков, дышит любовью и выбрасывает из себя любовь, и только любовь - любовь к правде, любовь к чести во всех ее видах, любовь к своему народу, любовь к своей Церкви; а полицейский чиновник, между тем, боится этого любведышащего человека-вулкана гораздо более, чем боялся Нечаева...

Банк взаимного кредита, где заседает И.С. Аксаков в качестве члена, переполнен лицами, приходящими к нему не по банковским делам, а по славянским делам. Ежедневно поступают груды почтовых повесток с деньгами на славянское дело. Вот и сегодня получено было Иваном Сергеевичем повесток более чем на 50 тысяч рублей.

Людям, сомневающимся в том, что движение умов в пользу славян истинно народное, я бы посоветовал прочитать хотя бы частицу писем, получаемых И.С. Аксаковым как председателем Славянского комитета из разных концов и от разных лиц в России. Именно в Москве, средоточии русской жизни, возможно это сочувствие в том виде, в каком оно проявляется.

Купец пишет из своей лавчонки на Нижегородской ярмарке: «Да когда же, Бога ради, мы вступимся за братьев посильнее да подействительнее». Там другой купец пишет из глуши Сибири: «Да нельзя ли всем верноподданным сказать царю, что мы готовы до последнего идти за веру, царя и отечество, куда и на кого царь велит». Тут священник дальнего прихода пишет: «Посылаю деньги и пожелания всех прихожан, чтобы Бог услышал наши молитвы - и повел нас в избавление братьев от гнета, скорби и печали». Здесь студент пишет: «Посылаю, что могу, пока сам не приеду в Сербию». Здесь офицеры такого-то полка пишут совокупно: «Нас много, желающих сражаться за освобождение славян; авось будет война; а пока - скажите, Бога ради, можем ли мы ехать в Сербию на средства Славянского комитета и что нужно предпринять? Не ехать как-то стыдно».

И таких писем получает И.С. Аксаков сотни в день.

Письмо шестнадцатое. Наши добровольцы

Мне припомнился один чисто русский тип из семьи добровольцев, виденный мною в Белграде, - молодой казак, князь Александр Михайлович Оболенский. Более русской, без примеси, натуры я, сколько помнится, не встречал.

Удали - без конца, храбрости - вдоволь, но какой храбрости! Не храбрости глупца. Он религиозен - говел перед отправлением в поход, но не ханжа; он патриот, но не Хлестаков, а просто говорит: «Надо постоять за своих», - и стоит.

Побывал в Ташкенте, то есть в походе, и там участвовал в делах. При первом кличе русских добровольцев бросил спокойную строевую службу казачьей артиллерии и отправился в Сербию. Я встретил его в Белграде, в теплую ночь, перед казармами, у костра, с горстью удальцов наездников. Мне сказали, что это кавалерийский русский полуэскадрон, образованный князем Оболенским на средства, доставленные ему дворянами Воронежской губернии. Князь сам поехал в Венгрию, закупил там лошадей и собрал легион неустрашимых. И вот тут-то я любовался тем, как у молодого начальника отряда, при всей его юности, русская военная жилка творила уже чудеса. Он сумел подобрать молодцов; в их числе были пятидесятилетние казаки, были даже офицеры, и все это разом и добровольно подчинялось молодому командиру вовсе не потому, что он князь Оболенский, а именно потому, что он с первого раза сумел показать себя с самой привлекательной стороны - боевым бывалым русским офицером. Сейчас же явилась дисциплина, явилось единство, явилась неустрашимая готовность на все, явилась та задушевная, чудесная нота в боевой песне, которая звучит только тогда, когда между командиром и солдатами полное объединение и когда командир, как это делал молодой князь, запевает песни сам и первую рюмку водки поднимает за честь и славу своего отряда. Я все это запомнил потому, что меня порадовало это несомненное доказательство, что везде, во всех слоях, сверху и снизу, ни одно из боевых преданий нашего славного прошедшего не замерло и при первом выстреле воскресло с новой силой: «прогресс» не испортил наших военных доблестей, как ни старались об этом многие из наших «современных деятелей».

Но еще слово на прощанье.

Может быть, когда-нибудь на досуге, вернувшись на родину, среди ваших семей, или лежа на постели, раненые, вы зададите себе вопрос: в сущности, что мы сделали и какая от нас была польза для Сербии и славянского дела? Вы много сделали, и сделали именно для славянского дела. Вы внесли в первобытное умственное состояние сербского народа сильный духовный воспитательный элемент, вы осветили его духовную жизнь первым идеалом, и этот идеал – вы!

С первой минуты, когда вы явились перед ним и стали бросаться вперед, под пули, пока он робко пятился назад, - вы его испугали, ошеломили, поразили собою, вы явились для него мифическим высшим существом, которого он устрашился, потом это чувство страха перешло в благоговение, потом он к вам привязался, как первобытный народ привязывается к своему герою… И здесь создался первый период русского влияния на сербский народ.

Но затем наступает второй период.

Образ русского станет в памяти помягче и почеловечнее; станут припоминаться движения, черты лица, образ речи, потом припомнятся его подвиги простой храбрости, его доброта и простосердечие, его слова, каждый звук этого голоса, и мало-помалу у мирного очага сербского народа начнет открываться невидимый, но живой гость, со всем обаянием родного, понятного человека…

Этот невидимый гость будет русский доброволец. И верьте мне, друзья, влияние ваше на сербский народ начнется именно тогда; станете его другом, идеалом, и года пройдут, и года эти скажут, что ни единая капля вашей дорогой крови, ни единая слеза – даром не пропадут.

Вы посеяли пример простого и бескорыстного самоотвержения, и сербский народ получает эти духовные семена, ибо в нем есть тот духовный зародыш, который, не будь вас, непременно бы заглох, а теперь, благодаря вам, разовьется и приведет к духовному объединению с русским народом.

Письмо восемнадцатое. Княгиня Наталия

По возвращении моем в Белград я имел счастье представиться княгине Наталии, супруге князя Сербии Милана. Так как увидеть княгиню Наталию – значило увидеть героиню этой печальной эпопеи, которая носит название сербской войны.

Во все времена и у всех народов в критические минуты их жизни являются крупные личности, которые концентрируют в себе или олицетворяют те великие движения мысли и страстные стремления сердец, которые составляют духовный мир народа в данную минуту.

Герой в настоящую критическую минуту для Сербии, без сомнения, - Черняев.

Героиня же – княгиня Наталия.

Если искать определение, какого рода значение имеет эта героиня в настоящую минуту для Сербии, то пришлось бы ее назвать доброю феей сербов, а христианским языком я бы назвал ее предстательницей перед Богом за судьбы сербского народа.

Эта необыкновенная юная женщина имеет в себе именно все волшебные прелести доброй феи или, говоря серьезно, все великие добродетели и духовные прелести женщины-христианки, которая в состоянии вместить в своем сердце сильнейшую любовь к своему народу и любовь к Богу вместе со страданиями за свой народ.

Говоря еще проще, она – добрый гений своей отчизны, добрый гений христианского мира. Вид ее с первого взгляда вам это говорит. Передо мною стояла среднего роста грациозная, стройная, с женственной скромностью, но полная самообладания красивая юная женщина.

Темные глаза ее глядели прямо и открыто и выражали целый мир – кротости, доброты, сострадания, снисходительности и страсти; но едва начинал звучать ее голос, мягкий и тихозвучный, как вы понимали, что страстность этого взгляда была из тех, что принадлежит ангелам на небе и чистейшим женщинам на земле. Княгине нездоровилось, румянец молодости пробивался с трудом, но видно было, что она бодрится. И когда она узнала, что прибыл транспорт раненых, встала с постели, оделась и поехала им навстречу.

Княгиня, как известно,- русская, из фамилии Кешко. Ее родина – Херсонская губерния. В Одессе она жила несколько лет и говорит об этом городе с чувством любви, как о месте дорогих воспоминаний детства. Вышла она за князя Сербии Милана почти ребенком: если я не ошибаюсь, ей теперь девятнадцатый год. После первых родов княгиня стала слабеть, и знаменитый венский врач Бамберг объявил, что ей необходимо искать более сухой климат. И вот тогда слабая, чуть двигавшаяся женщина обратилась в колосса нравственной силы – она объявила, что скорее умрет, чем покинет свое отечество в такую минуту.

Что княгиня сделала для своего нового отечества? Она пожертвовала на войну все свое состояние! В наше время такой подвиг в комментариях не нуждается.

Но не этим одним молодая княгиня успела себя заявить.

Кроме того, что она добра и, как ангел, она очень умна и – истинная, искренняя христианка. Явившись в Сербию, княгиня осветила мир дворца – дотоле мрачный и холодный, полный интриг и козней царедворцев, - двумя могучими благодарными лучами: она стала молиться и стала делать добро.

До нее во дворце не знали, что значит ходить в церковь, как не знали, что значит помогать из христианской любви к ближнему. И не прошел год после ее прибытия в Сербию, как люди стали ходить в церковь; многие матери семейств стали обучать детей своих Закону Божию. Оттого, когда видишь ее, верится, что эта молодая женщина может быть названа именно предстательницей перед Богом за бедный сербский народ.

Она страдает за него, она молится за него, ибо она страстно любит его, но в то же время она – святая женщина, следовательно, перед Богом ее страдания имеют цену, ее молитвы имеют силу.

СНОСКИ

*Три письма, включенные нами в сборник, дают представление о творчестве писателя и журналиста Владимира Петровича Мещерского (1839-1914). Внук историка Н.М. Карамзина, ре-дактор-издатель «Гражданина», газеты-журнала, ставшего в 1860-1870-х годах центром общест-венной политической жизни не только Петербурга, но и России, так как лозунг «изучать Россию» был основополагающим в мировоззрении этого человека. Предлагаемые вниманию читателей письма свидетельствуют о высочайшей культуре нашей прессы XIX века и большом таланте В.П. Мещерского – неизвестного нам писателя.

Синенко С.Г.,

кандидат филологических наук, г. Уфа

ДУША И ЕЕ ОКРЕСТНОСТИ. ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ ЕПИСКОПА АНДРЕЯ (УХТОМСКОГО)

1.

1928 год. Убогий азиатский городок Кзыл-Орда на берегу глиняно-желтой Сырдарьи. Из окна камеры внутренней тюрьмы ГПУ виден горизонт - дальние степные холмы, подсвеченные заходящим солнцем и тучи фиолетовой пыли, которые поднимает гуляющий над ними недобрый ноябрьский ветер. Облака на высоком небе, - как перья, остатки крыльев улетевших в южную сторону птиц. В камере, измученный нескончаемыми арестами, ссылками и этапами, пятидесяти-шестилетний епископ Андрей, в миру Александр Ухтомский, торопясь, боясь не успеть, пишет в ученической, в синюю клеточку тетради, озаглавленной «Исповедь», историю своей жизни, своих взглядов и поисков правды.

Думает ли епископ, что когда-нибудь вернется к уфимской пастве живым? Надеется ли он на понимание мыслей, высказываемых им в исповеди или, хотя бы, на то, что его исповедь дойдет до уфимцев, которым она адресована? «Я начинаю писать свою политическую исповедь, - пишет епископ, - эту исповедь мою я адресую по преимуществу моей пастве, моим дорогим уфимцам, с которыми я встретил февральскую революцию семнадцатого года, с которыми пережил все события восемнадцатого года. Пусть они проверят мои слова во всех отношениях.

Адресую эту исповедь всем рабочим, которые с восемнадцатого года с великой любовью заботятся обо мне. Адресую ее вообще всем мыслящим и искренним христианам, которые в жизни ищут правды Божией и стремятся ее осуществить.

Пусть мой жизненный путь одних сохранит от ошибок, а другим даст две-три полезные мысли. Я буду рад и этому. А свою личную жизнь я считаю давно конченною и мой путь жизненный уже пройденным».

Он уже давно приговорен и знает это, его уже давно наметили убить и это он тоже чувствует, но государственная машина, которая перемалывает людей, имеет свой ход, свою целесообразность и ритм, в ней все идет своим чередом, - нужно накопить побольше бумажек, чтобы выстрел выглядел не как месть, а как справедливое пролетарское возмездие. Видимость законности соблюдается во всем. Следователь ГПУ Нелюбов продолжает свои допросы, изменяя, как написано в инструкции психолога по специальности и чекиста по долгу товарища Демина, слова на их синонимы, меняя их порядок, но оставляя прежней внутреннюю суть каждого вопроса к епископу.

Епископ же решает документировать отношения со следствием, он пишет Нелюбову письмо: «На последнем допросе вы мне сделали упрек, что мое лицо остается в тени». В ответ на это я обещал вам прояснить свое лицо в политическом отношении. Это я ныне исполнил и прилагаю при сем две тетради моей политической исповеди... Еще прошу вас, если я буду, несмотря ни на что, за мои христианские убеждения приговорен к сидению под арестом, то прошу меня оставить где-нибудь в одиночке или в той камере, где я сейчас, на дворе ГПУ. Самое страшное для меня наказание - это слышать ужасающую богохульную брань и сквернословие».

Из далекой азиатской тюрьмы тогда же он пишет письмо в Уфу.

«Письмо к уфимской пастве в годовщину разлуки с ней.

Возлюбленная во Христе паства моя уфимская!

Сегодня исполнился год, как я разлучился с вами. Такова воля Божья! И сегодня вся душа моя в Уфе... Братия мои! Дорогие мои! Вот я и радуюсь сегодня, что несмотря ни на какие преграды, - жизнь церковная, истинная, неподдельная около Уфы постепенно укрепляется и в сердцах, и в умах православных христиан.

Это потому, что мы в Уфе строим церковную жизнь на подлинно церковных, святых началах без всякого политиканства или интриг, или человекоугодничества. Наша жизнь еще полна всяких грехов, но наши цели, наши идеалы безукоризненны и святы. И вот, братия, моя к вам просьба: исполняйте заповедь Христову и любите друг друга и служите друг другу делом, а не словом. Лучшая христианская политика - не заниматься политикой, а только неустанно строить церковную жизнь по великим образцам, указанным в Святом Писании. Запомните это правило и исполняйте его: оно даст вам и мир, и радость, и победу над злом. Святые Апостолы только своим терпением покорили мир Христу, и мы терпением должны строить свою церковную жизнь...».

Не только «Исповедь», всю жизнь свою епископ посвятил возлюбленной уфимской пастве.

Человек высочайшего духовного напряжения, епископ Андрей оставил много проповедей, статей, выступлений, большинство из которых не утратили своего значения и сегодня. Говорил он о самых важных и болезненных вопросах российской жизни. Если коротко суммировать его мысли, они будут выглядеть так.

Всех любить. Избегать слепого подражания чужим нравам, не подражать слепо и всему русскому, поскольку в нашей жизни много недостатков, но помнить о величайшем духовном сокровище русского характера - его всеобъемлющей братской любви и искании вечной правды, стремлении жить по-божьи.

Соблюдать справедливость во всем и ко всем, чтобы все соотечественники в России чувствовали себя истинными гражданами, сознающими свои права и обязанности. Пасынков в отечестве быть не должно, все сыны единой Родины и все свободны.

Не лгать Христу. Стремиться к правде, ибо правда и закон едины для каждого. Не должно быть ни скорбящих, ни озлобленных; чтобы все были радостны и счастливы; чтобы счастливые делились своим счастьем с другими и чтобы правда укреплялась в русской земле.

Никакого епископского величия. Епископа выбирает народ, а не назначает главный церковный вельможа. Священник - первый работник в своем приходе, а приход - важнейшая клетка общественного тела России.

И, наконец, - нравственность власти. Без этической основы немыслима нормальная экономика и невозможно хозяйственное процветание, государство, не осознавшее этого, обречено топтаться в социальных тупиках.

Таковы - если коротко - взгляды уфимского епископа Андрея.

Биографическая справка

• 1872, 26 декабря. Рождение Александра Алексеевича Ухтомского в родовом селе Вослома Арефинской волости Рыбинского уезда Ярославской губернии.

• 1887. После окончания пяти классов гимназии А.А. Ухтомский поступает в Нижегородский имени графа Аракчеева кадетский корпус.

• 1891. Поступление в Московскую духовную академию.

• 1895. Окончание академии со степенью кандидата богословия, поступление учителем русского языка в первый класс Казанского духовного училища.

• Александр Ухтомский пострижен в монахи с именем Андрей, а затем, рукоположен в иеромонаха.

• 1897-1896. Работа инспектором Александровской миссионерской семинарии.

• 1899. Наблюдатель Казанских миссионерских курсов в сане архимандрита.

• 1907. Назначение первым Казанским викарием по делам миссионерства.

• 1911. Назначение епископом Сухумским.

• 1913, 22 декабря. Назначение епископом Уфимским и Мензелинским. Духовником епископа Андрея является знаменитый епископ Антоний (Храповицкий).

• 1915. Создание в Уфе Восточно-русского культурно-просветительского общества, придерживающегося славянофильского направления. Инициатор создания и председатель - епископ Андрей.

• 1916-1918. Издание в Уфе журнала «Заволжский летописец» под редукцией епископа Андрея.

• 1917. Уфимский епископ Андрей назначен митрополитом Петрограда. Он отказывается от назначения, так как принципиальным для себя считает принцип выборности священнослужителей.

• Епископ Андрей включен в новый состав Священного Синода.

• По инициативе епископа Андрея в Уфе открыт большой приют для солдатских детей-сирот.

• Епископ Андрей стал инициатором создания первого русского церковно-приходского кооператива, открытого при уфимской вокзальной Никольской церкви 1 июля 1917 года.

• 1918. Епископ Андрей избран членом созданного осенью 1918 г. Сибирского временного высшего церковного управления.

• 1919. Епископ Андрей руководит духовенством 3-й армии А.В. Колчака. После разгрома белых он арестован, освобожден в июле 1922 г.

• 1920. Создание в Уфе православного Уфимского братства с задачей: «...Чрез церковное единение славянства идти к единению Вселенской Церкви и будущему VIII Вселенскому Собору».

• 1921. Епископ Андрей назначен епископом Томским, но к месту служения не поехал, продолжает оставаться Уфимским епископом.

• 1925. В молитвенном доме ашхабадской старообрядческой общины Епископ Андрей принял миропомазание от старообрядцев.

• 1926. Возвращение в Уфу, продолжение проповеднической деятельности среди уфимцев.

• 1927. Отозван в Москву и арестован, в заключении находился в Волгограде НКВД (г. Рыбинск).

• 1934. Приговорен к трем годам тюремного заключения, которое отбыл в Ярославской тюрьме.

• 1937. По окончании срока 27 марта вновь приговорен к лишению свободы, 4 сентября - расстрелян.

2.

Епископ Андрей, в миру - князь Александр Алексеевич Ухтомский родился в родовом селе Вослома Арефинской волости Рыбинского уезда Ярославской губернии, в семье председателя уездной земской управы. Происходил он из древнего княжеского рода Рюриковичей. Достоверно известно, что потомок Рюрика в двенадцатом колене князь Глеб Васильевич владел уделом на Бело-Озере, а в шестом колене - князь Иван Иванович Каргопольский получил удел на реке Ухтоме, название которой и дало имя княжескому роду.

В «Общем гербовнике дворянских родов Всероссийской империи» о нем сказано: «Герб рода; князей Ухтомских. В щите, имеющем голубое поле изображены: золотой крест, под ним серебряная луна, рогами вверх обращенная, а в нижней части щита две сереб-ряные рыбы, плавающие крестообразно в реке. Щит покрыт мантиею и шапкой принадлежащими княжескому достоинству».

В роду Ухтомских были воеводы, участвовавшие во взя-тии Казани, в Полоцких походах, служившие стольниками, имевшие другие высокие чины. В годы Смутного времени с шайками самозван-цев около города Хлынова (Вятки) сражался князь Михаил: восемь братьев Ухтомских погибли в бою у местечка Конотоп в битве с поляками и запорожцами.

Князья Ухтомские выступили на стороне князя Хованского в годы раскола русской православной Церкви в семнадцатом веке, и в дальнейшем род Ухтомских неоднократно выражал свои симпатии старообрядчеству. Это - очень существенный штрих к биографии епископа Андрея, родовые традиции скажутся непосредственно на его мировоззрении.

Из рода князей Ухтомских вышел знаменитый зодчий Дмитрий Васильевич Ухтомский, построивший колокольню Троице-Сергиевой Лавры, ставший учителем Баженова и Казакова. Адъютант Нахимова Леонид Ухтомский- из того же именитого рода. Дядя будущего епископа Эспер Алексеевич прославился тем, что совершил кругосветное плавание на корвете «Витязь» и написал книгу «Философия Востока», а его сын Эспер Эсперсвич стал знаменитым ученым-этнографом, дипломатом, путешественником, поэтом и публицистом. Его заслуги высоко ценились при русско-царском дворе, сюда он был приглашен и длительное время являлся камергером - воспитателем и наставником будущего императора Николая II.

Отец будущего епископа Алексей Николаевич Ухтомский десять лет служил на флоте и пожелал, чтобы оба его сына, Алек-сандр и Алексей, учились в кадетском корпусе, который закончил он сам и его братья. После службы на флоте Алексей Николаевич служил в канцелярии Ярославского губернатора, но, обладая неуживчивым характером, вскоре оттуда уволился, чтобы заняться хозяйством в своем родовом поместье в Восломе. Епископ Андрей вспоминал, что «отец ухитрялся так хозяйничать, что аккуратно ежегодно получал убытки и, если случалось ему получить неожиданную прибыль, то он своим работникам выплачивал прибавки».

Мать Антонина Федоровна была полной противоположностью отцу, будучи женщиной идеально доброй, она никогда никого «ни словом, ни делом не обидела и, мало того, - ей приходилось иногда сглаживать и исправлять те резкости в отношении к людям, которые позволял себе отец», - вспоминал епископ Андрей. Накануне своей кончины значительную часть своего состояния она завещала Церкви.

С любовью и признательностью Александр Ухтомский вспоминает свою няню Манефу Павловну, бывшую крепостную, до конца дней жившую в доме Ухтомских: «С ее молитвенного шепота я и выучил свои первые молитвы... Я уже архиереем говорил неоднократно проповеди на темы, заимствованные из мудрых наставлений моей ня-ни».

Александр Ухтомский, старший сын в семье, был очень дружен со своим младшим родным братом Алексеем, будущим акаде-миком, знаменитым физиологом, автором христианской по своей сути психологической теории о «доминанте на другом». Братья вместе росли в родовом имении, вместе учились сначала в гимназии, затем в ка-детском корпусе и, наконец, в Духовной Академии. Алексей Ухтом-ский после пятого класса гимназии поступил в 1887 году в Нижегородский имени графа Аракчеева кадетский корпус.

К решению поступить в Духовную Академию подтолкнуло несчастье в семье - потрясением для братьев Ухтомских стала неожиданная смерть любимого дяди. Соприкосновение со смертью сделало необходимым для продолжения сколько-нибудь осмысленной жизни понять тайну смерти: «И я решил в своей жизни искать ее смысла, искать победы над смертью», - вспоминал позднее епископ Андрей.

Окончательная перемена в судьбе братьев Ухтомских во многом объясняется случайным событием - встречей со знаменитым Иоанном Кронштадтским на волжском пароходе, когда мать Антонина Федоровна везла сыновей на каникулы в родовое поместье. После долгих бесед с Иоанном Кронштадтским на верхней палубе Александр и Алексей приняли одинаковое решение стать священниками.

Будучи студентом Духовной Академии, Александр часто встречался с отцом Иоанном, вел с ним переписку, а позже вспоминал о нем в своих проповедях и статьях. Учился Ухтомский, судя по всему, средне, занимая 33-35 места в переводных списках курса. В протоколах заседаний Совета Академии он, за исключением вступительного экзамена по греческому языку, ни разу не был отмечен среди отличившихся. Но ни разу он не был и в списке задолжников.

Встреча с Иоанном Кронштадтским перевернула и жизнь Алексея Ухтомского, который так же, как и брат, поступил в Духовную Академию, но после ее окончания увлекся наукой и со временем стал выдающимся ученым-физиологом. Брата своего он всегда понимал и поддерживал.

Представив на последнем курсе итоговую работу под названием «О гневе Божием», Александр Ухтомский в 1895 году закончил Московскую Духовную Академию кандидатом богословия и, по высказанному им желанию служить в учебном ведомстве, был направлен в казанское духовное училище преподавателем русского языка. Здесь 2 декабря 1895 года он дает монашеские обеты и принимает постриг с именем Андрей. Прошло несколько дней, и он был рукоположен в иеромонахи. Дальнейшее восхождение по церковным ступеням совершается вполне успешно: в 1907 году мы видим его уже епископом - третьим викарием Казанской епархии, через четыре года - епископом Сухумским и с конца 1913-го - епископом Уфимским и Мензелинском. Здесь - земля его главного служения.

3.

Через сорок лет, на допросах в кзыл-ординской тюрьме следователь Нелюбов никак не мог понять - что же заставило бывшего князя добровольно отказаться от привилегий светской жизни? Епископ Андрей отвечал, что ушел из своей среды потому, что кроме глупости и беспринципности в этой среде почти ничего не видел и оттого стремился бежать от греха, что особенно его поражал разврат лжеинтеллигентного общества.

«По дороге, во время этого бегства, - письменно отвечал епископ следователю, - мне встретились два огромных русских мыслителя: А.С. Хомяков и И.С. Аксаков. Эти два мыслителя определили всю дальнейшую мою жизнь, даже до 1928 года. Хомяков - это русский гений религиозной и философской мысли. Аксаков не гений, но очень крупный талант, великий мастер русского слова. И оба они - и Хомяков, и Аксаков - были величайшими патриотами, жестоко бичевавшими отечественные пороки... Эти два мыслителя вполне и навсегда пленили меня».

Епископ Андрей прибыл в Уфу в середине февраля 1914 года. Вскоре в местном епархиальном вестнике появилась новая рубрика «Письма к пастырям Уфимской епархии». Всего их было напечатано сорок одно, затем письма вышли отдельными изданиями. Было много статей подобного характера и помимо этой рубрики, они публи-ковались и в уфимской, и в столичной прессе, вызывая неоднозначную реакцию и оценки, вплоть до предложений сместить епископа, отправить его «на покой».

Опора мировоззрения уфимского епископа Андрея лежит в основополагающих идеях православия и философии славянофильства, но не ограничивается ими. С какими же мыслями и словами обращается епископ в предреволюционные годы к народу и священникам? Обозначим основной круг проблем и вопросов, определяющий его взгляды.

Современная Церковь, говорил епископ, не выполняет своих задач, не способна на это в силу почти полного своего разложения от высших до низших звеньев, от абсолютного отсутствия деятельности основной единицы церковной жизни - прихода. Если Церковь еще жива, считает епископ, то лишь благодаря отдельным личностям и: числа священников и мирян, посвятивших свою жизнь религиозно-нравственному подвигу. В середине девятнадцатого века - это славянофилы, в первую очередь Алексей Хомяков и Иван Аксаков в начале двадцатого - Иоанн Кронштадтский. Среди современников епископ выделяет также церковного историка и философа архиепископа Антония (Храповицкого) и архимандрита Кирилла (Васильева), настоятеля Воскресенского монастыря Новгородской епархии.

В жизни русского православия синодального периода епископ Андрей не видит почти ни одного светлого пятна. Подобное положение дел он объясняет исторически сложившимися обстоятельствами - реформаторской деятельностью Петра, учредившего высшее церковное управление, синод, как одно из ведомств государственной, власти. В результате священники превратились в «требоисправителей», а высшие иерархи - в государственных чиновников, недоступных ни мирянам, ни младшему клиру. Роскошные выезды архиереев в сопровождении полицейских исправников в близлежащие от епархиального центра приходы не могут удовлетворить религиозные запросы людей, отдаленные приходы часто вообще не подозревают о существовании епископов и митрополитов.

Сознание царящего зла и невозможности оказать ему противодействие гасит активность духовенства, вызывает безразличие со стороны священников к нуждам верующих и равнодушие к выполнению своих обязанностей в храме. Служба превращается в формальность, лишенную свою притягательной и воспитывающей силы. Происходит «обезверивание прихожан» и потеря авторитета священников. Из-за того, что духовная жизнь в рамках официального православия не удовлетворяет верующих, растет тяга к старообрядчеству и разного рода сектантству.

В речи, произнесенной в Уфимском земском собрании в октябре 1915 года, епископ Андрей охарактеризовал положение как бедственное: «...и сверху, и снизу с одинаковой энергией изгонялись все наиболее энергичные, яркие духовные мыслители и деятели... И стали у нас пророчествовать лжепророки... хотя и нет книжников и фарисеев, но зато сидят молчальники, далекие от жизни и не понимающие жизни, а потому и не могущие быть руководителями ее». Таким образом, с одной стороны епископ говорил о подчиненности Церкви интересам государственной политики, а с другой - об инертности духовенства и отсутствие приходской деятельности, которые в совокупности ведут к развалу церковно-общественной жизни.

Чтобы еще более подчеркнуть трагичность нынешнего положения, он обращается к примеру старообрядчества: «Почему... наши раскольники несравненно устойчивее и сильнее в культурном отношении? Именно потому, что раскольники живут приходскою самоопределяющейся общиною, а наша деревня влачит свое существование только по распоряжению начальства. Раскольническую общину объединяет любимый храм или часовня, а нашу православную деревню объединяла до последнего времени казенная винная лавка...»Центром и ядром возрождающейся общественной жизни православных людей, по словам епископа Андрея, должен стать, с одной стороны, пользующийся доверием людей священник, вся жизнь которого должна стать примером служения идеалам христианства. С оскудением нравственного содержания жизни его обязанности возрастают; именно на него возложена обязанность стать проводником людей по жизненным тропам. Как пишет епископ, «дело пастыря заполнить опустошенную душу святым содержанием», отсюда - основной принцип служения: «Первым признаком доброго пастыря нужно считать полное нравственное его объединение с приходом, когда пастырь живет горем и радостью своей паствы. Как мать переносит свои радости на детей и птица на птенцов своих, так и священник должен отказаться от личной жизни для паствы...».

Епископ рассказывает, как он шел однажды зимой, задумавшись. «Ветер, снег порошит. Слышу жалобный голос человека: «Подайте Христа ради! Подайте Христа ради!». Я иду дальше со своими мыслями. Вдруг останавливаюсь. Поворачиваю назад. Подхожу к нищему. Это не старый еще человек, просящий ради Христа. Даю ему деньги, которые имел при себе. И вдруг все прохожие стали останавливаться возле бедняка и класть монеты в его замерзшие руки. Как я мог пройти мимо просящего у меня малой помощи! Я был занят своим. Дал я - и все прохожие стали давать этому нищему». Личный пример, личное подвижничество священника и в большом, и в малом - главный аргумент и способ убеждения окружающих людей.

Говоря о проповеди, произносимой в храме, епископ подчеркивал, что главное не столько в особой к ней подготовке, что следует, прежде всего, вдохновляться святым писанием и молитвой - тогда слова сами придут. Главное, о чем нужно помнить, что «душу... будит и укрепляет не слово, а чувство». Епископ предостерегал священников, напоминая им о трудностях работы - «мы должны нести свой крест... неблагодарность паствы, вражду родных, противодействия властей, козни и помехи от сотрудников...»

Епископ Андрей не ограничивался негативной критикой нынешнего положения Церкви. Опираясь на идеи славянофилов А. Хомякова и И. Аксакова, проповеди Иоанна Кронштадтского, он выдвинул конкретный план восстановления истинно-православной жизни и начал его воплощать на деле в пределах Уфимской епархии.

Главная его альтернатива современной безнравственной жизни - в возрождении городских и сельских приходов для охраны в народе нравственных идеалов, церковно-религиозного быта и подъема материального уровня. Епископ требовал вмешательства духовенства в общественную жизнь, он говорил, что священник обязан вносить духовное начало во все сферы жизни прихода, в состав которого должна входить школа, больница, богадельня, библиотека, ремесленное училище и другие учреждения. Именно священник является связующим звеном с внешним за пределами прихода миром и возглавляет приходские отделения общественных организаций государственного масштаба.

Но обладание подобной духовной властью требует полной самоотдачи и высоконравственной жизни. Значит, священник должен пользоваться абсолютным доверием прихожан, а поэтому, делает вывод епископ, люди имеют право выбора и смещения своего пастыря. Этому моменту епископ придавал особое значение и подробно разработал рекомендации акта избрания священников, ввел этот демократический принцип повсеместно на территории Уфимской епархии с лета 1916 года.

Предварительно им были опубликованы «Правила для избрания настоятелей храмов Божиих Уфимской епархии», где епископ писал: «решаюсь просить вашей, братие, помощи в выборе и отыскании таких добрых пастырей, таких рабов Господних, которые были бы приветливы ко всем, учительны, незлобивы, наставляли бы всех с кротостью, чтобы были образцом в слове, в жизни, в любви, в вере, в чистоте».

План возрождения приходской жизни отличается четкостью и продуман до мелочей. В сфере общегосударственного устройства приход рисуется как самостоятельная юридическая единица, пользующаяся широкой автономией во всем, что касается ее внутренней жизни. Епископ идет еще дальше и рисует картину человеческого общежития в России как союза православных и мусульманских приходов, объединенных вокруг своих храмов.

В целом, концепция епископа Андрея стала практической разработкой идеологических построений русского славянофильства, в первую очередь А. Хомякова и И. Аксакова, но с более ярко выраженным теократическим оттенком, с опорой на «свойства русского характера». Многие черты русского характера определяются именно православием, говорит епископ. «Все народные начала, которыми мы восхищаемся, почти сплошь выросли из православия», - цитирует он Достоевского. Среди черт русского характера - доверчивое смирение с судьбой; любимые русские святые - смиренно-кроткие (не безвольные!) старцы-молитвенники. Русские всегда одобряли смирных, смиренных. Еще одна черта - сострадательность, готовность помочь другим, способность к самопожертвованию, самоосуждению, раскаянию, даже преувеличению своих слабостей и ошибок. Великодушие, как говорил Достоевский, «русские - люди непрочной ненависти, не умеют долго ненавидеть». Еще - открытость, прямодушие, несметность, естественная непринужденность, простота в поведении. Широта характера, размах решений, природная талантливость, «широкий, всеоткрытый ум». Отзывчивость, способность все понять, уживчивость, легкость человеческих отношений, когда чужие за минутную встречу могут почувствовать себя близкими. Отсутствие погони за внешним жизненным успехом, за богатством, довольство умеренным достатком. Но если цель жизни - не материальный успех, то - в чем она? Современное заблудившееся человечество не дает вразумительного ответа, говорит епископ, цели его затуманилась, люди все более живут, чтобы лишь просто жить, бессознательно и механически.

4.

В политическом отношении епископ - сторонник кадетов, выступающих за свободу вероисповеданий. Он один из немногих иерархов Церкви, который в уфимской, московской и петроградской печати открыто выступает против Григория Распутина, предупреждает царя, что тот ввергнет Россию в беду и кровопролитие.

Директор департамента полиции С.П. Белецкий в своих показаниях специальной комиссии Временного правительства вспоминал, что постоянные выступления епископа против Распутина, а также организация им экономически самостоятельных и общественно чрезвычайно активных приходов в Уфе и ряде сел Уфимской епархии вызвали резкое раздражение митрополита Питирима и кружка фрейлины императрицы А.А. Вырубовой. «И был поднят вопрос об устранении его от епархиального управления. Вопрос этот не получил дальнейшего осуществления единственно из-за боязни раскола, который мог бы последовать после удаления на покой епископа Андрея, так как святой Синод опасался как публичных выступлений со стороны самого епископа с объяснением причин его ухода, так и поддержки прессы, всегда благожелательно относившейся к деятельности уфимского епископа Андрея».

В 1916 году в Уфе создается Восточно-русское культурно-просветительское общество, на заседании епископа избирают председателем. При обществе епископ основывает журнал «Заволжский Летописец».

Об издании журнала позже он так расскажет в своей «Исповеди»: «...с 1916 г. я состоял в Уфе председателем Восточно-Русского культурно-просветительного общества. Это общество издавало свой журнал «Заволжский летописец». Этот журнал не изменял своего направления ни в 17-м году при республике Керенского, ни при большевиках в 18-м году, ни при Колчаке в 19-м году. Мы говорили только правду, и эту правду мы говорили нашим читателям всех направлений. Мало того, этот журнал и печатался в 18-м году в большевистской типографии».

В воспоминаниях различных людей об этом периоде деятельности Ухтомского в Уфе - безграничное к нему доверие, уважение и любовь. Так, в одной из своих повестей писатель Борис Четвериков, уфимец родом, вспоминает о том, как ради восстановления справедливости епископ Андрей идет даже на нарушение некоторых церковных традиций. Школьный инспектор довел постоянными придирками гимназиста до самоубийства; все уфимцы были этим происшествием взволнованы, но встал вопрос о том, где хоронить юношу. По церковным правилам самоубийц хоронят только за оградой кладбища. Губернатор отправился к епископу. «Местный архиерей был строгих правил, у прихожан он пользовался уважением еще и потому, что был из рода князей Ухтомских и принятие духовного сана было связано у него с какой-то личной драмой... - пишет Четвериков. - Архиерей сочувственно выслушал губернатора. Неверие разъедает наше общество... Упадок нравственности... - сетовал он. - Так как же нам быть, владыка? - Я бессилен! - развел руками архиерей. - Но... я могу ничего не знать... Представьте, например, что я в отъезде... Единственно, могу обещать, что священник, который совершит отпевание, не будет наказан». Гимназиста Алфеева похоронили со всеми церемониями, какие полагались».

Знаменательна реакция уфимского земства на обращение к ней епископа с просьбой оказать финансовую помощь церковноприходским школам. В предыдущие годы земство всегда отказывалось поддерживать эти школы, но призыв владыки Андрея к единению земства с Церковью в деле народного воспитания был расценен как редкое явление, «едва ни единственное в России со времени введения земства». Фигура епископа «настолько привлекательна и снискала такую глубокую симпатию среди местного общества», что земские деятели Уфы высказывают радость, что в столь тяжелое время во главе епархии встал по-настоящему нравственный человек, и, надеясь на дальнейшую плодотворную работу с ним, ассигнуют требуемую сумму. Так же поступают земства Златоустовские, Стерлитамакское и другие.

5.

Как и чем жить простым людям в эпохи социальных катастроф и гибели царств? Как сохранить себя, цельность личности, как уберечь нравственность семьи, как спастись от бедности и остаться духовно свободным?

Уфимский епископ не только думал и говорил об этом в эпоху развала государственности, но и пытался создать в Уфимской губернии подобие православной республики с приходскими кооперативами.

В атмосфере революционного брожения в Уфе епископом Андреем принимаются документы, которые должны укрепить силу православия в народе. Им утверждается «Устав союза уфимского духовенства по организации приходской жизни», который стал основой деятельности по объединению всех верующих людей. На специальном съезде разработан Устав «Союза Уфимского духовенства нравственной и материальной взаимопомощи», а в апреле 1917 года принят проект «Устава православных приходов Уфимской епархии».

«Уфимский проект», как называли его столичные газеты, определял задачи прихода, его юридический статус, внутреннюю структуру, обязанности и права его членов, объединившихся с целью «наилучшего устроения религиозно-нравственной, культурно-просветительной и общественно-экономической жизни». В основе всего - идеи выборности и свободного волеизъявления. Высшим органом управления приходской жизнью становится собрание, членами которого являются все прихожане, достигшие восемнадцати лет. Собрание обсуждает основные проблемы и избирает подотчетный ему совет, члены которого распределяют между собой обязанности и выбирают председателя. Все должности являются выборными.

Уфимский Устав документально оформил накануне революционных потрясений главные идеи епископа о возрождении православной жизни. Устав написан очень просто, доступно, он служит для верующих своего рода руководством к действию - возрождению жизни самостоятельного прихода, где нет классового и национального разграничения, а есть союз людей, объединенных любовью и делом строительства своей жизни.

Большевистской идеологии, говорит епископ в «Уставе», необходимо противопоставить идею христианского социализма. В то время, когда государство разваливается, церковно-общественная жизнь почти прекратилась, «церковь, как храм, интересует только каких-нибудь старушек... сама церковная молитва обратилась теперь только в служение молебнов и панихидок». Восстановление религиозной жизни видится епископу как альтернатива разрушительному большевизму.

Голос уфимского епископа в пору катастроф становится все долее трагичен: ждать более невозможно, необходимо немедленно, не откладывая, устраивать приходскую жизнь, уединяться в ней, чтобы спасти остатки веры и нравственности, чтобы выстоять в эпоху всеобщего разрушения. Всем верующим нужно временно обособиться, воздвигнуть ограду вокруг религиозной общины, и, не допуская растлевающего воздействия современных событий, устроить местную автономию, основу которой составит нравственное воспитание и самостоятельная хозяйственная жизнь.

Епископ дает конкретные указания: немедленно переписать всех прихожан Уфимской епархии, утвердить местные уставы и организовывать при церквях хозяйственные кооперативы. Священники обязаны возглавить эту работу, а если кто-то из них чувствует свою неспособность к этому, он должен добровольно сложить свои обязанности и передать их в руки достойных мирян. В журнале «Заволжский летописец» появляются соответствующие статьи, где разрабатываются вопросы приходского хозяйства, которое должно строиться не столько на добровольных пожертвованиях, сколько на устройстве кооперативных коммерческих предприятий, где епископ, ссылаясь на древнюю традицию, напоминает, что одной из главных задач дьяконов являлось руководство хозяйственной жизнью приходской общины. Церковные приходы в период развала страны, по мысли епископа, должны стать бастионами, где сохранится и укрепится здоровое зерно нравственной жизни, чтобы в благоприятный момент дать ростки новому возрождению России.

6.

Февральскую революцию 1917 года епископ приветствовал, видя в ней возможность освобождения Церкви от государственной опеки. Революцию он предвидел, о невозможности существования царского режима в том виде, каким он являл себя в XX веке, епископ писал задолго до 1917 года. В духе славянофилов А. Хомякова и И. Аксакова епископ Андрей оценивал русский царизм не как привилегию на господство, а как обязанность исполнения тягот управления государством, наложенных на семейство Романовых русским народом. Но режим не сумел удержаться на высоте поставленной перед ним некогда задачи, погряз в беспринципности и безнравственности. Непонимание экономических и политических интересов России, игнорирование духовных запросов общества, падение авторитета двора вызвали революции и гибель режима. «Самодержавие русских царей выродилось сначала в самовластие, а потом в явное своевластие, превосходившее все вероятия».

В марте 1917 года епископ отправляется из Уфы в Петроград, затем - в прифронтовую полосу рядом с Двинском и Ригой, в войска, где он служит и проповедует. Народные настроения производят на него удручающее впечатление. Он видит всеобщее озлобление, духовную опустошенность людей, признаки наступающей анархии.

Когда епископ возвращается в апреле 1917 года в Петроград, на вокзале ему встречается носильщик, который говорит, - «Вильгельм послал против французов и англичан всю армию, а против нас, дураков, одного Ленина в запечатанном вагоне». В уфимском журнале «Заволжский летописец» епископ позднее напишет, что, к сожалению, носильщик прозрел эту правду ранее министров Временного правительства. «Немцы вместо войск напустили на Россию только одного нашего симбирского помещика Ленина, а Ленин окружил себя явными предателями - разными Бронштейнами, хамкесами и нахамкесами, которые и разрушают Россию», - пишет епископ. Большевизм несет гибель России - эту мысль он теперь повторяет в «Заволжском летописце» постоянно.

Страна темна, а человек в ней светится.

Авторитет епископа Андрея среди церковных иерархов растет и его назначают на пост митрополита Петроградского. Но, к полной неожиданности высших церковных иерархов, уфимский епископ от высокого поста отказывается и остается в Уфе. Он является сторонником выборности духовных лиц, это его принципиальная позиция!

Уже будучи в эмиграции в Париже, знаменитый митрополит Евлогий писал в книге «Путь моей жизни», что епископ Андрей «прогремел на всю Россию... своей принципиальностью». Среди церковных иерархов многие смотрят на него, как на святого. Вскоре епископа Андрея включают в новый состав Святого Синода.

В посвященной епископу Андрею статье «Епископ-демократ», напечатанной в 1917 году в «Уфимском Вестнике», Н.Н. Брешко-Брешковский приводит слова епископа о том, что после его встречи с А.Ф. Керенским они «нашли общий язык», что между ним «и министром-социалистом создались какие-то общие нити». Ухтомский поддержал курс Временного правительства на продолжение войны. В начале августа он опубликовал «Открытое письмо министру-председателю А.Ф. Керенскому», в котором писал, что «теперь мы переживаем... сплошное распутинство... Нужна сильнейшая власть! Но эта власть должна быть в руках людей, понимающих «религиозную психологию народа». Ухтомский предлагал Керенскому идти «прямо в народ и к народу», опираться на «людей беспартийных и непременно верующих», «народность министров и любовь их к родине немедленно почувствуется народом, и Россия будет спасена!».

На московском Государственном Совещании епископ выступил с речью, в которой советовал создать беспартийное «министерство спасения отечества», пообещав, что оно получит благословение открывающегося в августе Всероссийского церковного Собора, а в сентябре 1917 года он высказался за прекращение любых контактов с государственными органами Российской Республики, считая, что ими ведется антицерковная политика. Вскоре он был выдвинут от Уфимской губернии кандидатом в члены Учредительного Собрания.

Церковную республику, христианский социализм, который он исповедует, некоторые столичные газеты называют «церковным большевизмом». Епископ же говорит, что не творя зла, не совершая насилия, не проливая крови, объединение церковно-приходских советов приведет Россию к миру, благоденствию и гражданскому согласию. Как это должно выглядеть на деле? Экономическая основа - церковные кооперативы. Да, такие, как в Уфе.

1 июля 1918 года при Никольской железнодорожной церкви Уфы открывается первый в России церковный кооператив. Епископ Андрей выступает перед прихожанами: «В вашем приходе открылся первый кооператив, первый союз взаимопомощи: впервые церковная любовь проявляется в заботе об экономической жизни нуждающейся братии. Сегодня мы осуществляем великий завет святых церковных дьяконов, данный церковному обществу: «пещись о столах», то есть заботиться обо всех несчастных и бедных, никогда не покидать их, чтобы церковное общество разрослось в целое древо, в святую семью из всего народа вместе с духовенством».

Именно всего народа, и тогда станет ясной картина республики России. Религиозный приход - это семья, приход объединяется с приходом, семья разрастается, заполняет все отечество, в ее двери стучится и просит приюта отбившаяся от народа, маловерная и потому несчастная интеллигенция.

Начало уже положено в Уфе, за нею - вся Уфимская губерния, потом вся Россия покроется семьями церковных кооперативов и огромная страна станет одним приходом-кооперативом-семьей. И тогда России невозможно будет узнать. Она станет республикой и по форме, и по содержанию».

В ноябре после Октябрьского переворота епископ Андрей писал в «Заволжском летописце»: «Родина наша, весь русский народ, сбитый с толку, переживает ныне последние недели своего бытия. Кончается одна страница русской истории и начинается страшная другая».

Это событие епископ первое время оценивал как заговор германского Генштаба и призывал бороться с немецко-еврейским заговором, орудием которого являлся, по его мнению, большевизм. На заседании Правления Советов церквей Уфы в декабре 1917 года епископ прямо говорит о себе, как о стороннике отделения церкви от государства.

С первых дней революции он заявляет, что наконец появилась возможность избавиться от позора, гнетущего русское общество на протяжении двух с половиной веков - раскола Церкви. Старообрядчество, считает епископ, явилось следствием самодержавной политики начала восемнадцатого века, именно гражданская власть осуществляла гонения, в которых Православная Церковь не повинна. Ныне, надеется он, забыв старые обиды и разногласия, Церковь должна объединиться. Именно старообрядчество вылечит православие.

Искренность его намерений не вызывает сомнений у старообрядцев: «мы знаем уфимского епископа Андрея как искреннего церковника, любящего старообрядчество, но он одинок среди своих собратий, он, к несчастью, - исключение».

Это так, исключение. Шаги епископа к единению Церкви подвергаются нападкам, «Московские ведомости» называют его впавшим в ересь.

Епископ предупреждает, что началось разрушение русской культуры, русского искусства, русского образования. В «Заволжском летописце» он гневно пишет о том, как «...в Москве, в октябре 1918 года русские марксисты, по-русски ничего не видящие далее своего носа, разрушали свои национальные школы, а в это время еврейские марксисты огромными буквами печатали объявления на всех московских улицах: «Открывается частная еврейская гимназия. Главные предметы обучения: Закон Божий, История еврейского народа».

Но вину епископ предлагает искать прежде всего в себе. Говоря о работе уфимского Восточно-русского культурно-просветительного общества, Ухтомский говорит о том разочаровании, которое испытывают его члены, сталкиваясь с неумением и нежеланием русского народа дорожить своими культурными сокровищами. В этом он видит одну из причин двух русских революций - февральской и октябрьской. В статье «О русской культуре и русской некультурности» он говорит о двух критериях, по которым измеряется «культурность народа». С одной стороны, это количество культурного народного богатства, а с другой - степень преданности народа своей истории, «заветам родной старины».

«Прилагая эту мерку к русскому народу, как можно определить его культурность? - спрашивает епископ. - Имеется ли у русского народа в его истории, искусстве, литературе, поэзии что либо ценное, достойное внимания и охраны? Да - сокровища русского народа в этом отношении великолепны и многочисленны: как древняя русская культура, так и новая чрезвычайно богаты по своему содержанию; и поэзия русская, и искусства могут составлять предмет зависти для других народов и племен.

Но культурен ли наш народ в том смысле, что дорожит своими собственными родными духовными ценностями? В этом отношении, к великому сожалению, мы должны согласиться с теми, кто признает многих русских людей глубоко некультурными.

В этом отношении русский народ можно признать каким-то печальным исключением из общего правила: мы плохо знаем свое народное богатство, многое из него растеряли, и вообще всем своим народным достоянием мало дорожим. И чувашенин, и черемисянин и тем более мусульманин-татарин глубоко проникнуты своим бытом и любят его, - это ближайшие соседи уфимских великороссов; а сами великороссы поразительно не дорожат собою и своею жизнью...».

7.

В январе 1918 года епископ Андрей, чтобы лучше понять происходящее, сам приходит в Уфимский Совет рабочих депутатов. Он поражен тем, что увидел.

Как вспоминал он позднее, встретил он настоящих праведников, всецело преданных идее устроения счастья на земле. Но их искренность и самоотдача благородным идеалам, говорит епископ, сочетается с приверженностью к жесточайшим методам их воплощения. Он констатирует: апостолы нового мира ведомы преступной антирусской и антипатриотической рукой, но в силах православия вернуть их на путь любви и истинного социализма.

В январе 1918 года на заседании Восточно-русского культурно-просветительского общества епископ, как его председатель, допускает, вопреки протестам многих присутствующих, выступление двух большевиков. Послушав их и задав вопросы, он выносит заключение, что это совершенно русские люди, честно заблуждающиеся и ведомые преступниками. Он выражает уверенность в возможности исправления большевиков. В своих проповедях и статьях епископ даже признает определенную логичность революции, как протеста против неправды и насилия, но считает, что в революции слишком велик элемент злобы и мести.

Он противопоставляет два типа саморазвития общественного человека - эволюционный путь, и путь революционный. Мир природы для него от начала до конца эволюционен, природа человека на том и строится, но в стремлении к бесконечному перераспределению жизненных благ человек революционен. Результаты же революций, в отличие от эволюции, говорит епископ, непредсказуемы во всех смыслах. Любое перераспределение должно непременно закончиться всеобщим сокращением потребностей и нищенством, лишенном принципа разумной экономии. Политика неизменно выдает себя за великое новшество, на самом же деле в революции проявляет себя не столько новизна, сколько древняя эгоистическая страсть борьбы за власть, за материальные блага, которая, в конце концов, ведет к замене одного эгоизма другим, ничуть не лучшим.

В статье «О власти императорской и советской», опубликованной в Уфе в 1918 году, Ухтомский вновь высказывается резко против большевиков. Советская власть, по его мнению, вновь утверждает деспотизм как форму государственного управления. Он обвиняет новую власть в том, что она направлена против народа, Церкви и не способна установить порядок в стране и сохранить целостность Российского государства. Он выступает против декрета Совета Народных Комиссар об отделении церкви от государства и школы церкви, считая, что этот декрет ограничивает воздействие православия на общество. Наконец, против заключения Брестского мирного договора, ибо русские земли по нему отдаются Германии.

1 июля 1918 года, за несколько дней до ухода 5-ой Красной армии из Уфы, епископ Андрей заявил, выступая в Воскресенском кафедральном с оборе, что «большевизм призывал богатых помочь бедным. И в этом он вполне прав. Единственную ошибку он допустил в том, что средством для достижения этой цели он признал насилие. Но никогда нельзя сделать добра дурными средствами. Если большевизм, хотя и имея хорошую цель, принципиально признав для осуществления дурное средство - насилие, превратился в сплошное злое безобразие».

В Сибири епископ руководил духовенством 3-ей армии А.В. Колчака. Крушение Советов представлялось ему тогда делом времени. В ставке Ухтомский думал о республике, а в чехах видел братьев-славян, пришедших чтобы открыть перед Россией новые пути, спасти от немецкого порабощения. Своей безрелигиозной антихристианской сущностью большевизм был ему отвратителен, но в политических симпатиях епископ подчас очень наивен - братья-славяне не задумываясь покупают себе право вернуться на родину ценой головы захваченного ими адмирала Колчака.

После разгрома колчаковцев в 1920 году Сибирь стала советской, а Ухтомский впервые оказался тюрьме. Как руководитель духовенства колчаковской армии, участник сибирского Поместного Собора, член учрежденного Собором временного Высшего Церковного Управления он взят под стражу. Но вскоре его дело прекращают, самого его освобождают и решают «направить в Уфу с тем, чтобы там он находился под надзором самих верующих, которые в случае нарушения им принятых на себя обязательств будут отвечать, как его соучастники».

8.

С 1920 года до расстрела в Ярославской тюрьме в 1937 году на свободе епископ провел менее трех лет. В справочнике «За Христа пострадавшие. Гонения на Русскую Православную церковь 1917-1956» его биография пестрит словами «арестован», «осужден», «вызван», «отправлен», «в заключении», «запрещен», «приговорен». Епископ Андрей постепенно стал казаться сам себе предметом, собственностью советской власти, которым она распоряжается без его ведома, как вещью, перевозя его по своему усмотрению из города в город, из тюрьмы в тюрьму, из камеры в камеру. А власти все собирают, все копят на епископа бумаги, подшивая их в толстые тома, создавая собрание сочинений проступков епископа Андрея Ухтомского.

Уфимские чекисты епископа давно ждут. Мерзнут у церквей и возле женского монастыря секретные сотрудник: им приходится выстаивать и утрени и обедни, на улицах - вглядываться в каждое бородатое лицо. Некоторым он уже начинает мерещиться. Так, некоему осведомителю Смелову показалось, что епископ Андрей со стороны улицы Большой Ильинской (ныне ул. Фрунзе) «проходил по направлению Старой Уфы». Куда проходил? Предположение: епископ скрывается в Благовещенском женском монастыре на Усольской горе. Агентура под видом странствующих иноков засылается туда немедленно, но безуспешно. Поразмыслив, инструктор «бюро разведки» сообщает заведующему оперативным отделом Уфимского губчека, что осведомитель Смелов обознался, так как не знает епископа в лицо, а по его сведениям епископ находится в городе Омске, откуда в Уфу еще не выезжал.

Сведения он сообщает верные - несмотря на то, что дело епископа прекращено, Омское губчека в марте 1921 года вновь заключило его в каземат.

Из Москвы в Уфимское губчека идут телеграммы: «Уфимский епископ Андрей зпт князь УХТОМСКИЙ зпт назначен Тихоном членом синода зпт примите меры собирание обвинительного материала о его работе Колчаком зпт которых пустите в разработку тчк». На документе стоит резолюция председателя Уфимского губчека Галкина: «...Материал собрать в кратчайший срок вполне исчерпывающий личность Андрея как сподвижника Колчака». Вскоре Галкин сообщает московским чекистам: «Согласно постановления Президиума Уфгубчека препровождается Вам дело об Уфимском епископе Андрее на распоряжение». Вслед за бумагами в Москву под конвоем отправляют и самого епископа.

Формально он был арестован в феврале 1922 года за произнесение проповеди, в которой призывал крестьян организовываться в крестьянские союзы. Небольшая атеистическая брошюрка, вышедшая в Уфе в шестидесятые годы рассказывает об обстоятельствах ареста епископа.

«Годы ничему не научили матерого врага Советской власти. Вернувшись в Уфу, Ухтомский пытается каждую церковь превратить в оплот контрреволюции. Уфимские чекисты пристально наблюдали за деятельностью епископа. Они собрали полновесный материал о его антисоветских выступлениях, о том, что он - глава, вокруг которого собираются все недруги Советской власти.

Становилось ясно: арест Ухтомского неизбежен. Получена телеграмма из Москвы: «Проведите тщательную операцию с арестом епископа Андрея князя Ухтомского». В кабинете собираются все оперативные работники Губчека. Был тщательно разработан план операции. Исходили из того, что вечером на квартире епископа соберутся многие из высоких духовных лиц, наиболее влиятельные из бывших купцов, торговцев...

Вечером все участники операции заняли свои места вокруг резиденции епископа. Наблюдают, как сюда прибывают все новые и новые гости. Начальник отдела И.В. Полянский с группой чекистов входит в зал. За длинным столом со всякой снедью и питьем внушительное общество. Чекисты просят всех остаться на местах. Предъявляют ордер на арест и обыск... Епископ встал из-за стола последним. А через несколько дней Ухтомский под охраной уфимских чекистов был доставлен в Москву».

В ожидании суда епископ находится в Бутырской тюрьме семь месяцев. У него высокая температура, кашель, но в больницу его не помещают Дело епископа изучают два следователя сразу - Тагальницкий и Ильин. Московским революционным трибуналом в августе 1922 года он освобождается без суда «за недостатком улик».

В то время, пока епископ сидел в Бутырке, Московского Патриарха держали в трибунале, а в дни, когда епископ Андрей выходит на свободу, в окрестностях Петрограда расстреливают митрополита Вениамина (Казанского) и трех его сподвижников. В 1922 году убиты сотни священнослужителей. Почему же уфимского епископа оставили в живых?

Церковные историки на этот вопрос отвечают так. Следователи ЧК, хорошо осведомленные о независимости епископа Андрея во многих вопросах церковной жизни, о степени его влияния, «придерживают» его как очень сильную фигуру в шахматной игре против Церкви. Кто еще, кроме епископа Андрея, может писать Патриарху и указывать ему на ошибки? Значит можно двинуть, к примеру, знаменитого уфимского епископа против Патриарха или поставить его во главе еще одного церковного направления. Потому что, чем больше будет ответвлений в православии, тем скорее оно испустит дух.

Так, или приблизительно так рассуждают на Лубянке мастера комбинационной игры. Не учитывают они лишь того, что столкнулись с человеком, для которого мысль об измене Христу недопустима. Что-то в результате не срабатывает, и в феврале 1923 года епископа отправляют в ссылку в Туркестан. За три года ссылки он увидит Ташкент, Педжент, Ашхабад. Проходя по пыльным улицам конвоем или из окна тюремной камеры.

Патриарх московский Тихон считает уфимского епископа величайшим церковным подвижником и предоставляет ему право избирать кандидатов для возведения в сан епископа и устраивать их тайные посвящения-хиротонии. В 1922-1928 годах епископ Андрей явно и тайно поставит ряд архиереев. Так, будучи в Ташкенте, он постриг в монахи с именем Лука знаменитого хирурга Войно-Ясенецкого и вскоре отправил его в таджикский городок Педжикент к двум жившим там ссыльным архиереям с тем, чтобы они хиротонисали Луку во епископа.

Оказавшись во время ссылки в тюрьме, он тайно отправляет в 1924 году письмо Патриарху Тихону.

«Ваше Святейшество! ...Ваш арест в свое время наполнил сердца верующих тревожною скорбью в тягчайший период истории Русской Церкви, оставшейся без какого бы то ни было руководства. Год тому назад вы были освобождены. Вы сознались в своих ошибках против Соввласти. И верующие напряженно стали ждать от вас, главы Церкви, активной деятельности по определенной программе и без повторения ошибок. «Живая церковь» разлагает совесть народную, возбуждая раздражение масс на религиозной почве. Сотни пастырей по явно ложным доносам, по явной клевете арестованы, остались верны своему долгу и томятся в ссылках и тюрьмах. Что же сделали вы, Ваше Святейшество, для оздоровления церковной жизни? Общий голос и епископов и мирян: за год не сделано ничего.

Вы окружаете себя архиереями, неизвестными даже для их собственной паствы; вы по-прежнему не знаете никакой программы устроения церковно-общественной жизни; и по-прежнему вся ваша деятельность выливается в торжественное богослужение. Но, Ваше Святейшество, те розы, которыми усыпают ваш путь московские богомольцы, не могут считаться признаком торжества православия и нисколько не успокаивают народной совести...

Святейший владыка, умоляю вас, скажите твердо, что нужно кому делать и благословите всех на устроение, доброй народной жизни. Благословите жить радостно во славу Божию, а не только умирать неизвестно почему капризу...

Грешный епископ Андрей, Уфимский по избранию и Томский по распоряжению Вашего Святейшества.

7-я камера, Туркестан, ГПУ».

Тюрьма и ссылка его не меняют. Его идеализм - христианский, а, еще со времен первохристиан тюремные стены такому идеализму не страшны.

Вину официальной православной Церкви перед старообрядцами он чувствовал всегда, не раз об этом говорил и писал. Летом 1925 года в Ашхабаде в молитвенном доме старообрядческой общины епископ Андрей, не отказываясь от канонического православия, принял миропомазание от старообрядцев, став, таким образом, «православным старообрядцем». Это был не шаг отказа или «перехода» из одной церкви в другую, а шаг к объединению двух русских церквей, совершенно естественный для его духовных исканий. Оставаясь православным епископом, он стал епископом и для старообрядцев.

9.

В конце 1926 года епископ Андрей возвращается в Уфу. С радостью и любовью встречают его верующие. Некоторые же священнослужители относятся к епископу враждебно, поверив справедливости слов митрополита Сергия Страгородского, утверждавшего, что их епископ за общение со старообрядцами подвергнут патриархом запрещению. На вопросы о новых уфимских епископах, поставленных по рекомендации городских властей, епископ Андрей отвечает так: «...среди них имеются люди святые, имеются и люди просто недостойные - пьяницы, прелюбодеи (да, такие имеются и носят сан епископов); имеются среди епископов мелкие политиканы, пытающиеся служить Богу и мамоне».

За епископом Андреем устанавливается постоянная слежка. Приведем содержание одного из многочисленных рапортов сотрудника - «топтуна» Уфимского губчека. Орфография и пунктуация полностью сохранены.

«Инструктора бура развертка от ст. сотрудника Гофмана.

Рапарт

Движу до васы сведения вами меня была задана выесншт Архерыа епископ андрыя въ церква Сватая Богородице и церков петровская такой не оказался наблюдал па церквам з 9 часов до 12 часов».

Как прокомментировать этот «рапарт» ? - мозг сам по себе не выделяет мысли, как печень желчь.

Из дневника шестнадцатилетней девушки, жительницы Северной слободы мы узнаем о первых днях пребывания епископа Андрея в Уфе после ссылки, об отношении к нему горожан, а также некоторых священников, «поставленных» горсоветом: «Народ ищет его и благоговеет перед ним и все прихожане разных церквей зовут его к себе, а духовенство его не приглашает. Много слухов - не знаю чему верить. Говорят, что когда он пришел в церковь как простой прихожанин, священник вышел из церкви... Конечно, утверждать нельзя, ничего не известно, но мне кажется, что епископ Андрей не виновен и с удовольствием будет служить в любой церкви, если его пригласят, - но он войдет только миром. Ему приходилось уже два раза служить в простом доме, но, так как стекается слишком много народа, служить так теперь совсем невозможно... Много слухов, догадок, рассуждений, и где правда, неизвестно. И до сих пор неизвестно, почему Иоанн и воспитанник епископа Андрея отец Николай Буткин уже трое суток не идут к епископу Андрею с приветствием. Он так долго страдал в тюрьме, так давно не был в Уфе, неужели он не заслужил уважения?!».

Ухтомский поселился в Северной слободе, в рабочем квартале неподалеку от железнодорожных мастерских в доме под номером 64 на улице Самарской около Симеоновской церкви. «Было какое-то страшное паломничество, - вспоминает одна из жительниц Северной слободы, - весь город волновался, и к нему в течение многих дней выстраивались огромные очереди. И я пошла к нему... Потом он служил в Симеоновской церкви и служил так, что мы будто бы возносились в небо и не хотели опускаться!».

Москва хорошо осведомлена о развитии ситуации в Уфе, оживления религиозной жизни нельзя допустить, и вскоре епископа вызывают в столицу.

В День Святого Духа 13 июня 1927 года епископ Андрей в последний раз в Уфе отслужил обедню в Симеоновской церкви и отправился на вокзал. Провожали его тысячи людей. Железнодорожное начальство специально в этот день подняло цены на перронные билеты с 10 копеек до 1 рубля, но и все платформы, и привокзальная площадь были заполнены уфимцами, прощающимися с любимым человеком.

10.

Он давно уже стал власти поперек горла с его мечтами о христианской организации общества. Через несколько дней после появления в Москве его допрашивают на Лубянке.

Из материалов следствия: «В последнее время по всему Союзу начали распространяться в большом количестве экземпляров переписанные на машинке и писаные от руки письма «О церковной общественности» епископа Андрея Ухтомского. В этих письмах Ухтомский говорит о крахе социализма, о свободе без равенства и равенстве без братства. О необходимости возвращения для Святой Руси к тем общественным порядкам, которые были заведены дедами и прадедами. Что ломать эти порядки - безумно; что новая общественность и государственность, завезенная из Германии, для русского народа гибельна. Безбожная власть иного и не могла создать, по его мнению. Русский народ сам должен спасти себя. Для этой цели он должен объединиться без различия классов и сословий вокруг церковно-приходских советов».

Из протокола допроса епископа Андрея.

«Вопрос: Вы выпускаете какие-нибудь письма принципиального идеологического характера?

Ответ: Да, мною выпущены четыре серии писем такого характера. Каждая серия состоит из 10 писем. Содержание серий следующее: письма о нравственном значении догматов; письма о старообрядчестве; письма о церковно-общественной жизни; письма о церковном обновлении.

Вопрос: Сколько вы имеете разделяющих ваши убеждения церковных общин и где именно ?

Ответ: В городе Уфе у меня четыре общины зарегистрированы. Затем есть общины близ Уфы, около десяти. И есть община в селе Абдушня Самарской губернии. Последняя недавно выразила желание присоединиться ко мне и меня лично еще не знает.

Вопрос: А письма эти, не разрешенные к изданию, кустарным порядком вами распространялись?

Ответ: На вопрос аналогичный в местном Уфимском ОГПУ я уже отвечал. Могу его повторить и здесь. Я не желаю прибегать к помощи каких-либо агентов, а для их распространения использовал безработных, которые получали вознаграждение за переписку. Переписка велась от руки.

Вопрос: У меня есть письмо, на котором значится ваше имя, относящееся - как это видно из надписи - к циклу о церковной общественности. Это действительно письмо ваше, из того цикла, который на нем указан?

Ответ: Вероятно, мое. А там ведь могу и не упомнить.

(Зачитываются отделы письма: О православии в книге и православии в жизни. Содержание церковной жизни и ее разрушение. О свободе без равенства и о равенстве без братства. О деятельном братстве и о новом катехизисе. О литургии как республике. О церковных символах и смысле их. Не трудящийся да не ест. О правде, труде, о приходском производительном кооперативе).

Вопрос: Это ваше письмо?

Ответ: Я почти не сомневаюсь, что это мое, но не отвечаю за опечатки и описки. Хотел бы пробежать его и подписать, если оно мое. ...Да, это мое. Могу подписать.

(Письмо подписывается)».

Кем были люди, переписывающие и распространяющие письма епископа?

Среди них - молодые девушки из так называемого сестричества при Симеоновской церкви. За счет продажи переписанных от руки проповедей епископа при церкви была организована столовая для неимущих.

Назовем лишь несколько имен, которые стали сегодня известны благодаря стараниями уфимцев протоерея Валерия Мохова и церковного историка Нины Зиминой. Это жители Северной слободы Ольга Якина, Нина Филонова, Нелли Соловьева, Ольга Антипина, Нюра Васильева. За переписку работ епископа все они были в конце двадцатых годов сосланы в Казань и Среднюю Азию на различные сроки. На допросах ни одна из них не отказалась от верности епископу Андрею и от своих убеждений.

Из показаний Ольги Якиной: «На поставленный вопрос - намерена ли Якина продолжать настоящую деятельность в случае, если на сей раз не будет привлечена к судебной ответственности, показала, что она этой деятельности не прекратит никогда, наоборот, будет стремиться развивать таковую еще более интенсивно».

Этими девушками были сделаны сотни копий статей, посланий и проповедей епископа Андрея, которые распространялись среди уфимцев и его последователей в Москве, Новосибирской области, Барнауле, Томске, Пензенской, Ульяновской, Тамбовской губерниях. В судебных делах сохранились школьные тетради и просто сшитые лис-ты, написанные чернилами или карандашом. Здесь есть и отдельные проповеди, например, «О покаянии и посте» или «Слово на день Пятидесятницы», есть статьи по вопросам устроения жизни православных людей в условиях большевицкого режима - «Об истинно-церковной жизни и о подделках ее», «О формах жизни и ее содержании», «О модернизированной церкви или о сергиевском «православии», «Письма о церковно-общественной жизни» и другие. За каждую из таких тетрадок переписчикам давали срок.

Помимо сотен рядовых верующих, за связь с епископом Андреем были привлечены к уголовной ответственности известные епископы Вениамин (Троицкий), Аввакум (Боровков), Руфим (Брехов), монахи Августин (Гулин), Неофит (Николай Куликов), священники Тимофей Стрелков, Михаил Попов, Петр Конфеткин, Иван Канафьев, Николай Боголюбов и другие. Все они были подвергнуты преследованиям за распространение рукописей, переписку или просто поддержание дружеских братских отношений с епископом Андреем.

Уфимские чекисты называли храм Симеона Верхотурского «андреевским гнездом». Церковь эта стояла в Северной слободе - рабочем районе, где влияние епископа Андрея было очень сильно. После его ареста здесь служили его преемники. Из тюрьмы от епископа к уфимской пастве прорывались время от времени письма и наставления, которые мгновенно переписывались и становились известны почти всему городу. Маленькую Симеоновскую церковь властям никак не удавалось закрыть.

В декабре 1928 года центральные газеты Башкирии со-общили о скорой ликвидации храма. Вся Уфа поднялась на его защиту. Больше ста человек дежурили у церкви, заявив, «умрем, а закрыть не дадим!» В январе следующего года толпа до пятисот человек, требуя оставить церковь в покое, двинулась от Симеоновской церкви вверх по улице Ленина к зданию Горсовета на углу Ленина и Сталина. В эти дни вся церковь держала пост, как это было принято на Руси в дни народных бедствий. Три дня подряд сюда стекались люди со всей Уфимской епархии и церковь удалось отстоять.

Похожая ситуация сложилась в октябре 1931 года после выхода специального постановления Башкирского Центрального исполнительного комитета «О ликвидации Симеоновской церкви г. Уфы». Власти и тогда не посмели тронуть храм. И лишь после выхода в июне 1932 года в Москве постановления Президиума ВЦИК с помощью местной милиции и солдат железнодорожных войск Симеоновский храм смогли закрыть.

Ни один из храмов Уфимской епархии люди не защищали так яростно, как Симеоновский. «Андреевская паства» была как нигде крепка.

11.

Между тем, в Кзыл-Орде, в ссылке ГПУ следит за каждым его шагом. В октябре 1928 года епископа арестовывают «за написание и распространение брошюр антисоветского содержания». Какие же антисоветские брошюры сочинял епископ в азиатской глуши? Вот их названия: «Письмо к уфимцам», «Письма в защиту Церкви Христовой», «О радостях митрополита Сергия» и другие.

Епископ Андрей еще надеется, что власти в конце концов поймут бесплодность любых человеческих усилий, не одухотворенных нравственными идеалами. «Я сам признаю коммунизм идеалом божественной жизни, - пишет епископ. - Коммунизм я оправдываю идеологически историей христианства. Эта мысль заключается как основная в моих письмах о защите Христовой Церкви. Но обоснование коммунизма на безбожии - это для меня представляется самою яркою ошибкою, которая совершенно очевидна в нашей повседневной жизни, когда верующие совслужащие потихоньку от власти бегают в церковь, потихоньку крестят своих детей, потихоньку соввласть обкрадывают и всячески потихоньку ее обманывают. Это великая ложь нашего времени...»

В Кзыл-Орде епископа ненадолго освобождают, затем вновь арестовывают и отправляют в Ярославский политизолятор. Здесь в камере-одиночке он просидел три года.

Газет в политизолятор не приносят, но в феврале 1930 года делают исключение - в «Известиях» появилось интервью с митрополитом Сергием (Страгородским). В нем он пишет, что гонений на религию со стороны большевиков никогда не было, что архиепископ Кентерберийский, утверждающий о преследовании в СССР по религиозным убеждениям, как и римский папа, отвратительно лгут.

Поэтому, когда в октябре 1931 года епископ Андрей выходит на волю и приезжает в Москву, он идет молиться в старообрядческий храм Рогожской слободы. Верующая старообрядка подходит к нему в церкви под благословение, что для строгих в церковных делах старообрядцев значит - его признали своим. Но в апреле следующего года он вновь арестован и приговорен к ссылке в Казахстан на три года.

В письме, написанном в 1933 году председателю совнаркому В. Молотову, епископ призывает главу правительства дать возможность собрать церковный Собор, целью которого будет нравственная оценка социализма. Лучший образец республики епископ видит в коммуне духа, указанной самой историей христианской Церкви. Оппоненты из высшего духовенства приходят в отчаяние от толкования и перевода епископом Андреем слова «литургия» - в переводе с греческого оно означает буквально «республика», следовательно, это слово совсем не так богопротивно и не так страшно.

Христианские догматы для него - не отвлеченные формы схоластики, а практически необходимые обоснования разумной человеческой жизни. Церковь для епископа Андрея - это само христиански настроенное общество, а не одни только архиереи, уверяющие, что они и есть вместилище истины. Церковь - общество чистых совестью и объединенных любовью людей, ищущих истины. Личная собственность? Истинный христианин не знает слова «мое», он ищет возможности все свое сделать общецерковным, а если так, то злоупотребляющий своей собственностью во вред ближним становится чуждым церковному обществу и из него исключается.

В «Исповеди» епископа Андрея следователь красным карандашом отметил все рассуждения о древнерусской культуре как основе ее государственного мировоззрения, а там, где епископ пишет о патриотизме, следователь ставит красный знак вопроса. «Да, право-славная Русь бывала и великою грешницею, бывала часто в судах неправдою черна, но православная Русь никогда зло не называла добром, никогда не поклонялась злу и никогда не переставала бороться со злом, - пишет епископ. - Я патриот не механический, не в силу своего русского происхождения, я патриот сознательный и люблю свое Отечество не зоологической любовью, а на основании нравственных принципов... Несчастно сердце, не любившее смолоду; одинаково несчастно разбитое сердце, полюбившее то, что недостойно любви. Я могу сказать, что я счастлив. Я любил и люблю то, что воистину достойно любви, что я не только люблю, но и уважаю.

Итак, я люблю Россию и ее культуру. Из этого ясно, чего в истории России я не люблю. Я не люблю всего петербургско-императорского периода русской истории. Я не люблю того огромного насилия над русской душой и вообще над русской землею, которым характеризуется весь этот период в двести с лишним лет. Какой-то историк сказал, что император Петр вывихнул голову всей России и что она после него так и осталась с вывихнутой головою. Это очень верно. С начала XVIII века русские думают чужою головою, и это жестоко вредит русской жизни, даже извращает эту жизнь, извращает русскую культуру».

12.

О последних днях заточения епископа в Ярославском политизоляторе нам известно из донесений тюремных надзирателей.

«Когда он (епископ Андрей - С.С.) сидел в камере 138 и увидел проходящего по коридору заключенного Пепеляева, то в уборной во время оправки рассказывал Серебрянникову, что во время гражданской войны он, Ухтомский, и другие, собирали средства для армии Пепеляева и поддерживали его...

На прогулках в праздники как рождество и пасха он обращался ко всем с поздравлением и призывал всех заключенных праздновать великие праздники.

Настоящим доношу... когда я заполнял на его карточку формуляр в дежурке, он притворился больным, подвинулся к столу ближе, и говорит: будьте добры сказать, где поп Ладоха, куда он отбыл, я ответил, что это не относится к заполнению Вашей карточки, и тогда он стал молиться».

Поразительно по горькому чувству одно из последних писем епископа Андрея своей сестре Марии, так и не полученное ею - его подшили к делу епископа.

«Да не хорони ты меня заживо! Меня хоронила Екатерина Петровна, хоронила Лидия, хоронили еще многие... (родственники и знакомые епископа - С.С.). Все они поголовно советовали мне «быть осторожнее»...

То есть, если бы я залез под койку и вылезал оттуда для того, чтобы кушать и отправлять естественные потребности, то это и был бы верх счастья и удовольствия для их любящих сердец...

Так бы эти любящие сердца меня и похоронили, если бы не нашлись истинно христианские сердца, - которые предпочли мои страдания моей смерти заживо».

Кузина Г.Н.,

старший научный сотрудник

Аксаковский музей РБ, Уфа

ИЗ ИСТОРИИ КУМЫСОЛЕЧЕБНОЙ КОЛОНИИ О.Г. АКСАКОВОЙ

«Чудесный край благословенный, хранилище земных богатств...», - эти стихотворные строчки из повести «Семейная хроника» о красоте и богатстве нашего края часто цитируют. В этой же повести С.Т. Аксаков называет одно из этих богатств - кумыс: «Раздобрели тощие, зимние стада коров, полны питательной влагой вымя и сосцы их. Но что башкирцу до ароматного коровьего молока! Уже поспел живительный кумыс, закис в турсуках, и все, что может пить от грудного младенца до дряхлого старика, пьет допьяна целительный, благодатный, богатырский напиток, и дивно исчезают все недуги голодной зимы и даже старости: полнотой одеваются осунувшиеся лица, румянцем здоровья покрываются бледные, впалые щеки».

Немногим более ста лет как Уфимскую губернию стали называть раем для кумысников, а кажется, так было всегда.

Ученые предполагают, что способ приготовления кумыса появился у башкир не позднее ХIII в., когда их завоевали монголо-татары, и очень скоро напиток стал национальным.

По свидетельству академика П.С. Палласа, в былые времена, преимущественно с ХVIII в., в башкирские земли съезжалось много народа, желающего принимать кумыс в условиях степного климата.

В начале 90-х годов ХVIII в. на кумыс ездила маменька С.Т. Аксакова, у которой врачи подозревали чахотку. Лечение проходило в 30 км. от Уфы, в д. Алкино, стоящей «на небольшой речке Узе, впадающей в чудную реку Дему». Мария Николаевна была так слаба, желта, худа, что ее сопровождал помимо мужа уфимский врач и друг семьи Авенариус. Кумыс, свежий деревенский воздух и верховая езда - все эти предписания доктора в течение двух месяцев привели к тому, что Мария Николаевна «совершенно выздоровела и даже пополнела».

Отечественные исследователи признают приоритет в кумысолечении русских врачей. Особенно ценный вклад внес доктор Н.В. Постников, обосновавший принцип действия кумыса на организм. Он же в 1858 г. недалеко от Самары открыл первый в России и Европе санаторий для лечения чахоточных больных. Его пример и достигнутые им результаты в лечении туберкулезных больных, а также положительные высказывания о пользе кумыса крупнейших русских врачей способствовали развитию кумысолечения и строительству новых лечебниц. Писатель М.В.Авдеев за несколько лет до учреждения этой лечебницы писал: «Во всяком случае благотворительное действие кумыса не подлежит сомнению, и крайне жалко, что у нас так мало обращено внимания на это лечение, которое составляет исключительную собственность России».

Тот факт, что Уфимская губерния стала центром кумысолечения, объясняется рядом благоприятных факторов.

Во-первых, климатические условия, о которых доктор М.П.Михайлов писал: «Никакое искусство, никакая лаборатория не придадут кумысу той его терапевтической силы, которую придает ему степь с ее чистым сухим воздухом, с ее палящим солнцем, роскошной растительностью, тишиною и спокойствием, со всею ее своеобразною жизнью». Такой климат не только благоприятствовал качеству кумыса, но и позволял пить его в больших количествах, что было важно для успешного лечения.

Доктор В.Н.Золотницкий, объехавший помимо Уфимской еще и Самарскую и Оренбургскую губернии, которые тоже были известны кумысолечебными заведениями, отмечал, что там его глазам открылась совсем иная картина: «Пестрая, выжженная степь, пыльные дороги и кое-где лишь оазисы лугов».

Во-вторых, к 90-м годам Х1Х столетия была построена Самаро-Златоустовская железная дорога. Регулярное сообщение позволяло беспрепятственно и быстро добираться до лечебниц больным из разных российских губерний, поскольку лечебницы располагались недалеко от станций.

В-третьих, за короткий срок в Уфимской губернии, в основном в Уфимском и Белебеевском уездах, открылось несколько кумысолечебных колоний.

Первая кумысолечебная колония была построена в 1890 году Ольгой Григорьевной Аксаковой - первой и любимой внучкой С.Т.Аксакова, которой он посвятил свою биографическую повесть «Детские годы Багрова - внука». О.Г.Аксакова родилась в 1848 году в Симбирске, где ее отец Г.С.Аксаков служил прокурором. С 1861 по 1866 год она прожила вместе с родителями в Уфе, поскольку Григорий Сергеевич занимал в это время должность гражданского губернатора Оренбургской губернии, впоследствии разделившейся на собственно Оренбургскую и Уфимскую губернии. После разделения он стал Уфимским губернатором. Проживая в Уфе, Ольга Григорьевна вместе со своей матерью Софьей Александровной принимала участие в благотворительных литературно-музыкальных вечерах. Своей семьи у Ольги Григорьевны не было и она могла много времени уделять обработке и частичной публикации архивов своих знаменитых родственников.

Селом «Дмитриевское, Надеждино, Куроедово тож» Белебеевского уезда Уфимской губернии Аксаковы владели с 1805 года, унаследовав его от Н.И.Куроедовой - двоюродной бабки писателя. После смерти Г.С. Аксакова имение поделили между Ольгой Григорьевной и Сергеем Григорьевичем Аксаковыми, которым досталось соответственно 628дес. и 8171 дес. земли, причем межой стала построенная к тому времени Самаро-Златоустовская железная дорога. Под строительство белебеевской ветки Г.С.Аксаков продал 5 дес. земли.

Сергей Григорьевич поначалу очень успешно хозяйствовал, но через 10 лет за неуплату банку процентов его имение было продано с торгов купцу А.Н.Шихобалову.

У О.Г.Аксаковой отношения с Дворянским банком были тоже непростые. Не раз ей приходилось закладывать и перезакладывать свое имение, не раз имению угрожала продажа с публичных торгов, но всякий раз правление Самарского отделения Дворянского банка шло навстречу внучке знаменитого писателя, и она сохранила в целости родовое имение.

Ольга Григорьевна была помещицей средней руки, но, используя передовые методы, сделала хозяйство передовым в крае. Основной доход ей давало полеводство. На своих землях О.Г.Аксакова применяла 4 и 9-польный севооборот, широко использовала сельхоз. инвентарь, навозное удобрение. Второй доходной статьей было животноводство. Она держала стадо коров симментальской породы, поголовье молодняка крупного рогатого скота, овец, два десятка беркширских свиней, тридцать рабочих лошадей. Работниками в хозяйство нанимались крестьяне из соседних деревень.

Кумысолечебная колония была устроена О.Г. Аксаковой совместно с самарским врачом В.Ф.Благовидовым и расположилась в 12 км от станции «Белебей - Аксаково». Это наиболее высокая точка профиля Самаро-Златоустовской железной дороги от Самары до Уфы.

Колония считалась одной из самых крупных. Она состояла из 22-х домиков, 8 квартир при курзале, 6 комнат в корпусах и могла вместить до 150 кумысников. Но все это появилось в течение нескольких лет.

Все помещения, предназначенные для кумысников, обязательно к началу сезона подвергались дезинфекции, или хотя бы механической чистке, белились, красились. Для уничтожения клопов, которые были настоящим бедствием, в Белебеевском уезде использовались клоповарки, представляющие собой жестяной самовар с ручкой и узкой изогнутой трубкой для выхода горячего пара. Таким образом, клопов можно было достать в самых недоступных щелях.

Местоположение колонии было очень живописно. Дачные домики почти окружала березовая роща, что защищало их от холодных ветров. Домики были разных размеров, деревянные, но на каменных фундаментах и имели полуоткрытую террасу. Отапливались они голландскими печами. Внутренний ход соединял дом с пристроим, в котором находился клозет выносной системы.

Домики обставлялись только самым необходимым. Кровати выбирались по желанию: или с металлической сеткой, или пружинные с волосяными наматрацниками. Постельное белье, подушки пансионеры должны были привозить с собой.

В колонии О.Г. Аксаковой сезон открывался с 15 мая и длился до 16 августа. При желании его делили пополам: с 15 мая до 1 июля и с 1 июля по 15 августа. О своем желании посетить лечебницу необходимо было написать заранее. Опоздание к началу заезда и отъезд раньше срока никак не компенсировались. Для встречи кумысников на станцию «Белебей-Аксаково» высылали экипаж.

В связи с тем, что наплыв кумысников в Уфимскую губернию был большой и постоянно увеличивался, владельцы, несмотря на то, что их лечебницы не всегда отвечали запросам пансионеров, ежегодно повышали цену на 5 - 10%, оправдываясь общим «вздорожанием» и коротким - 3 месяца в год - сроком работ.

Цена дачи зависела от ее размеров. Например, дача в одну комнату, с одной кроватью и парусиновой перегородкой для спальни сдавалась за 90 рублей на весь сезон, а на полусезон - за 50 рублей; двухкомнатная дача с дополнительной полутемной комнатой и двумя кроватями стоила 130 рублей за сезон и 70 рублей за полусезон; дача в четыре, пять и шесть комнат с четырьмя кроватями обходилась пансионерам от 225 до 350 рублей за сезон.

Такие большие дачи имели даже свои кухни и им позволялось иметь свой стол. Продукты можно было приобретать в буфете. Многие отмечали, что хозяйство у Ольги Григорьевны было образцовое, и молочные продукты: молоко, сливки, варенец, масло - поставлялись из собственной фермы. В буфете также предлагали чай, сахар, белый хлеб, спички, свечи и другие продукты и предметы.

Те, кто столовался у хозяев колонии, платили за стол по сравнению с соседними колониями недорого. К тому же ассортимент стола и качество блюд вполне удовлетворяли. Расклад цен был такой:

завтрак из 1-го блюда и обед из 3-х блюд стоили 33 рубля;

завтрак из 2-х блюд и обед из 3-х блюд стоили 36 рублей;

Завтрак, обед и 2 самовара пансионерам разносили бесплатно. Если была необходимость в третьем самоваре, то за него дополнительно платили 15 копеек. С кухней и прислугой дачников соединяли звонки. О стоимости детского питания стороны договаривались отдельно, а за питание своей прислуги, столовавшейся с колониальной прислугой, господа платили 10 рублей в месяц.

Питанию при кумысолечении отводилась очень большая роль, и санитарный надзор постоянно отмечал, что врачи, бывающие в колониях только наездами, не только не участвуют в составлении меню, но и не следят за качеством продуктов, которые хранятся зачастую прямо на льду или в снегу в примитивных грязных погребах, представляющих собой подземные ледники.

Поскольку поездка, часто очень дальняя, предпринималась ради кумыса как лечебного средства, то его качеству и приему уделялось особое внимание. Кумысом называют кобылье молоко, получаемое от доения степной башкирской породы кобылиц, которое затем в результате брожения при помощи заквасок превращается в слегка опьяняющий напиток. Кумыс в Белебеевском уезде был, повторим, отменный, и не только за счет хорошего пастбища. В колонии Аксаковой, например, его приготовлял добросовестный башкир. Разливали напиток три раза в день с обязательным обозначением времени на бутылке, чтобы точно определить вид напитка, который мог быть слабым, средним и крепким. По санитарным нормам, которым, к сожалению, не соответствовала ни одна колония, на одного кумысника должна была приходиться одна дойная кобылица, которой полагалось не менее 3-х десятин хорошего пастбища. На деле же маточное стадо практически у всех владельцев состояло из арендованных кобылиц, число которых было часто намного меньше, чем число кумысников. Естественно, что кобылиц не щадили и часто доводили до истощения. Отпускали кумыс только по предъявлению марок, полученных в конторе заведения, по цене 20 копеек за бутылку. За посуду платили до ее возвращения 10 копеек.

При необходимости кумысники могли обращаться к врачу, но врачебная консультация была платной. В колонии О.Г.Аксаковой практиковал ее совладелец Владимир Федорович Благовидов, который служил врачом на железной дороге в Самаре и мог приезжать в колонию только по субботним, воскресным и праздничным дням. Против такого совмещения (врач-владелец) выступали врачи санитарного надзора губернского земства, поскольку как врач владелец видел нарушения санитарных норм, а как владелец закрывал на это глаза, т.е. невозможно было представить, как указано в очерке санитарного врача Н.Швайцара, чтобы владелец доносил сам на себя. В итоге от всякого рода нарушений страдали прежде всего приехавшие на лечение люди. В другие дни кумысников принимал белебеевский врач Яков Николаевич Соколов - четвероюродный брат О.Г. Аксаковой и дед потомственного белебеевского врача, ныне пенсионера В.М.Соколова - доброго друга уфимского музея С.Т. Аксакова.

Отсутствие штатного врача порой пагубно сказывалось на здоровье пансионеров или даже приводило к трагедиям. К сожалению, и в лечебнице Аксаковой бывали такие случаи. Об этом можно судить по отчету санитарного врача Гольмстена. В одном случае умер студент, которого, возможно, спасла бы своевременная медицинская помощь, но врач из Белебея приехал слишком поздно, и были случаи сильного кровохаркания у кумысников, помощь которым подоспела только через несколько часов.

Как уже отмечалось, ежегодно в Уфимскую губернию приезжала масса народа со всех концов России. Этот факт заставил уфимское губернское земство принять ряд мер. В 1906 году им были изданы санитарные постановления, обязательные для всех владельцев колоний и пансионеров, и кумысолечебные заведения стали подвергаться регулярному санитарному надзору. Документы предусматривали чистоту кобыльего косяка, т.е. своевременное удаление из него больных лошадей; запрет пасти кобылиц из кумысных колоний вместе с деревенским табуном; запрещалось работать с кумысом лицам, у которых имелись родственники с заразными болезнями; строгие санитарные требования предъявлялись к помещению, в котором происходила выработка кумыса; бутылки для разлива кумыса необходимо было кипятить. Но все эти требования сплошь нарушались: не обмывались соски маток перед дойкой, а в лучшем случае вытирались сомнительной чистоты тряпкой, молоко переносилось в открытых емкостях, что тоже не исключало загрязнения. Герметически закрывающиеся бидоны были только в колонии Аксаковой. Лишь в одной из всех белебеевских колоний бутылки кипятили, и в немногих использовали различные приспособления для чистки бутылок. В заведении Ольги Григорьевны применяли машинку, представляющую собой стержень со щетиной, который вращался при помощи колеса с ручкой.

Здесь стоит сказать о водоснабжении в лечебницах. Оно всегда вызывало замечания со стороны санитарного надзора, т.к. в большинстве случаев было устроено очень примитивно: вода из какого-либо водоема - колодца, ручья - наливалась ведрами в бочки и доставлялась к определенному месту лошадиной повозкой. И только в заведении О.Г.Аксаковой был частичный водопровод, подававший воду из колодца лошадиной силой в бак, а из него вода уже поступала к док-тору, на кухню, в курзал, в чан для мытья бутылок под кумыс и в баню, услуги которой, к слову сказать, были для большинства отдыхающих очень дороги: баня с ванной стоила 1 руб., без ванны - 75 коп.

Для стирки белья при колонии специально построили прачечную, чтобы пансионеры не отдавали белье на стирку в деревни. Это строго воспрещалось, и тем не менее были случаи - к счастью не много - заражения деревенских жителей туберкулезом. Докторов эти обстоятельства очень беспокоили, и они в меру своих сил предпринимали попытки санитарного просвещения местного населения и пансионеров. Так, например, уфимским обществом врачей был выпущен «Спутник кумысника», который не только содержал сведения о кумысе и кумысолечении, но кратко и доступно излагал рекомендации для туберкулезных больных и давал профилактические советы детям, предрасположенным к этому заболеванию.

Кстати сказать, заведение О.Г. Аксаковой выделялось среди соседних колоний наличием элементарных профилактических средств пропаганды: например, большим количеством плакатов, запрещающих плевать на землю, и установленными на улице плевательницами, хотя уфимское губернское земство предписывало обеспечить всех кашляющих кумысников карманными плевательницами.

Для развлечений кумысников колонией предлагались игры: теннис, крокет, кегли и проч., библиотека, в пользу которой с каждой дачи или квартиры взимались 2 рубля за сезон или 1 рубль за полу-сезон. Любители музицировать играли на рояле, рядом с которым стояли пюпитры, а слушатели пользовались специальной легкой мебелью. Рояль стоял в необычайно высоком и красивом курзале, окруженном цветниками, размер и архитектура которого привлекали внимание приезжающих.

К великому сожалению, курзал сгорел в 90 - е годы ХХ в., а еще раньше, в 1981 году, сгорел двухэтажный дом, стоявший рядом с курзалом, в котором проживала хозяйка лечебницы О.Г.Аксакова. После окончания летнего сезона 1916 года она перебралась в село Языково Самарской губернии, где и умерла в 1921 году.

После революции 1917 года колония была национализирована, и на ее базе в советское время был открыт санаторий, названный именем С.Т.Аксакова, но это уже другая история.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Авдеев М.В. Поездка на кумыс//Поездка на кумыс. - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1987. - С.285 - 332.

2. Аксаков С.Т. Семейная хроника. - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1983.

3. Газизов Ф.Г. Санаторий им. С.Т.Аксакова. - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1989.

4. Золотницкий В.М. Путеводитель по кумысолечебным местам. Подробное описа-ние кумысолечебных санаториев, заведений и других мест Самарской, Уфимской, Оренбургской и Пермской губерний. - Нижний Новгород, 1912.

5. Карнаухов М.Н. Башкирский кумыс и кумысолечение. - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1961.

6. Спутник кумысника по Уфимской губернии. - Уфа, 1912.

7. Тагирова Н.Ф. История Уфимского имения Аксаковых в эпоху капитализ-ма//Башкирский край. - Уфа, 1992.- Вып.2. - С. 43-49

8. Терегулов Г.Н., Сарыгин А.А. Здравницы Башкирии. - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1960.

9. Цареградский А. Необходимые сведения по кумысолечению. Кумысолечение в Белебеевском уезде Уфимской губернии. - Белебей, 1911.

10. Шамаев А.Г. Кумыс в современном лечении туберкулеза. - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1974.

11. Швайцар А.М. О кумысном промысле в Уфимской губернии. - Уфа (издание нач. 1900-х гг.).

Черникова Л.

кандидат исторических наук, Уфа

КОМПОЗИТОР С.С. АКСАКОВ

Занимаясь исследованием русской эмиграции в Китае, мне удалось отыскать следы Русского архива в Шанхае. По просьбе директора Шаляпинского центра в г. Уфе Галины Александровны Бельской я начала также поиски материалов о потомке знаменитой аксаковской семьи - композиторе Сергее Сергеевиче Аксакове, правнуке нашего земляка Сергея Тимофеевича Аксакова.

Впервые имя Сергея Сергеевича Аксакова широкой советской аудитории стало известно в 1962 г. после выхода статьи в альманахе "Волга". Несмотря на принадлежность к знаменитой семье Аксаковых, элемент подозрительности и недоверия к этому последнему представителю рода славянофильской семьи в связи с длительным пребыванием в эмиграции в Китае (сначала в Харбине, затем в Шанхае) все же сохранялся. То обстоятельство, что С. С. Аксаков после возвращения на родину не имел права проживать ни в Москве, ни в Ленинграде (местом жительства для него был определен Минск), доказывает, что власти весьма бдительно следили за всеми "перемещенными лицами", невзирая на то, что последние искренно и честно трудились на благо родной страны, добровольно вернулись из эмиграции.

Однако талант и самоотверженная любовь к Отечеству не могли быть не замечены. Когда в 1961 г. С. С Аксакову исполнилось 70 лет, Минское отделение Союза композиторов СССР (членом которого С. С. Аксаков стал вскоре после возвращения) и общественность Минска широко отметили это событие. По сути, в СССР Аксаков прожил всего 14 лет (он умер в 1968 г.). После смерти композитора в "Литературной газете" вышла маленькая заметка-некролог С. Машинского "С. С. Аксаков. В ней был описан жизненный путь и творчество, но глав-ное внимание было уделено родству с семьей Аксаковых, а 38-летний эмигрантский отрезок жизни и творчества С. С. Аксакова был обойден молчанием.

В 1991 г. вышла замечательная книга уфимских краеведов Гудковых "С. Т. Аксаков - семья и окружение", в которой несколько страниц было посвящено С. С. Аксакову и его семье. В 1999 г., благодаря книге известного исследователя русской эмиграции Г. Мелихова "Китайские гастроли. Неизвестные страницы жизни Ф. И. Шаляпина и А. Н. Вертинского", впервые в нашей стране увидела свет знаменитая рецензия С. С. Аксакова-музыковеда на творчество Федора Шаляпина. В этой рецензии, напечатанной еще в 1936 г. в эмигрантских газетах "Шанхайская Заря", "Слово" и "Заря", с большим талантом и музыкальным чутьем был проанализирован творческий путь и особенности музыкальных исканий Ф. И. Шаляпина. Что касается "Музыкального энциклопедического словаря", вышедшего в Москве в 1991 г., имя С. С. Аксакова там отсутствует.

Работа в Архиве русской эмиграции позволила приоткрыть малоизвестные страницы жизни и творчества последнего потомка знаменитой семьи Аксаковых.

Сергей Сергеевич Аксаков родился 24 декабря 1890 г. в Самаре в семье внука С.Т. Аксакова Сергея Григорьевича Аксакова.

Согласно семейной традиции, хотя все дети независимо от пола получали замечательное домашнее образование, мужское поколение Аксаковых обязано было пройти еще дополнительную юридическо-правоведческую подготовку. Сыновья С.Т. Аксакова (а позже и внуки) в 14-15-летнем возрасте обычно определялись в Училище правоведения в Петербурге (высшее учебное заведение для детей дворян).

Внук писателя, Сергей Григорьевич Аксаков (отец маленького Сергея Сергеевича), также имел юридическое образование и находился на земской и государственной службе, хотя и рангом пониже своего родителя (служившего на губернаторских должностях). Семья владела землями в Самарской губернии. Именно в Самаре в 1890 г. родился четвертый ребенок Сергея Григорьевича, названный в честь знаменитого прадеда.

Принадлежность к семье Аксаковых уже с рождения придавала определенный статус и одновременно заставляла нести ответственность за родовое имя. Забегая вперед, скажем, что в 1934 г. в эмигрантской газете "Шанхайская Заря" была напечатана большая (на разворот) статья "Предсказание славянофила И. Аксакова о социальной революции в России 50 лет тому назад" за подписью "Русский". Полагаем, что автором статьи был (или предоставил материалы для нее) С. С. Аксаков. Однако родовая дворянская щепетильность требовала сохранить инкогнито автора. В статье косвенным образом были подняты так волновавшие русскую эмиграцию в зарубежье вопросы "Почему?" (произошла социальная революция 1917 года) и "За что?" (мы пострадали). Надо отметить, что к середине 1930-х годов русская эмиграции давно уже отказалась от планов насильственного восстановления свергнутой власти и на фоне экономических успехов молодого СССР с горечью должна была признать: Бог (судьба?) не покарал безбожников и разрушителей легитимной власти в России и допустил, чтобы "лучшая часть российского общества" была выдворена из страны и жила в изгнании, а значит, существуют и существовали более глубокие, глубинные причины социальных противоречий, октябрьского переворота, скрытые в российском обществе до поры до времени. Статья "Предсказание..." частично давала ответы на многие из этих вопросов, объясняла ошибки государственной власти и показывала несовершенство теоретических умозаключений русских интеллигентов-народников. Статья имела большой общественный резонанс, дискуссия долго еще продолжалась на страницах газеты (в середине 1930-х годов численность русских эмигрантов в Шанхае приближалась к 20 тыс. чел.).

У маленького Сережи рано проявились музыкальные способности. В семье Аксаковых уже был один одаренный музыкант - Михаил Сергеевич Аксаков, четвертый сын С. Т. Аксакова. Иван Сергеевич Аксаков (известный славянофил) позднее вспоминал, что "знатоки музыки сулили ему блестящую артистическую будущность". Однако Михаил трагически погиб (утонул) в 16 лет.

Заметив музыкальную одаренность Сергея Аксакова, родные определили его в Поливановскую гимназию в Москве, где он учился вместе с будущим поэтом Сергеем Шервинским и будущим шахматным королем Александром Алехиным. Позднее Сережа Аксаков был переведен в Московскую консерваторию. Однако он оставил этот музыкальный вуз из-за консервативной обстановки, установившейся во многих учебных заведениях страны после событий 1905-1907 гг. и последовавшей реакции. Столыпинское "закручивание гаек" не миновало и творческие вузы. Покинув консерваторию, С.С. Аксаков продолжил свое музыкальное образование в частных студиях: композицией занимался под руководством знаменитого композитора А. Т. Гречанинова, фортепиано - под опекой профессора К.Н. Игумнова, историей музыки - у именитого музыковеда Ю.Д. Энгеля, спецпредметами - у композитора А. Н. Корещенко.

Настойчивые призывы отца о необходимости получения высшего юридического образования заставили С.С. Аксакова покинуть Москву и поступить в Императорский Александровский лицей. Впоследствии он вспоминал, как "окончившие курс лицеисты, встав рано утром, ходили в сад Лицея и, становясь на колени перед памятником Пушкина, давали торжественную клятву хранить заветы Русской культуры".

После переезда в Петербург С. Аксаков совершенствовался в течение нескольких лет в композиции и оркестровке у известного композитора профессора Петербургской консерватории С.М. Ляпунова, продолжателя традиций "Могучей кучки".

На путь самостоятельного творчества С. Аксаков вступил в начале 1914 года, в возрасте 24 лет. По всей видимости, большие монументальные музыкальные жанры не были близки его творческой индивидуальности, тогда как в камерной музыке его талант проявился довольно ярко. Музыкальные произведения молодого композитора печатались в Петербурге и Киеве. Тогда же он начинает выступать как пианист с самостоятельными концертами в Москве, Минске, Киеве и других российских городах.

В 1914 г. Аксаков закончил Царскосельский лицей, был определен в канцелярию Государственного совета. Правда, государственная стезя не привлекала молодого композитора, он тяготился ею.

Начало мировой войны надолго оторвало его от музыки. С. С. Аксаков был призван на военную службу. К сожалению, нам не удалось найти сведений об этом отрезке его жизни. Известно только, что в 1916-1918 гг. он был уполномоченным Общества Красного Креста, имел чин офицера. Принадлежность к офицерскому званию Аксакова подтверждает тот факт, что он был членом Офицерского собрания в Шанхае и шанхайского отдела Корпуса офицеров Императорских армии и флота (и играл в этих общественных военных организациях не последнюю роль).

С 1923 г. начинается китайский, весьма продолжительный, период его жизни - сначала в Харбине, на КВЖД, а позднее в Шанхае.

Обстановка, сложившаяся в тогдашнем Китае, была сложной. К началу первой мировой войны Китай, полуколониальное феодальное государство, раздираемое внутренними междоусобицами, находился под прямой опекой западных держав. По сути, в стране шла гражданская война, Центральное правительство было слабым. Участие в мировой войне еще более ослабило экономику страны.

Положение русских эмигрантов в Шанхае и Харбине, по крайней мере, в первое время, было гораздо тяжелее, чем положение их собратьев в Европе. Причиной тому служила полнейшая невозможность конкурировать с китайцами в области физического труда. Всем известна крайняя неприхотливость и дешевая жизнь китайского рабочего, существующего в день на несколько медяков. К этому прибавлялось нежелание или беспомощность со стороны консульского (международного) корпуса в Шанхае и муниципальных властей крупных китайских городов принять несколько сот тысяч русских эмигрантов, неожиданно "свалившихся" им на голову в конце 1922 года. Власти растерялись: что делать с этими тысячами и тысячами русских беженцев, прибывших в Китай без денег, без знания китайского и английского языков и совсем беспомощных. Отсутствие жилья, работы, средств к существованию - вот те главные проблемы, которые приходилось решать русским людям. Таким образом, первые месяцы и даже годы существования русских эмигрантов были крайне тяжелыми.

Тем не менее "выживаемость" эмигрантов оказалась потрясающей. Русские сумели пережить тяжелое время. С. С. Аксаков в Харбине вновь возвратился к музыкальным занятиям. Работая чиновником на КВЖД (что давало стабильный заработок), он преподавал в городской высшей музыкальной школе им. А. К. Глазунова историю музыки, занимался композиторским творчеством. Необходимо отметить, что Харбин в 20-е годы XX века называли столицей Русского Китая. По разным оценкам там проживало от 100 до 250 тысяч русских. Однако после гражданской войны (1922) и передачи КВЖД под совместное советско-китайское управление в 1924 г. обстановка в Харбине становилась все напряженнее. Бывшие царские служащие были уволены или находились под прямой угрозой увольнения. Многие русские эмигранты стремились переселиться в более богатый и обеспеченный Шанхай. Политическая нестабильность, невозможность найти применение своим талантам и знаниям заставили С. С. Аксакова вместе с целой плеядой способных музыкантов решиться на переезд в Шанхай.

Вот как описал процесс "утверждения" русских музыкантов в Шанхае эмигрант-"летописец" В. Д. Жиганов в своей книге "Русские в Шанхае"*:

"Среди немногочисленной русской колонии Шанхая в 1924 г. стали, однако, обозначаться некоторые русские музыкальные силы. Русские музыканты сначала изредка, а потом все чаще и чаще появляются в оркестрах. Русский пианист... выступает в большом престижном ресторане Астор-Хауз среди филиппинских музыкантов. Русский музыкант... в старом "Карлтоне" руководит программой кабаре. В то время уже существуют 3 русских вокальных студии... обучающих, главным образом, иностранцев. Сформировавшийся муниципальный симфонический оркестр постепенно заполняется русскими музыкантами... Но русских музыкантов тогда еще [было] немного, не более 10% общего состава, тогда как теперь [в 1935 г.] русские музыканты имеют 60% мест в оркестре и занимают они лучшие пульты.

Иностранная аудитория того времени увлекается русским хоровым пением, и первый большой концерт, организованный в декабре 1924 г. известным хоровым дирижером П. Машиным, имеет шумный успех.

Впоследствии русские певцы и музыканты сформировали Литературно-Артистическое Общество (ЛАО), поставившее целью популяризировать русское искусство. Общество устраивало лекции-концерты, посвященные русской музыке и отдельным ее представителям: Глинке, Даргомыжскому, Чайковскому и др. Один за другим появляются в Шанхае классы рояля, скрипки, виолончели и пения, в которые шли самые разнообразные учащиеся: китайцы, японцы, филиппинцы, англичане, французы, немцы, датчане, американцы...". На проводившемся в 1928 г. конкурсе, посвященном 100-летию со дня смерти Шуберта, русские музыканты получили первые награды.

Описывая обстановку в музыкальном Шанхае тех лет, Жиганов, однако, замечает. "Как классные занятия, так и случайные выступления в концертах всегда были сепаратны и ничем не координированы, хотя вообще работа [русских музыкантов] дала заметные результаты. Русской музыкальной мысли в строгом смысле этого слова в Шанхае в это время не было, и попыток "ее серьезному проявлению также, за исключением нескольких выступлений ЛАО, да еще хора, всегда демонстрировавшего русское хоровое искусство. Не было в Шанхае русской музыкальной верхушки, - настоящей профессуры и исполнителей, могших провести эту серьезную задачу".

С.С. Аксаков становится профессором Шанхайской консерватории, преподает теоретические предметы и историю музыки, самостоятельно выступает с концертами как пианист, создает Шанхайское просветительское общество, где выступает в качестве лектора и музыканта, пропагандируя шедевры мировой музыки. В эмигрантских газетах "Шанхайская Заря" и "Слово" он начинает вести специальные разделы, посвященные музыке и музыкальным коллективам Шанхая, освещает гастроли. Еженедельно печатаются его рецензии и заметки. В качестве лектора он выступает в знаменитом содружестве "Понедельник", в Арт-Клубе, на артистических капустниках и др. С.С.Аксаков открывает даже свою частную музыкальную студию.

В цитируемой выше книге В.Д. Жиганова в разделе "Русские в музыкальной жизни Шанхая" представлена фотография С.С. Аксакова. На ней мы видим полноватого седеющего мужчину 45-50 лет с симпатичным выразительным лицом. У него коротко стриженные (под "бобрик") волосы, седые вески, черная щеточка усов, одутловатые щеки, прямой красивый нос, большие усталые и насмешливые глаза.

В феврале 1930 г. С.С. Аксаков впервые на шанхайской сцене заявил о себе как композитор. О нем и его творчестве появляются статьи и рецензии. Один из рецензентов отмечал:

"Проживающим сейчас в Шанхае музыкальным критиком и композитором С. С Аксаковым... до сего времени написано 30 отдельных романсов, много фортепианных пьес, симфоническая картина "Из Данте", сонаты, несколько хоров, начата опера "Психея" и др. В первом периоде своего творчества... композитор С. Аксаков чистый лирик. В этом периоде его творчество можно включить в плеяду направления в России, как Гречанинов и Аренский. Но последний период музыкального творчества С. Аксакова представляет собою сферу новых особых исканий. Это направление мы попытались бы охарактеризовать как стилизацию реализма, своеобразный и самобытный "неореализм". Здесь особенно глубок и волнующ цикл вокальных интерпретаций произведений замечательной русской поэтессы Анны Ахматовой. Есть у С. Аксакова и музыка на слова такого сложного автора, как Алексей Ремизов. В данное время композитор Аксаков ведет переговоры о дальнейшем, прерванном революцией, издании своих произведений, как с парижскими, так и с американскими издательствами.

Для завершения оценки творчества и музыкальных дарований С. Аксакова надо также отметить, что он является одним из немногих в Шанхае знатоков истории музыки и давно уже обратил на себя внимание как музыкальный критик... Как известно, [он] в данное время занимается в Шанхае музыкальной педагогической деятельностью, продолжая много работать над собой... [В Харбине] все газеты, вне зависимости от направлений, сошлись на мнении, что в лице С.С. Аксакова мы имеем не только большого музыканта, но и композитора, у которого есть значительные заслуги в прошлом и перед которым будущее должно открыть широкие горизонты...".

Тогда же в газете "Слово" была помещена большая статья "Оценка творчества композитора С. С. Аксакова": "После серии концертов, которые Аксаков дал как композитор и пианист, русские газеты и русская публика единодушно признали его успех. Не обошла своим вниманием творчество Аксакова и иностранная пресса. Так, в "Шанхайской Заре", в обзоре иностранных газет, читаем: "В воскресном номере иллюстрированного приложения к "Норд Чайна Дэйли Ньюз" почти целая страница посвящена творчеству композитора С. С. Аксакова. Имеется портрет этого русского композитора. Напечатана, в весьма лестных выражениях, его биография. Кроме того, приложено факсимиле одной из последних композиций С. С. Аксакова "Этюд романтик". Под факсимиле - подпись композитора. "Норд Чайна Дэйли Ньюз" отмечает, что творчество С. С. Аксакова вызывает к себе в Шанхае среди любителей и знатоков музыки повышенный интерес".

Эмигрантские газеты тех лет печатали не только статьи и заметки признанных знатоков музыки, но и отзывы благодарных зрителей. Так, в "Шанхайской Заре" среди многих было опубликовано следующее письмо:

"Милостивый Государь, господин Редактор! Позвольте нам, группе русских слушателей-посетителей камерных концертов Арт-Клуба через посредство Вашей газеты выразить искреннюю благодарность этой организации за редкое музыкальное и эстетическое наслаждение, которое нам доставили эти концерты. Тщательный выбор программы, вдумчивое отношение к делу, участие таких высокоодаренных и тонких артистов, как гг. Захаров, Аксаков, Шевцов, Крылова, Бурская и других, не могло не вызвать горячего отклика слушателей. Особенно же нам, русским, хочется отметить исключительно талантливое и проникновенное исполнение г. С. Аксаковым "Града Китежа", которое оставило незабываемое впечатление. Группа слушателей".

В конце 20-х годов Аксаков выступает с инициативой создания просветительского общества для русских эмигрантов. Трое русских музыкантов-энтузиастов: С. С. Аксаков, 3. Прибыткова и проф. Захаров "осуществляют идею образования Русского Музыкально-просветительского Общества". Общество было образовано с целью объединить разрозненные музыкальные силы, создать аудиторию из русской молодежи, для которой устраивались бы лекции-концерты русской музыки, так как многие молодые люди из эмигрантской среды никогда ее не слышали и не знали не только русской классической музыки, но и не имели представления о Глинке, о Чайковском, Римском-Корсакове и др. Среди целей Общества было создание русского симфонического оркестра и русской оперной труппы и открытие в будущем Русской консерватории. Однако энтузиазм создателей Общества был приостановлен нехваткой средств и малой активностью музыкальной публики. Неопытность и непрактичность в бизнесе оказались той причиной, из-за которой Общество перестало существовать.

Правда, Аксаков не был бы отпрыском знаменитого рода, если бы отказался от своей идеи. В начале 1930-х годов это Общество было вновь образовано, а ошибки пробного создания никогда больше не повторялись. "До этого времени, - пишет упомянутый ранее Жиганов, - проф. Захаров сорганизовал группу для камерных концертов. Успех этих концертов был исключительный. Весь музыкальный разноплеменный Шанхай их ждал как праздника. Эти концерты всегда были стильны, красивы и интересны". Одним из самых активных участников этих концертов был С.С. Аксаков.

В декабре 1935 г. в Шанхае открылась первая русская музыкальная школа. "Шанхайская Заря" писала по этому поводу: "На заседании инициативной группы, состоявшемся несколько дней тому назад, был выбран Художественный Совет школы, в Правление вошли С. С. Аксаков, Б. М. Лазарев, Л. Я. Зандер-Житова и другие... Впоследствии предполагается также организовать специальный класс по теории композиции и оперный класс. В школе будут читаться также лекции по истории музыки, которые вероятно возьмет на себя С. С. Аксаков...".

В дополнение ко всему сказанному о деятельности С. С. Аксакова необходимо сказать о его общественной работе в различных русских обществах и объединениях.

Так, на вернисаже известного эмигрантского художника М. А. Кичигина, состоявшемся в феврале 1930 г., С. С. Аксаков впервые предложил "иллюстрировать" музыкой разнообразные живописные полотна. Концерт носил камерный характер, руководил им С. С. Аксаков. Он исполнил ряд своих собственных вещей, подобранных специально для вернисажа. Выставка имела громадный успех, в немалой степени благодаря участию талантливых музыкантов.

Имея юридическое образование, Аксаков активно интересовался правовым положением русских эмигрантов и новостями в области современной юриспруденции. 20 февраля 1930 г. на заседании Русского Юридического Общества в Шанхае С. С. Аксаков был единодушно принят в его состав. "За ужином собравшиеся обменялись воспоминаниями о студенческих годах и выражали разного рода пожелания и надежды на будущее родной страны... [Один из выступавших] подчеркнул, что русская интеллигенция не растерялась и за границей, находясь в эмиграции, умеет выявлять свое культурное лицо..."

В ноябре 1935 г. в Шанхае произошло объединение двух творческих организаций: "Восток" и "Шанхайская Чураевка". В результате появился "Шатер". Председателем нового объединения был избран профессор Шанхайской Национальной Консерватории С. С. Аксаков. Новое объединение музыкантов, поэтов и художников выпускало сборник "Врата", который пользовался большой популярностью среди творческой молодежи.

Совершенно закрытой для нас оказалась его личная жизнь - никакими сведениями об этом мы не располагаем. Уфимские краеведы Гудковы коротко представили семью С. С. Аксакова: жена, Клавдия Степановна, две дочери: Ирина (1939 г. р.) и Ольга (1942 г. р.).

Русская эмиграция в Шанхае никогда не была однородной - ни по составу, ни по настроениям. Начало второй мировой войны, а особенно - нападение Германии на СССР провели резкую грань в эмигрантском обществе. Одни злорадствовали и мечтали об отмщении, другие сочувствовали советскому народу и надеялись на возвращение. С переломом в Великой Отечественной войне (1943 г.) русских эмигрантов все сильнее охватывали патриотические чувства, и все больше людей обращалось в Генеральное Консульство СССР в Шанхае с просьбой о разрешении вернуться на родину.

В числе этих лиц был и композитор С. С. Аксаков. Вот как об этом рассказывалось в советской печати: "...Когда-то волею судеб его занесло за пределы родной страны, и он оказался в холодной и окаянной эмигрантщине. Но затем С. С. Аксаков нашел в себе силы, чтобы порвать с прошлым и вернуться в Россию, без которой не мог ни жить, ни творить, ни даже дышать полной грудью никто из талантливых ее сыновей...". Эйфория после победы 1945 г., охватившая многих русских эмигрантов, решивших вернуться на родину, постепенно превратилась в долгое унылое ожидание ответа советских властей. Разрешение вернуться в СССР пришло в 1946 г.

Нам не удалось найти сведений о жизни С. С. Аксакова с 1946 по 1954 годы. В воспоминаниях бывшей шанхайской эмигрантки И. Одоевцевой говорилось, что их семьи (Одоевцевых и Аксаковых) вместе возвращались на поезде из Владивостока в Омскую область. Поселились в небольшом рабочем поселке. Позднее Аксаковы переехали в г. Тара Омской области, где в музыкальной школе С.С. Аксаков преподавал фортепиано и теорию музыки. Вспоминаются строки из небольшой заметки о композиторе, иронию которых мы можем оценить лишь сейчас: "...И он не просто приехал доживать, он вернулся жить и работать на родной земле, некогда воспетой его замечательным прадедом...". За 8 лет пребывания в Омской области С. С. Аксаков напишет фортепианное трио (1948), концерт для фортепиано с оркестром (1952 г.), фантастический танец для фортепиано (1952 г.), концертный этюд (1954), романсы и песни.

В 1954 г. Министерство культуры СССР направило С. С. Аксакова "для музыкально-педагогической работы в Минск", где он преподавал в музыкальном училище (школа-десятилетка) при Минской консерватории. Поселившись в Минске, С. С. Аксаков "стал активным деятелем советской музыкальной культуры". Его произведения исполнялись на концертах, его песни пели с эстрады и в хоровом исполнении. Он написал: концертную увертюру (1956), симфоническую фантазию "Над Неманом" (1958), симфоническую поэму "В Журавской пуще" (1961), этюды, вальсы, "Марш молодежи" (1956), "Песнь о Ленине" (1958), "Моя Беларусь" (1958), "Песню о Минске" (1958), романсы. В начале 1960-х годов С. С. Аксаков был принят в члены Союза композиторов СССР.

Когда в 1959 г. в Москве отмечали 100-летие со дня смерти С. Т. Аксакова, С. С. Аксаков принял в торжествах самое активное участие. "Под огромным портретом писателя сидел за столом президиума... вместе с двумя своими дочерьми счастливый и гордый его правнук. Последние полтора десятилетия он много и упорно работал на музыкальной ниве как педагог и композитор, немало труда посвятил собиранию различных материалов о С. Т. Аксакове", - писал С. Машинский.

С. С. Аксаков умер в Минске в сентябре 1968 г. В некрологе "Литературной газеты" было напечатано:

"Когда уходят из жизни представители прославленных фамилий, возникает такое ощущение, словно обрывается какая-то живая нить истории, точно канет в безвозвратное прошлое еще одно из ее бесконечных звеньев. И вместе с тем еще острее чувствуешь, сколь неразрывно связаны между собой век нынешний и век минувший, сколь едино и непрерывно в своем историческом развитии то, что мы называем духовной культурой народа".

Сноски

* Немного о В. Д. Жиганове. В 1936 г. вышла его книга "Русские в Шанхае". Автор, прошедший гражданскую войну и эмигрантское безвременье, живя сначала в Харбине, а потом в Шанхае, говорил: "То время, в котором мы живем - пройдет. Если не увековечить те успехи и достижения, которых мы, русские в Китае, добились здесь - о нас забудут навсегда. Мы должны написать о том, как мы здесь выжили и многого достигли, это наш долг перед потомками, перед нашими предками и перед нашим Отечеством..." В течение 10 лет Жиганов собирал материалы, фотографии, сведения о жизни русских эмигрантов в Шанхае. Он обивал пороги крупных фирм и частных торговцев в надежде, что когда-нибудь эта книга будет издана... Благодаря труду и энтузиазму этого человека мы знаем сегодня подробности жизни шанхайских эмигрантов 20-30-х годов.

Гудкова З.И.,

краевед, Уфа

ГОРОДСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ С.Т. АКСАКОВА

В честь столетия со дня рождения Сергея Тимофеевича Аксакова Уфимская городская дума решила учредить общественную библиотеку его имени. Аксаковская библиотека начала свою деятельность с сентября 1891 г. Книжный фонд ее пополнялся за счет города и уфимцев-благотворителей. Сначала она размещалась в здании Городской управы на улице Большой Успенской (Коммунистической), 51.

Городская дума 18 июля 1895 года предложила городской управе на той же усадьбе построить 2-х этажное каменное здание с тем, чтобы на верхнем этаже разместить библиотеку.

Еще в конце 1894 года уфимский купец А.С. Манаев пожертвовал лесоматериалы для строительства, но решено было строить каменное здание. В сентябре 1896 года такое здание было построено внутри усадьбы городской управы. Тогда на постройку этого знания было израсходовано 11 860 руб., в том числе из городских средств - 7 719 руб., из пожертвованных А.С. Манаевым - 3 579 руб., инженером Березиным - 50 руб., О.Г. Аксаковой - 200 руб. и другими.

В сентябре же 1896 года библиотека «переехала» на второй этаж. Там же были предусмотрены и квартиры для библиотекекаря М.И. Топорнинои и сторожей Яковлева и Затеева. Первый этаж здания сдавался в арендное содержание под аптечный магазин «Торгового дома Я.Я. Тильтинг и К» и Шапиро под музыкальный магазин « Лира».

До 1895 года никакой регистрации ни читателей, ни количества выданных книг не найдено. С 1895 года по январь 1914 года в библиотеку записались 10 427 абонентов и было выдано им книг для чтения на дом 550 249 томов, а кроме того ежемесячных журналов - 220 796 томов, а всего - 7 711 045 томов.

Книжный инвентарь на 1 января 1914 года состоял из книг, пожерт-вованных разными лицами и приобретенных библиотекой 11 907 названий, 24 738 томов на сумму 29 806 рублей. Отдельной строкой числились книги, пожертвованные в 1903 году Андреем Дмитриевичем Дашковым (3 390 названий, 5 519 томов). В «Каталоге книг, пожертвованных [А.Д.] Дашковым библиотеке», приводится список более двадцати основных разделов с указанием количества и названий. Например, раздел «Богословие» содержит 174 названия, «Законоведение» - 175; «Философия» - 24; «История. Биографии. Воспоминания" - 164 и «Педагогика» - 176; «Военное и морское дело» - 16; « Политические и социальные науки» - 160; «Искусство и художество» - 24; «Врачебные науки» - 71; «Математика. Астрономия. Механика» - 24 названия.

Кроме того, в библиотеке числились журналы, приобретенные библиотекой и пожертвованные Н.К. Блохиным в количестве 3 080 томов.

Библиотека приносила доход около 1 700 рублей в год, а городу содержание ее обходилось в 4 326 рублей в год. Городская дума учредила так называемый «Комитет по управлению городской общественною имени С. Т. Аксакова библиотекою», в состав которого входили: председатель - городской голова А.И. Верникове кий, члены - граф П.П. Толстой, доктор медицины А.И. Подбельский, преподаватель реального училища В.3. Завьялов, член городской думы К.П. Харитоной и председатель уездной земской управы Г.И. Миклошевский.

Осенью 1914 года библиотека «переехала» в недостроенное здание Аксаковского народного дома, где занимала два помещения по улице Центральной (Ленина). После гражданской войны при формировании Центральной научной библиотеки Уфы туда был передан и книжный фонд Аксаковской библиотеки. И ныне в Национальной библиотеке имени Валиди можно встретить книги, например, с отметкой их прежних владельцев Дашковых, и других.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Справочник по Уфимскому городскому общественному управлению на 1914 г. - Уфа, 1914. - С. 11, 34, 84, 67, 138.

2. Отчет Уфимской Городской управы за 1907 г. - Уфа, 1909. -С. 114.

3. Справочник по Уфимскому городскому общественному управлению - на 1915 г. - Уфа, 1915. - С. 168.

4. Каталог книг, пожертвованных |А.Д.] Дашковым библиотеке. - Уфа, 1908. - 94с.

Ерофеев Ю.,

Уфа

"ПРИМЕР УФЫ ЗАСЛУЖИВАЕТ ВСЯКОЙ ПОХВАЛЫ”

О строительстве Аксаковского народного дома*

Колыбель театров Уфы

Дореволюционная Уфа имела одно из лучших в России летнее театральное здание - в саду Видинеева, но много лет не имела хорошего зимнего театра: деревянные здания неоднократно сгорали, а залы Большой Сибирской гостиницы, Общества вспоможения частному служебному труду, дворянского собрания были неудобны как для артистов, так и для зрителей. Город нуждался в зимнем театральном здании. А еще он нуждался в хорошем музейном помещении. Не было в городе и вместительного зала для проведения общественных собраний.

По дерзкому замыслу губернатора А. С. Ключарева строительство одного, но самого большого в Уфе здания могло бы решить все эти культурно-просветительные проблемы. Это здание строилось для народа, на народные деньги, собиравшиеся по всей России, и поэтому оно со дня зарождения проекта было названо Аксаковским народным домом.

Здание еще не было достроено, а в него уже въехали библиотека и кинотеатр, его заполнили ученики. Но главное - на его сцене ставились спектакли русского, башкирского, татарского коллективов. Здесь работали артисты молодежного театра и театра кукол - вначале самодеятельные труппы, а потом и профессиональные. Аксаковский народный дом стал колыбелью нынешних уфимских театров - от старейшего в городе - русского, до театра оперы и балета.

Летом 1909 года многие столичные журналы - московские и петербургские - более или менее подробно рассказали своим читателям о том, как уфимцы отмечали пятидесятилетие со дня смерти писателя-земляка С. Т. Аксакова, и обязательно упоминали при этом о создании в Уфе Аксаковского комитета и его инициативе построить в городе народный дом, писали о сборе пожертвований на строительство.

Через год, летом 1910 года, по крайней мере, два петербургских журнала решили вернуться к этой теме.

"Аксаковский народный дом в Уфе. Кто из наших чита-телей не знаком с "Семейной хроникой" и "Детскими годами Багрова-внука"? Яркие картины прошлой помещичьей жизни и еще более яркие картины богатой и пышной природы Урала с его светлыми реками и поемными (именно так! - авт.) лугами навсегда остаются у нас в памяти по прочтении этих двух книг даже в ранней молодости. И в каждой строчке чувствуется человек, умеющий горячо любить и любящий свой народ и окружающую его природу.

С.Т. Аксаков скончался 30 апреля 1859 года... Родной его город Уфа не остался чужд и глух к его памяти и пожелал почтить ее основанием культурно-просветительного учреждения.

В свое время в Уфе образовался особый комитет по увековечению памяти Аксакова, поставивший своей задачей воздвигнуть в Уфе "Народный дом им. С.Т. Аксакова". На приглашение этого комитета откликнулось очень много сочувствующих лиц, и потекли со всей России пожертвования. И в настоящее время на эти пожертвования уже строится упомянутый Аксаковский народный дом.

Пример Уфы заслуживает всякой похвалы. Редко кто из наших писателей удостаивается такого внимания у себя на родине.

Воспроизведенные на страницах нашего журнала снимки изображают наружные фасады строящегося Аксаковского народного дома. Постройка его идет весьма успешно, и далекая столица Урала в непродолжительное время украсится новым культурным учреждением, напоминающим уфимцам о их знаменитом согражданине" (Нива, 1910, № 25).

Но вначале было Слово, сказанное в Уфимском кафедральном соборе.

В день пятидесятилетнего юбилея со дня смерти Сергея Тимофеевича Аксакова преосвященный Нафанаил, епископ Уфимский и Мензелинский, по приглашению Комитета по постройке Аксаковско-го народного дома в Уфе (а точнее - г-на губернатора, председателя Комитета - авт.) совершил в кафедральном соборе литургию, а по окончании оной - панихиду по юбиляру-писателю.

Слово было сказано ректором семинарии архимандритом Мефодием:

"…Сергей Тимофеевич Аксаков - один из симпатичнейших русских писателей, неотразимо привлекал к себе всех цельностью своей натуры, внутренней красотой и гармонией души.

Пусть же правдивые, юношески свежие, целомудренные, художественные, согретые теплотою чувства рассказы нашего незабвенного земляка-писателя юбиляра Сергея Тимофеевича Аксакова будут любимым чтением, настольной книгой в семьях и школах, городских и сельских..."

После почти получасового выступления архимандрита Мефодия все присутствовавшие в кафедральном соборе во главе с епископом преосвященным Нафанаилом, крестным ходом направились к месту предполагаемой постройки для освящения ее.

"Величественную картину представляла многолюдная процессия, - пишет очевидец. - За духовенством и двумя хорами певчих шел Аксаковский комитет во главе с председателем, уфимским губернатором. Далее - представители дворянства, города, земства, купечества, учащие, ученики и ученицы учебных заведений Уфы, освобожденные в этот день от занятий.

Над местом постройки красиво развевались гирлянды хвои и масса национальных флагов. В центре проектируемого дома возвышался помост для совершения молебствия. Кругом его стояла многотысячная толпа уфимцев, живо интересующихся увековечением памяти своего знаменитого гражданина. Среди присутствующих можно было видеть людей самых разнообразных общественных положений - от представителей бомонда до деревенских жителей из окрестностей Уфы, узнавших заранее о предполагаемом торжестве Наряду с русскими здесь было много и мусульман. С крыш прилагаемых зданий любители и профессионалы фотографы старались увековечить знаменательный момент и залитую народом площадь, на которой, быть может, скоро будет возвышаться гордость Уфы - Аксаковский дом.

Молебствие кончилось. Губернатор всенародно благодарит преосвященного Нафанаила за молитву. Церковная процессия удаляется, на помост поднимается ахун первой соборной мечети Абызгильдин с муллами и совершает здесь краткое мусульманское молитвословие, а затем обращается к присутствующим на торжестве единоплеменникам на татарском языке: "Сегодня, - сказал он, - исполнилось 50 лет со дня смерти известного писателя русского государства Сергея Тимофеевича Аксакова. Это торжественное молебствие православных и магометан было отслужено в ознаменование дня закладки народного дома в честь его имени.

Для чего это громадное здание? Для того, чтобы почтить писателя, посвятившего всю свою жизнь на пользу народа. Писательская деятельность - самая великая служба обществу. Писание - это вечная польза для всего человечества.

Это торжественное собрание свидетельствует о величии труда писателя. Поздравляю такой народ, который умеет чтить своих родных писателей, и особенно приветствую уфимцев с таким торжественным днем.

Великий писатель Аксаков указал народу на те тайные явления жизни, которые не всякий видит - он указал истину. Приветствую трудящихся для построения народного дома, инициаторов, а также граждан всей России и желаю им всякого блага и процветания".

Затем ахун прочел заздравные молитвы за государя, государыню, наследника и весь царствующий дом.

Это была памятная картина, свидетельствующая о полной солидарности в культурном деле между двумя главными народностями, населяющими уфимский край.

Далее говорил губернатор.

Вечером в летнем театре Видинеева состоялся большой литературно-музыкальный вечер, на котором были прочитаны биография писателя и отрывки из его произведений. Хором (а капелла) и оркестром была исполнена кантата в честь Аксакова. Оркестром любителей под управлением местного любителя И. П. Райского (автора кантаты) были исполнены несколько пьес. Между прочим - траурный марш из третьей симфонии Бетховена, две части из симфонии Калинникова и др.

На молебне и на вечере присутствовала внучка писателя Ольга Григорьевна Аксакова.

В этот день Аксаковский комитет получил поздравительные телеграммы от уфимцев - членов Государственной думы, от бывшего уфимско-оренбургского губернатора Барановского, от московского Комитета по делам печати, бывшего цензурного комитета:

"С отрадным чувством вспоминая славную литературную деятельность Аксакова, бывшего цензором и председателем Московского цензурного комитета в 1827-1832 гг., комитет по делам печати в Москве присоединяется к достойному полувековому чествованию памяти дорогого для всей России писателя и радуется, что оправдались собственные слова Аксакова. "Писатель заслуживает общественной благодарности, доставляя сердцу и уму высокое наслаждение, воспламеняя в душе чувства народной гордости и стремления к просвещению".

30 апреля состоялся обмен приветственными телеграммами художника М. В. Нестерова и губернатора А. С. Ключарева Впоследствии художник Нестеров называл 30 апреля датой закладки Аксаковского народного дома. Впрочем, слово "закладка" есть в русском переводе приведенного выше выступления ахуна Абызгильдина. Но состоялось в тот день лишь освящение места под предполагаемое здание.

От освящения места постройки до начала самого строительства - дистанция огромного размера.

Проанализировав проекты архитекторов, победителей конкурса, Аксаковский комитет пришел к неутешительному выводу, что ни один из них не может быть принят.

Более подробно о недостатках премированных Петербургом проектов рассказала газета "Уфимский край":

"Пришлось с сожалением убедиться, что в конкурсе участвовали, по всей вероятности, слабые архитектурные силы и премированные Обществом архитекторов проекты явились только лучшими из всех неудовлетворительных.

И действительно, что представляют из себя эти проекты?

Первая премия. Нарисовав без цоколя несколько казарменного типа зданий с штурвальною, пароходною, между прочим, будкою и нагроможденными крышами, г-н архитектор, вероятно, для особого удобства публики на первое место выделил группу кабинетов "для дам" и "для мужчин". (Это в газете написано по-французски - авт.) Хотя все это Общество архитекторов нашло "не лишенным интереса", но у большинства членов Комитета, не специалистов, такая группа каких-то ящиков, за которые, к сожалению, пришлось заплатить 1500 рублей, вызвала только досадное недоразумение.

А внутренняя распланировка! Магазины без служебных помещений, аудитория почти без света, картинная галерея художника Нестерова выходит на двор. Кстати, представляющий из себя колодезь. Театр без достаточного количества служб. В курительную комнату, ввиду ее тесноты, публику можно было бы пускать только по очереди и пр.

Вторая премия. Трудно себе представить, как можно было такому проекту присуждать премию. В какой мере этот проект отвечает и по своему бомбоньерочно-бутафорскому стилю, и по своему внутреннему содержанию, и, наконец, по стоимости требованиям Комитета?! Несомненно, такая опереточная бутафория стоила бы тысяч 500. Гг. зодчие, очевидно, предусмотрительно пространства, занимаемые крышами, не считали, чтобы не выйти из предельной суммы.

А как небрежно составлен сам рисунок: долго нужно рассматривать, чтобы найти у здания, где передний фасад, где боковой... Впрочем, очень хороши здесь барельефы и колонны со статуями. Очевидно, колонны предназначены для того, чтобы затруднять проезд экипажам и пугать лошадей. Но всего лучше форма длинного четырехугольного театрального зала. Надо полагать, гг. зодчим неизвестно, что означенная форма для театрального зала как в высшей степени неудобная давно заброшена.

Относительно третьего премированного проекта справедливость требует сказать, что это единственный проект, заслуживающий некоторого внимания именно по тщательной выдержанности стиля и по добросовестной отделке фасадов и планов. Нельзя не пожалеть, однако, что автору, г-ну Покровскому, пришла неудачная мысль для решения данной задачи - воспользоваться древнерусским стилем. Для сохранения в целом характера древней эпохи пришлось сделать узкие темные коридоры, совершенно закрытые магазины, крошечные окна, узкие темные лестницы и выходы. Смехотворная по нынешнему времени крыша и т.п. Такой театр для постройки, полагаем, не утвердило бы ни одно строительное отделение. И действительно, мыслим ли театр без достаточного света, без воздуха, а главное - без свободных открытых выходов, ведь это заведомая ловушка. В случае, боже упаси, пожара, большая половина публики сделается жертвой огня.

Вот если бы г-н Покровский познакомил нас со своим талантом, применив к проекту русский стиль позднейшего времени, то, несомненно, преимущество было бы на его стороне и с именем С. Т. Аксакова в народном доме тесно было бы связано его имя.

И вот, потерявши дорогое время, заплативши напрасно три тысячи рублей, Аксаковский комитет приобрел лишь право, при возможности в будущем каких-либо упреков в несовершенстве Аксаковского народного дома, сказать, что им все, в этом отношении от него зависящее, было исполнено.

Но что ни делается, все к лучшему, - как говорил, кажется, Козьма Прутков!

Испытанная неудача заставила внимательнее отнестись к местным, собственным силам, и таковые, воистину воодушевленные и доброю мыслью начинателя, и важностью памятника, посвятив делу все свои силы и способности, в достаточной мере решили трудную за-дачу и вызвали со стороны Комитета лишь упрек в том, что излишняя скромность местных зодчих поставила Комитет в необходимость искать счастье за морем.

По настоятельной просьбе председателя Комитета и по его указанию член Комитета, губернский инженер П. П. Рудавский взял на себя труд составить проект Аксаковского народного дома, и вот этот проект, как удовлетворяющий всем пожеланиям членов Комитета как с внутренней, так и с внешней стороны, единогласно принят Комитетом к исполнению".

Настала пора переходить от слов к делу. Хотя в те годы строительные работы были сезонными, их вели лишь в теплое время года, Комитет твердо решил не откладывать начало работ на весну 1910 года: Аксаковский народный дом было решено построить к 30 апреля 1913 года. С закладкой дома торопились и губернатор, и строительная комиссия, настроенная продуктивно поработать в оставшиеся осенние недели на фундаментах, чтобы с будущей весны начать поднимать стены выше нулевой отметки.

В начале сентября 1909 года стало ясно, что дальше от-кладывать начало строительства невозможно: епископ Нафанаил решил объехать северную часть своей епархии до конца навигации на реке, а без него никакие торжества по закладке Аксаковского народного дома невозможны.

Днем выезда преосвященного Нафанаила из Уфы в Мензелинске было назначено 14 сентября, праздник Воздвижения Животворящего Креста Господня. Проведя в этот день в соборном храме торжественную литургию, Нафанаил по просьбе господина начальника гу-бернии возглавил крестный ход на место строительства Аксаковского дома. Во втором часу дня закончилась праздничная служба, а в пять часов пароход с епископом на борту отчалил от уфимской пристани.

Итак, 14 сентября (27 сентября по новому стилю) 1909 г. было торжественно заложено здание Аксаковского народного дома, нынешнего республиканского театра оперы и балета.

К этому дню Аксаковским комитетом уже было израсходовано более 24 тысяч рублей, впереди, по самым скромным подсчетам, были не менее чем трехсоттысячные расходы, а в банке на счету лежала едва десятая часть требуемого. (Израсходовано 24 274 рубля, в банке - 36 151 рубль.)

Члены Аксаковского комитета были настроены весьма оптимистично: они надеялись на председателя Комитета А. С. Ключарева, а тот был энергичен и целеустремлен.

Фактически строительные работы на площадке начались гораздо раньше ее освящения: 8 июля 1909 г. Ключарев подписал с Рудавским договор о том, что губернский архитектор принимает на себя обязательство сделать детальную разработку будущего здания, но к этому дню подрядчиком Ларионовым уже выполнено земляных работ на 2 969 рублей, ведутся плотничные работы, прокладывается водопровод. В журнале заседаний строительной комиссии записано, что "подготовительные работы начаты 15 июня".

На стройплощадку завозились галька и цемент, подрядчиком Камоцким велись бетонные работы.

Губернатор и его команда

Губернатор А.С. Ключарев не только способствовал строительству Аксаковского дома, но он умножал и трудности.

Идея отметить чем-либо памятным полувековую годовщину со дня смерти писателя зародилась в уфимском обществе робким желанием: не произвести ли рокировку, назвав Аксаковскую улицу Пушкинской, а Пушкинскую - в память о том, что здесь родился Сергей Тимофеевич, - Аксаковской? Или поставить памятник на видном месте. Может быть, школу какую его именем назвать?

Губернатор мыслил более масштабно. Тем более, что у него был за плечами опыт: в Ставрополе и Витебске, где он служил до Уфы, в память потомству остались сооружения, воздвигнутые по его инициативе.

Поэтому на июньском совещании 1908 г. губернатор сказал гласным городской думы и членам Комитета попечительства о народной трезвости: городу нужен зимний театр, на строительство которого понадобится около ста тысяч рублей.

Городская управа в свое время получила страховую сумму за сгоревшее театральное здание и прямо-таки обязана была вложить в новое строительство не менее 24 тысяч рублей. Попечительство о трезвости имеет не меньшую сумму целевых средств, предназначенных на культурно-просветительную работу среди населения. Значит, нужно найти вторую половину суммы, требующейся для строительства театра.

Ни гласные, ни "комитетчики" губернатору не возразили: он прав. А присутствовавший на этом совещании антрепренер П. П. Медведев очень даже приветствовал инициативу Ключарева, но не мог оказать губернатору практической поддержки.

А те, кто мог помочь, бездействовали.

Председатель Аксаковского комитета еще задолго до начала работы, даже до создания самого комитета, знал о финансовых трудностях своих предшественников. Более того, повторились и многие другие перипетии.

Поэтому нужно рассказать о том, что знали в начале прошлого века все уфимцы.

Вступивший в 1873 г. в управление губернией и поселившийся, как и все другие губернаторы, на казенной квартире в губернаторском доме на Губернаторской улице Ипполит Федорович Щербатский ежедневно видел из своих окон пустырь на месте сгоревшего пять лет назад здания городского театра.

Необходимо напомнить, что была в России традиция, по которой супруга губернатора почти автоматически (но с соблюдением формальностей) становилась во главе Дамского попечительского Ко-митета, бравшего на себя благотворительные заботы, вопросы народ-ного просвещения, культурно-просветительной работы и т. п.

Театр, задуманный Е. А. и И. Ф. Щербатскими, не идет в сравнение с тем, который позже решил построить А С. Ключарев: тот обошелся в 23 тысячи рублей вместе с мебелью и декорациями, стоимость Аксаковского дома вообще невозможно подсчитать. Во всяком случае, до революции - полмиллиона, но тогда здание мыслилось двухэтажным, а в двадцатые годы западная его часть стала четырехэтажной,

В 1875 г. чертежник Шергин за три рубля нарисовал Щербатскому план городского театра - и нареканий на планировку, кстати, не было. За разработку планировки Аксаковского дома Комитет заранее запланировал выплату в три тысячи рублей, но сколько пере-делок было потом из-за ошибок, допущенных Рудавским! Хотя ему, конечно, было нелегко: строилось первое в Уфе театральное здание с железобетонными перекрытиями, сооружалось первое многопрофильное здание для нескольких хотя и однородных культурно-просветительных организаций. Водоснабжение, центральное отопление, электричество - все коммуникации нужно было не только подвести к зданию, но сделать еще и внутреннюю разводку, а практического опыта ни у Рудавского, ни у строителей не было. Эти заботы не сравнить с теми, что возникали при строительстве театра в 1876 году. Тогда достаточно было занести в расходную книгу строку: "За очистку сортира артельщику Хугару - три рубля".

Из требуемой к 1875 году суммы на строительство театра шесть тысяч рублей дал Иван Федорович Базилевский. Самого Базилевского губернатор в Уфе не застал, тот давно поселился на Малой Невке в Петербурге, но не отказал Иван Федорович губернаторской просьбе.

Театральное здание вырастало быстро, к осени 1875 года уже до окон стены поднялись, но... заболел губернский предводитель дворянства Валентин Аполлонович Новиков и попросил освободить его от председательствования в комиссии по строительству театра. Уз-нал Щербатский и о своем предстоящем переводе из губернии - кому же передать заботу о театре?

Супруга губернатора официально обратилась в городскую думу, и та 9 декабря 1875 года приняла решение: принять в дар недостроенное здание и непременно его достроить.

После этого уже городской голова обратился за помощью к тому же И. Ф. Базилевскому, и тот в два приема перечислил еще шесть тысяч рублей. А еще князь Белосельский-Белозерский на тысячу рублей железа со своих заводов выделил, гласный губернского земства от Белебеевского уезда Федор Семенович Софронов - 500 рублей, князь Кугушев, гвардии полковник Тевкелев, коллежский асессор Дашков... Словом, в 1876 году уже играла в новом здании заезжая труппа Хотина-Самойлова, а в 1877 году внутренние доделки в зале и на сцене были закончены. Три с половиной десятилетия, прошедшие после строительства театра при Щербатском, изменили общественную жизнь Уфы и губернии. Ушел из жизни Иван Федорович Базилевский, а потом и сын его, тоже меценат, Федор Иванович. Не стало и Валентина Аполлоновича Новикова, который, однако, за год до своей смерти издал в 1879 г. книгу "Сборник материалов по истории уфимского дворянства". Расстался с Уфимской губернией, да и с Россией, князь Белосельский-Белозерский, однако заводы в губернии остались, значит, с этой стороны Ключарев мог рассчитывать на материальную поддержку.

К пассивности гласных городской думы Ключарев был готов и на их поддержку не рассчитывал. Не охладила его и неудачная попытка, предпринятая в год столетия со дня рождения. С Т. Аксакова: приняла дума постановление об установке в Уфе памятника Аксакову, добилась разрешения на сбор средств по всероссийской подписке, но денег не собрала и о своем решении поставить памятник земляку-писателю как бы забыла.

Не знаю, как сформулировал А. С. Ключарев свою позицию по необходимости активного, энергичного постоянного вмешательства в дело строительства театра, но оно близко к пословице "Под лежачий камень вода не течет".

Энергии одного губернатора было явно недостаточно, ему требовалась команда, которую он начал формировать до созыва 30 ноября 1908 года совещания представителей общественности. На этом совещании было принято решение о создании Комитета по увековече-нию памяти С. Т. Аксакова и единогласно избран его председатель - действительный статский советник Александр Степанович Ключарев.

Губернатору требовалась моральная и материальная поддержка всех общественных слоев населения - и он ее получил, введя в состав Комитета авторитетных горожан.

Состав Комитета (фактически - состав команды губернатора) не был однородным, да и не мог быть таковым. Больше того, это даже не был коллектив единомышленников. Хотя каждый из членов Комитета был включен в него по собственному желанию, мотивы их вхождения в Комитет были различны: кто-то хотел Аксакова увековечить, а кто-то и себя показать. И все-таки Ключарев сумел использовать даже недостатки некоторых из них.

Правой рукой любого руководителя теоретически является его заместитель (по дореволюционной терминологии - "товарищ" либо "заступающий место"), а зачем инициативному руководителю инициативный "товарищ"? На эту общественную должность в Комитете был избран князь Александр Александрович Кугушев. Его фамилия почти не встречается в протоколах заседания Комитета, да его и избирали товарищем председателя не для того, чтобы он занимался повседневными вопросами строительства. Едва ли он бывал на стройке, хотя жил по соседству: губернскому предводителю дворянства на период его пребывания в должности полагалась казенная квартира в доме дворянского собрания - ул. Центральная (Ленина), 12, где сейчас институт искусств. Но на зиму стройка замирала, а летом от строительной суеты и беспокойства близлежащих торговых рядов князь уезжал в имение, на природу. Меценат, сын мецената, он входил в состав различных комитетов и попечительств, оказывая помощь то детским приютам, то погорельцам. Его отец в свое время внес 60 рублей на строительство театра - того, который сгорел.

Ключареву нужна была от Кугушева-младшего значительно большая сумма, и он эту материальную поддержку получил: дворянство губернии, возглавляемое князем, входило в состав губернского и уездных земских собраний, городских дум, их слово нередко было решающим при принятии постановлений, - и в адрес Комитета начали поступать пожертвования.

Кроме Кугушева, товарища председателя, а составе Комитета, безусловно, выделялся Петр Флегонтович Коропачинский, много лет возглавлявший губернскую земскую управу и входивший (по должности) в состав очень многих попечительств. В юности Петр Фле-гонтович был активным участником местного Общества любителей пения, музыки и драматического искусства. В годы первой мировой войны у него было более двух десятков общественных должностей, в том числе он был уполномоченным председателя Общественного совещания по продовольственному делу.

Занимая активную позицию в жизни, он и в составе Аксаковского комитета был весьма деятельным. Правда, в середине 1910 года он отказался от предложения Ключарева стать его заместителем по Комитету, но это - от сознания, что полностью отдаться строитель-ству Аксаковского народного дома он не сможет, поскольку основная его должность - председатель губернской земской управы, а вполсилы работать он не был приучен.

Кстати, когда перед отъездом из Уфы А. С. Ключарев, ставший уже симбирским губернатором, бросил с трибуны уфимской городской думы упрек Коропачинскому, что земская управа отказала в выделении просимых им, губернатором, 50 тысяч рублей, крайне необходимых для достройки Аксаковского дома, и в то же время потратила эти деньги на нужды сельских библиотек, Коропачинский ответил с достоинством: "Земства, как уездные, так и губернские, одни из первых откликнулись на призыв Комитета - 35 тысяч, пожертвованные ими, ярко свидетельствует об этом", но земство "не нашло возможным еще раз обложить своих плательщиков налогом для учреждения, правом на которое будет пользоваться городское население. Что касается пожертвования пятидесяти тысяч на культурно-просветительные цели, то необходимо помнить, что на обязанности земства лежит забота о просвещении темной массы народной в селах Уфимской губернии".

Итак, две губернские общественные организации - дворянство и земство - были представлены в Комитете своими руководителями. Но не было у Ключарева третьей опоры, не сложились у него отношения с уфимской городской думой, хотя именно для Уфы, для ее жителей строился Аксаковский народный дом. Об этой взаимной неприязни газета "Уфимский край" рассказала уже в сентябре 1909 года: "Нам неприятно вспоминать, что июньское совещание (1908 г.- авт.) не имело никаких результатов, и что в этом были виноваты бывшие на совещании представители городского управления, которые отнеслись к проекту несочувственно". И еще, в той же статье: "Уфимская городская дума после долгих разговоров и препирательств, доставивших немалое огорчение энергичному председателю, в конце концов уступила Комитету под постройку просимый земельный участок и театральный капитал".

В декабре 1908 г. дума избрала комиссию по уточнению юридических прав Аксаковского комитета, а в феврале 1909 г. направила в состав Комитета десять человек из гласных думы, среди них был присяжный поверенный Павел Михайлович Сокуров.

Сокуров считал, что "театр представляет из себя предприятие безусловно бездоходное. Не могу не сказать, продолжал он, что театры представляют и своего рода роскошь, а роскошь возможна при избытке средств. Ничего этого у нас нет. Наш бюджет такой, что в течение целого ряда лет расход превышает доход, а потому новый большой долг явится совсем не по средствам".

Резко отрицательным было его отношение к Аксаковскому комитету, о чем он поведал на заседании думы 16 декабря 1908 г.:

"Мне как юристу образованный Комитет по увековечению памяти Аксакова представляется таким установлением, с которым невозможно войти в юридическое соглашение. Комитет, не имея особого устава, не может представлять из себя юридической стороны, с которой мы могли бы вступить в известные правовые отношения. А раз это так, то кому же мы дадим место (т.е. участок земли под постройку театра - авт.) и за кем его закрепим?"

Остальные гласные городской думы, рекомендованные в 1909 году в состав Аксаковского комитета, заметного следа в его деятельности не оставили, хотя в принципе это были деловые люди. Прямой заинтересованности в строительстве Аксаковского народного дома у них не было, но, во всяком случае, они не мешали Ключареву в его деятельности, а их авторитет в думе, в купеческой среде в любой момент мог стать полезным для Аксаковского комитета. (И наоборот: почти повседневное общение в Комитете с губернатором, с князем, с председателем губернской земской управы, с полицмейстером способствовало росту их авторитета в купеческой среде).

Но если Кугушев и Сокуров не занимались делами на строительстве Аксаковского народного дома, а Коропачинский мог уделять внимание стройке лишь время от времени, то кто же были действительные помощники губернатора?

8 мая 1910 года на заседании строительной комиссии была образована "особая постоянная строительная подкомиссия": Г. Г. Бухартовский, А. К. Жданов, П. И. Костерин, А. П. Лобунченко и В. Н. Чаплиц. Права и обязанности этой подкомиссии "должны заключаться в следующем:

По возможности чаще присутствовать при работах и следить за ходом постройки, оказывая содействие и помощь строителю здания...".

Генрих Генрихович Бухартовский едва ли обладал большими познаниями в строительном деле. Но ему не привыкать входить а различные комиссии и правления: он член общества спасения на водах и член совета по выработке устава губернского музея, член правления пожарного общества.

Осенью 1905 года после царского манифеста забастовали рабочие, остановились поезда, и солдаты из эшелонов, возвращавшиеся с японской войны, заполнили уфимские улицы. Полицейские не смогли предотвратить драки и разгрома магазинов. Тогда были убитые и раненые из числа горожан, Бухартовский едва усидел в кресле полицмейстера. Теперь активным трудом восстанавливал он свой авторитет, но председательствованием в совете служебного собаководства не выслужишься, иное дело - выполняя личные задания губернатора при строительстве Аксаковского дома.

В 1910 году титулярный советник (штабс-капитан) Бухартовский стал надворным советником (подполковником) - вроде бы немилость отступила. Но в 1911 году губернатор Ключарев покинул Уфу, а в 1912 году в городе был уже другой полицмейстер, Бухартов-ский остался только членом правления пожарного общества.

Несколько необычным было положение в Уфе Алексея Петровича Лобунченко. Управляющий канцелярией губернатора, он был "откомандирован Министерством внутренних дел в распоряжение уфимского губернатора", т.е. с одной стороны, находясь в Уфе, он выполнял распоряжения Ключарева, помогал ему, но с другой стороны, он продолжал быть откомандированным министерством, - следовательно, губернатор не мог ни уволить его, ни переместить.

Лобунченко старался внедриться в жизнь уфимского общества: он - секретарь губернского статистического комитета, член правления Общества Красного Креста и даже председатель правления Аксаковского кружка охотников-уфимцев. Как и Бухартовский, он был отмечен за активность повышением в звании: приехал коллежским асессором (капитаном), в Уфе стал надворным советником.

За несколько дней до своего отъезда из Уфы А. С. Ключарев отпустил Лобунченко в шестинедельный отпуск, после которого в разделе "Хроника" газета "Уфимский край" поместила краткое сообщение, что А. П. Лобунченко откомандирован министерством внутренних дел в распоряжение симбирского губернатора. "Черный человек в костюме сером" продолжал то ли помогать Ключареву, то ли надзирать за ним.

Но кто же руководил строительными работами на строительстве Аксаковского народного дома?

На общественных началах Владимир Николаевич Чаплиц, по должности архитектор Оренбургского учебного округа (управление округа находилось в Уфе - авт.), и Александр Константинович Жданов, инженер путей сообщения, начальник уфимского участка службы пути Самаро-Златоустовской железной дороги.

Нельзя утверждать, что именно Жданов причастен к принятому управлением железной дороги решению перевозить мрамор и гранит для Аксаковского дома по льготному тарифу, но такое решение действительно было. Жданов выезжал в Сыростан, осматривал разработку гранита, привозил его образцы - мелкозернистого и крупнозернистого, - чтобы строительная комиссия выбрала наиболее подходящий для облицовки здания.

Чаплиц неоднократно подключался к проведению различных экспертиз, с его объективным мнением соглашались не только представители конкурирующих друг с другом фирм, он не боялся возражать даже Ключареву, своеобразно трактовавшему, например, приоритет будущих посетителей бильярдной в Аксаковском доме перед зрителями, пришедшими на спектакль.

Все вышеназванные члены Аксаковского комитета и строительной комиссии трудились пусть и не бескорыстно (кто - ради славы, кто - во искупление былых грехов, либо ради будущей карьеры), но все - бесплатно. Особняком стоят лишь П.П. Рудавский и К. А. Гуськов - архитектор и главный строитель.

Рудавский, скорее всего, внутренне был не готов к такой масштабной стройке. Он работал скромным губернским инженером строительного отдела. Очевидно, нуждался в средствах, поскольку в 1906 году не менее десяти раз давал объявление "Уфимских губернских ведомостях", что "принимает на себя составление всевозможного рода проектов, смет, а также технический надзор за производством работ и устройство центрального отопления". Заказов он, вероятно, не имел, иначе не повторял бы настойчиво свое объявление в газете. И вдруг - громаднейший заказ на проект крупнейшего театрального здания на Урале. Говоря по-театральному, "не было ни гроша, да вдруг алтын". За детальную проработку чертежей Аксаковского народного дома он должен был получить три тысячи рублей. Комитет положенные авансы выдавал ему в срок, он же сдавал чертежи не только с опозданием, но и низкого качества, плохой проработки.

Константин Александрович Гуськов переехал в Уфу из Пензы в 1907 году. Там он был архитектором, привез хорошие отзывы о своей работе. В Уфе он стал городским архитектором и продолжал состоять в этой должности, став главным строителем Аксаковского народного дома. Эта стройка требовала его ежедневного присутствия, отнимала уйму времени. Неизвестно, почему Гуськов продолжал быть совместителем, - ведь промелькнула в одном из отчетов строка, что ему по окончании строительства Аксаковского дома полагались девять тысяч рублей (это приблизительно в четыре раза выше годового оклада городского учителя, имеющего четвертьвековой стаж - авт.].

Но факт, что Гуськов продолжал быть городским архитектором, и факт, что за совместительство он, в конце концов, был уволен. Об этом поучительном примере сказал в думе 30 апреля 1913 г. гласный Бехтерев, когда обсуждался вопрос, могут ли лица, состоящие на городской службе, занимать какие-либо частные должности.

"Наш бывший архитектор, строитель Аксаковского дома г-н Гуськов увлекся частными постройками, вследствие чего у нас получился громаднейший недочет в школьных зданиях, на что мы перерасходовали до 35 тысяч рублей, получив негодные здания. Мы могли бы на эти деньги замостить Большую Казанскую (Октябрьской революции) улицу. Благодаря этому мы потеряли талантливого архитектора, что доказал г-н Гуськов постройкой дома Зайкова". Мало было Гуськову совместительства, он еще и подхалтуривал!

"Постройка идет весьма успешно"

24 августа 1909 г. Рудавскому было указано, что он затягивает со сдачей детальной проработки здания,- и тот немедленно требуемые чертежи сдал. Но уже 27 августа ему сделали первое замечание: увеличить высоту потолков фойе третьего яруса и сделать ложи бенуара сквозными. В дальнейшем подобных замечаний и указаний на допущенные Рудавским ошибки было несчетно, но на какой стройке их не бывает и в наши дни?

Наиболее принципиальным было решение строительной комиссии, принятое на заседании 18 февраля 1910 г., когда после тщательного и всестороннего обсуждения было решено все перекрытия в здании делать железобетонными.

Для Уфы это был новый, неведомый еще способ перекрытия, автор проекта Рудавский не скрывал, что мало знаком с ним. Когда представитель фирмы "Шпис и Прен" инженер-строитель В. А. Леви "просил дать ему задания для размещения балок, удовлетворяющие требованиям архитектурной разработки, то Рудавский возразил, что архитектурные требования могут и не соответствовать конструктивным требованиям железобетона и предлагать к исполнению требования архитектуры в ущерб экономичности он считает неудобным. Тогда же постановили "принимая во внимание, что впоследствии может понадобиться для улучшения акустических условий зала подшивать потолок деревом - отказаться от кессонного потолка, сделать его гладким и размещение железобетонных балок требовать только удовлетворяющее наибольшей конструктивности и дешевизне".

Привычней для Уфы была укладка перекрытий по железным балкам, тем более, что железо любой конфигурации и размеров здесь же, под рукой. Князь Константин Эсперович Белосельский-Белозерский готов в любое время поставить со своих заводов в Усть-Катаве на стройку семь тысяч пудов рельсов.

При некоторых разногласиях среди членов Аксаковского комитета доводы за старый, привычный метод перекрытия были убедительными, например, с экономической точки зрения, когда и половины нужной суммы на строительство еще не собрано. Но были преимущества и у нового способа: пусть железобетонные перекрытия обойдутся подороже, зато будет получена ровная поверхность под будущие полы, которые можно одинаково просто сделать асфальтовыми, покрыть линолеумом или паркетом.

Из Уфы по России разошлись приглашения фирмам, специализирующимся на железобетонных работах, принять участие в конкурсе на участие в строительстве Аксаковского народного дома.

Первой откликнулась фирма "Шпис и Прен". С мая 1910 г. ее представитель, инженер Ф. Ф. Троссет, начал вести со строительной комиссией Аксаковского комитета предварительные, но весьма энергичные переговоры, поскольку речь шла о подряде на многие тысячи рублей.

С первых весенних дней 1910 г. на строительстве народного дома начались интенсивные работы.

8 мае же строитель здания К.А. Гуськов буквально на каждом заседании строительной комиссии начал докладывать о необходимости дополнительных непредвиденных расходов. Восьмого мая он доказал, что на стройке нужен второй десятник по каменным работам: кладка ведется по всему периметру здания. Он заявил, что, собственно, уже пригласил на эту должность Опалева за 50 рублей в месяц. Строительная комиссия одобрила действия Гуськова, решив просить у Комитета ассигновать 250 рублей на зарплату Опалеву с 1 мая по 30 сентября.

21 мая Гуськов докладывает комиссии о требованиях подрядчика Ларионова доплатить ему за перетеску юрюзанского камня. Что характерно для Ларионовых и других уфимских подрядчиков: требуя оплаты труда, торгуясь за каждую копейку, они не поступались высоким качеством исполнения, не соблазнялись погоней за количеством.

В начале июня выяснилось, что фирма "Картинг" выполнила разметку каналов отопления и вентиляции и потому отзывает своего десятника, но Гуськов настаивает: присутствие десятника, консультации с ним при ведении кирпичной кладки избавят от необходимости ломать готовые стены, прорубать в них отверстия отопления и вентиляции. Вновь Комитет вынужден платить специалисту три месяца по сто пятьдесят рублей.

Тем временем строительные работы идут полным ходом. На площадку доставлены 550, потом еще 400 бочек цемента. Строительная комиссия признала удовлетворительным качество кирпича, 145 тысяч которого поставлены Ларионовым и 200 тысяч - тюремным за-водом. Полтораста каменщиков работали в разгар лета на кладке стен.

Ходом строительства Аксаковского народного дома интересуются не только уфимцы. На 39-м заседании строительной комиссии была "заслушана телеграмма графа Сюзора от 7-го сего мая с просьбой сообщить, в каком положении находится постройка народного дома им. Аксакова: выведен ли фундамент и стены. Постановили ответить Сюзору, что "фундамент, подвальный этаж окончены, приступлено к кладке стен".

"В Аксаковском народном доме заканчивается кладкою средний этаж. Для кладки верхнего этажа остается достаточно времени, если, конечно, не изменит благоприятная погода, тем более, что самое трудное, самая сложная фундаментальная работа, как то: земляная, прогонка бетонных стен, кропотливая подготовка цоколя и пр. пройдено. При таких условиях можно надеяться, что здание будет закрыто осенью", - писала в августе 1910 г. уфимская газета.

Действительность оказалась иной: самое трудное было впереди. Из северной столицы грянул гром.

Однако сначала нужно рассказать об участии в строительстве народного дома фирмы "Шпис и Прен" и других. Восьмого мая 1910 г. инженер Ф. Ф. Троссет впервые назвал суммы, запрашиваемые фирмой "Шпис и Прен" за устройство железобетонных перекрытий в народном доме. Общая сумма расходов на устройство плоских межэтажных перекрытий определена была в 56 737 рублей и 35 копеек. Дополнительная смета в 17 664 рубля была составлена фирмой на перекрытие зрительного зала, фойе и ярусов.

Ф.Ф. Троссета, как говорится, "занесло", и он заявил, что фирма готова выполнить железобетонные столбы в зрительном зале, заменив ими часть кирпичных стен, предусмотренных проектом. Тут уже не выдержал П.П. Рудавский: нельзя одновременно заниматься и кирпичной кладкой, и железобетонными столбами, это может вызвать неравномерную осадку стен зала.

Поскольку фирма запросила четвертую часть всех сумм, отведенных на постройку народного дома, строительная комиссия поручила тут же созданной технической комиссии проверить правильность представленных расчетов. Уже на следующем заседании после-довало уточнение; фирма готова за 59 600 рублей не только выполнить плоские железобетонные перекрытия, но еще и устройство железобетонных столбов в подвальном этаже.

Члены строительной комиссии предложили при рассмотрении вопроса о целесообразности заключения договора с фирмой "Шпис и Прен": неплохо бы сравнить расходные сметы нескольких фирм, специализирующихся на железобетонных работах. Строитель здания Гуськов в растерянности отвечал, что никто другой не отозвался на приглашение Аксаковского комитета принять участие в конкурсе на получение подряда.

Но как по волшебству на следующее заседание строительной комиссии явился представитель фирмы "Эберлинг и К°" ин-женер И. Ф. Рикси. От немедленного участия в соревновательных торгах с фирмой "Шпис и Прен" Рикси уклонился, заявив, что, не имея проекта строительства, фирма не может составить смету, он просит отложить вопрос хотя бы на десять дней, до июня. Комиссия согласилась на недельную отсрочку.

Сметы, составленные фирмами, передали на рассмотрение уфимским инженерам В. Н. Чаплицу и С. С. Плудермахеру. И вновь собралась комиссия, чтобы заслушать и сравнить сметы на произведение работ конкурирующими фирмами "Шпис и Прен" и "Эбер-линг и Ка". Немедленно выяснилось, что при одинаковых технических условиях цены фирмы "Эберлинг и К"" на четверть выше, чем у фирмы "Шпис и Прен" (110 тысяч рублей против 83 тысяч). Был объявлен пе-рерыв до вечера, и первой же фразой председатель вечером объявил, что инженер Рикси уже успел уехать из Уфы. Так "Шпис и Прен" оказалась вне конкуренции, и 25 июля 1910 года Аксаковский комитет заключил с ней контракт.

Несмотря на подробно расписанные в договоре технические условия, которые фирма "Шпис и Прен" обязалась соблюдать при ведении работ, строительная комиссия и члены Аксаковского комитета проверяли качество произведенных фирмой работ, нередко делая замечания и требуя исправления и переделки. Так, 25 августа 1910 г. на заседании строительной комиссии было "обращено внимание на небрежное исполнение арматуры железобетонных перекрытий, которые при бетонировании слипаются и занимают несоответствующее положение. Ввиду вышеизложенного, постановлено: поручить строителю Гуськову выдать фирме "Шпис и Прен" наряд о недопустимости подобного рода исполнения железной арматуры и тут же указать, что галька в бетоне встречается слишком крупной по размерам, недопустимая при железобетонных работах".

Уфимцам дорого обошлось внимание, проявленное к стройке столичными журналами, и публикация с рисунками фасадов здания: "Общество архитекторов-художников, ознакомившись с помещенными в некоторых журналах фасадами Аксаковского народного дома и усматривая, что они разных стилей, в заседании своем 6 мая эти фасады рассмотрело и в бумаге на имя г-на уфимского губернатора от 17 мая за № 492 сообщило, что "впервые встречается в архитектурном проекте такое по меньшей мере странное антихудожественное сочетание.

Всякое здание должно составлять одно целое, имеющее определенный характер, выражающийся в известных формах, определенного стиля. Придавать каждому фасаду здания, выходящего на две улицы и площадь, разный, резко отличающийся друг от друга характер - с художественной стороны ничем не оправдывается и должно вызвать самую резкую критику и справедливые нарекания.

Всюду в видах благоустройства и красоты города стремятся к тому, чтобы не только здания, но и целые площади были архитектурно разработаны в одном характере.

О сих соображениях и имея в виду, что проект Аксаковского дома не был на рассмотрении Академии художеств согласно п. 9 §5 высочайше утвержденною Устава императорской академии художеств, а также не был представлен и в техническо-строительный комитет министерства внутренних дел - общество архитекторов просило г-на губернатора во избежание справедливых нареканий в несоблюдении точно определенных требований и устава академии художеств препроводить упомянутый проект в академию художеств.

В то же время общество архитекторов обратилось с ходатайством в академию художеств и министерство внутренних дел о временной остановке работ на Аксаковском доме, по крайней мере, в лицевых частях здания, которые обращены на улицы и площадь, впредь до приведения проекта в удовлетворительный с художественной стороны вид".

Прислал в Уфу письмо и товарищ министра внутренних дел (т.е. заместитель министра - авт.) сенатор Крыжановский. В официальном обращении № 16305 от 10 июня 1910 г. он сообщает уфимскому губернатору, что "президент императорской академии художеств, ее императорское высочество великая княгиня Мария Павловна ввиду непредставления проекта Аксаковского народного дома в академию художеств, вопреки циркуляру министерства внутренних дел от 30 июня 1909 г. за № 24, просит принять меры к приостановлению работ по сооружению этого здания и сообщить незамедлительно проект его в академию для утверждения его в установленном порядке".

Со своей стороны сенатор Крыжановский просил губернатора "сделать надлежащее по сему предмету распоряжение, сообщив о причинах невыполнения вышеуказанного циркуляра министерства".

Но если губернатор Ключарев мог игнорировать письмо рассерженных архитекторов, то он не мог пренебречь письмом Крыжановского (губернаторы "проходили" по министерству внутренних дел; имея то же название, что и нынешнее министерство, оно выполняло совсем иные функции - авт.), и уфимцы вынуждены были командиро-вать члена Аксаковского комитета инженера Рудавского "как для рассмотрения проекта в академии художеств и техническо-строительном комитете, так и для личного объяснения в этих учреждениях и возможно скорого устранения всех встреченных в этом деле затруднений".

Выдали г-ну Рудавскому на путевое довольствие из сумм Комитета двести рублей,- но с того дня непредвиденные расходы начали исчисляться даже не тысячами, а десятками тысяч рублей. Вмешательство петербуржцев в уфимскую стройку оказалось роковым.

Едва ли от Рудавского в Петербурге ждали объяснений, скорее - послушания и заверений в исполнении. По возвращении из Петербурга Рудавский 12 августа 1910 г. доложил о результатах поездки, и комитет постановил:

1. Театр строящегося народного дома по указанию техническо-строительного комитета сделать в четыре яруса

2. Мавританский стиль фасада по Пушкинской улице заменить стилем ренессанс по представленному инженером Рудавским проекту.

3. Вопрос о внутренней отделке здания оставить открытым.

Давно ли уфимские газеты чуть не ежедневно помещали списки пожертвователей на строительство Аксаковского народного дома. Как правило, невелики были суммы - от одной копейки до двугривенного, редко - до рубля. На страницах газет помещались жалобы от горожан, что прекращен свободный доступ любопытствующих на стройплощадку. "За разъяснением данного вопроса мы обратились к строителям, причем выяснилось, что воспрещение действительно существует, но последовало оно не по каким другим соображениям, как только исключительно с целью охранения публики от несчастных случайностей, а строителей - от последствий таких случаев. Постройка поднялась уже на весьма значительную высоту, окружена она во множестве лесами, на каждом шагу для неосторожного посетителя - возможность оступиться, потерять равновесие и упасть с многосаженной высоты, разбившись насмерть. Вот единственная причина воспрещения, иначе пришлось бы нанимать людей только для охранения публики. Вообще же строители всегда к услугам интересующихся постройкой народного дома - в пределах, конечно, свободного времени и возможности. Они всегда готовы познакомить всех и каждого с исходом работ и с деталями сооружения".

До 1 июня 1910 г. на текущий счет № 661 Уфимском городском банке поступило 159 562 рубля 46 копеек. Вот список организаций и сумм ожидаемых от них поступлений:

"Предстоят к поступлению согласно постановлениям:

Уфимской городской думы - 18 109 рублей 13 копеек;

Уфимского купеческого общества - 3 000 рублей;

По подписному листу № 1 - 19 550 рублей;

По подписному листу № 7042 - 990 рублей;

Бирского уездного земства - 3 333 рубля;

Стерлитамакского уездного земства - 1 000 рублей;

Мензелинского уездного земства - 2 000 рублей;

Князя Константина Есперовича Белосельского-Белозерского - 7 тысяч пудов рельс, 5 250 рублей;

Обер-егермейстера Николая Петровича Балашееэ - 2 тысячи пудов кровельного железа - 5 000 рублей;

Андрея Митрофановича Паршина -25 тысяч шт. кирпича - 450 рублей;

Уфимского городского общественного банка - 3 715 рублей 29 к.;

Уфимского общества взаимного кредита - 2 000 рублей;

Мензелинской городской думы - 500 рублей;

По подписному листу № 101 - 300 рублей;

По подписному листу № 7065 - 500 рублей;

Одесской городской думы - 200 рублей.

На 15 июля 1910 г. поступило наличными 160 041 рубль 81 к.

Председатель Комитета А. Ключарев, казначей А. Блохин".

На 15 ноября 1910 г. в общей сложности Аксаковскому комите-ту из различных источников было перечислено чуть более 174 тысяч рублей.

В первых числах ноября газеты поместили информацию: "Анной Дмитриевной Видинеевой, Сергеем Васильевичем Видинеевым и прочими наследниками В. И. Видинеева в дополнение к пожертвованиям на сооружение Аксаковского народного дома 1500 рублей пожертвовано еще 3 500 рублей, затем Павлом Ивановичем Костериным на тот же предмет пожертвована 1 тысяча рублей. Аксаковский комитет приносит глубокую благодарность жертвователям".

Кстати, здесь же информация, что "Ростовская городская дума на сооружение Аксаковского народного дома ассигновала 100 рублей".

В июле 1910 года в петербургском журнале прошла информация, что "покрыть здание, так сказать, увенчать его, изъявил готовность Михаил Александрович Бутлеров, сын известного ученого - профессора Бутлерова, к которому по духовному завещанию перешло крупное имение в Уфимской губернии".

К весне 1911 г. члены Аксаковского комитета усилили активность по сбору обещанных денег и материалов. В результате к 15 апреля были получены железо, кирпич, рельсы, - всего стройматериалов на 10700 рублей, так что с начала сбора пожертвований, с весны 1909 года, на банковский счет поступило 216994 рубля.

Полностью отстранилась от постройки Аксаковского народного дома уфимская городская дума. Она не только не выделила ни одной копейки и затянула с отдачей полученных ею "страховых" денег, но еще предпринимала попытку получить некоторую сумму из пожертвованных на строительство дома денег, чтобы от своего имени установить в городе памятник Аксакову

На одном из заседаний строительной комиссии губернатор А. С. Ключарев предложил избрать заместителя председателя, т.к. он сам должен на три недели выехать из Уфы. П. Ф. Коропачинский, которого Ключарев рекомендовал своим заместителем, от этой чести отказался, сославшись на нездоровье, и заместителем председателя был избран П. И. Костерин.

В декабре 1910 г. исполнилось 5 лет пребывания А.С. Ключарева на посту губернатора, и "Уфимский край" посвятил этой дате полторы страницы, дав подробный анализ его деятельности, в том числе рассказал о его трудах по благоустройству Уфы: "Город Уфа не обижен заботами губернатора. За последние годы Уфа покрылась асфальтовыми тротуарами, устроенными именно благодаря г-ну губернатору. На глазах у всех в городе строится величественное архитектурное здание - Аксаковский народный дом - рассадник культуры и просвещения местного края. Начатое без копейки денег, оно уже сейчас обеспечено внушительным фондом, собранным исключительно заботами губернатора. Инициатива, проект, план, изыскание средств, постановка и течение работ по постройке, наблюдение за постройкой - все это принадлежит по праву г-ну начальнику губернии, его горячим заботам, его необыкновенной энергии и предприимчивости...".

Еще через несколько месяцев А. С. Ключарев был переведен губернатором в Симбирск. Там он вскоре получил тайного советника, приравнивавшегося к генерал-лейтенанту. О своем предстоящем отъезде Ключарев объявил членам Аксаковского комитета 25 февраля 1911 года. Через день об "именном высочайшем указе", которым Ключареву "всемилостивейше повелено быть губернатором Симбирским", сообщила газета "Уфимский край".

Стало понятно, почему губернские дворянство и земство, так активно поддерживавшие Ключарева в начале строительства Аксаковского дома в 1909 году, теперь так же дружно отказали ему в поддержке: они заранее узнали об отъезде Ключарева из Уфы. Помогать "бывшему" дворяне не захотели. Может быть, потому, что уже стало известно: будущий губернатор П. П. Башилов встать во главе Аксаковского комитета не пожелал.

Ключарев понимал: после его отъезда дело будет про-должено (и завершено) лишь в случае, если изменят свое отношение к стройке гласные городской думы. Очевидно, не без подсказки Ключарева газета "Уфимский край" 13 января 1911 г. повторила уже сказанное ранее о том, каким замечательным человеком был С.Т. Аксаков, о том, как грандиозен и великолепен замысел строительства народного дома, как много в нем будет великолепных помещений и сколько различных культурно-просветительных организаций разместятся под одной крышей.

Цель данной газетной публикации ясна, пробудить у горожан несколько угасший интерес к народной стройке, доказать населению, что еще не все резервы задействованы: "Теперь же, когда бесспорно самая трудная, сложная черновая работа закончена и самое здание выведено вчерне более, чем наполовину, несомненно, имеют полное основание надежды Аксаковского комитета на то, что общее сочувствие, а с ним и приток пожертвований не ослабеют, и что надежды Комитета на то, что в течение строительного периода общая сумма пожертвований достигнет 350 тысяч рублей, весьма вероятна".

Была отпечатана брошюра "Аксаковский народный дом в Уфе" - довольно странное издание, не имеющее ни имени автора-составителя, ни выходных данных, кроме уточнения, что цена брошюры - один рубль и что все эти рубли будут вложены в дело окончания строительства. Текст брошюры пропагандистско-хвалебный: какое это будет отличное здание, как много доброго и полезного получат уфимцы, - словом, взяты фрагменты из газетных публикаций, финансовых отчетов Комитета и стенографических записей его заседаний. На групповых фотографиях - члены Аксаковского комитета и отдельно члены строительной комиссии. Это - и благодарная память о тех, кто подарил горожанам красивейшее и нужнейшее для города здание, и некоторый намек-предостережение: ведь здание еще не достроено, так вот, уважаемые покупатели брошюры, всматривайтесь в эти лица, запоминайте: они ответственны за благополучное завершение строительства.

Шестого апреля 1911 г. состоялось заключительное заседание Аксаковского комитета под председательством А. С. Ключарева. "Из присутствовавших на заседании большинство были городские общественные деятели. Уфимская городская управа была в полном составе, было много городских гласных. Все заседание Комитета было посвящено обсуждению вопроса о передаче дела возведения Аксаковского народного дома Уфимскому городскому общественному управлению".

Ключарев убедил собравшихся, что пожертвованных стройматериалов и денег, уже собранных и подлежащих поступлению по подписным листам, вполне достаточно, чтобы закончить кладку всего дома, покрыть его крышей, устроить паровое отопление. Доводы Ключарева были настолько убедительны, что он был избран почетным председателем Комитета.

13 апреля состоялось экстренное заседание уфимской городской думы по вопросу принятия в собственность города Аксаковского народного дома - в истории его строительства начинался новый период. 16 апреля городская управа в помещении дворянского собрания дала прощальный обед Александру Степановичу и его супруге Софье Александровне.

Не прошло и недели, как из Симбирска пришло сообщение: "Тушением большого пожара в здании Симбирского городского театра лично руководил только что прибывший из Уфы губернатор А. С. Ключарев". Судьба накрепко связала Александра Степановича с миром театра.

"Беспримерный в русской истории подарок"

Корреспондент газеты "Уфимский край" в июне 1911 г. писал: "На постройке Аксаковского народного дома окончен кладкой второй этаж. Приступлено к кладке последнего (третьего) этажа. Работы ведутся только до помещений краевого музея. Возведение кладки в этой части здания не ведется. Тем не менее и при таких условиях здание становится очень внушительным".

Но чем лучше складывались дела на стройке, чем больше средств вкладывалось в сооружение здания, тем меньше их оставалось на счету в банке. После окончания строительного сезона 1911 г. городская управа убедилась, что в следующем сезоне она не сможет плодотворно продолжить работы на Аксаковском доме, если не будет предпринята решительная мера, о которой им говорил Ключарев: недостроенное здание можно заложить в банке, взяв под него ссуду. Разумеется, с последующей выплатой не только ссуды, но и процентов, - а это уже ведет к дополнительным хлопотам, которые очень не по душе гласным думы. Но им пришлось выслушать на своем заседании "Протокол комиссии по заведованию, совместно с управой, делом постройки Аксаковского народного дома".

18 декабря 1911 г. г-н Гуськов, в частности, доложил комиссии следующее: "Согласно приемного акта от 16 апреля с.г. с Аксаковского комитета получено городом 47 920 рублей 74 копейки и 3 200 рублей процентными бумагами. С момента передачи по 17 декабря с.г. включительно получено пожертвований 28 675 рублей 81 копейка, в том числе и за аренду зрительного зала, фойе, коридора и т. д. в Аксаковском доме от торгового дома "Братья Каримовы" 1 500 рублей. Следовательно, за строительный сезон 1911 г. город располагал всего суммой 76 601 рубль 52 копейки, из которых на постройку дома и содержание служащих израсходовано 74 120 рублей 12 копеек. Таким образом, на счету в городском общественном банке числятся в настоящее время 2 481 рубль 40 копеек, не считая процентных бумаг.

Комиссия высказывается за залог в Нижегородско-Самарском земельном банке строящегося Аксаковского народного дома за 200 тысяч рублей на 38 лет и 4 месяца из 6,5% в год с погашением долга".

Благосклонно отнеслось к строительству Аксаковского дома министерство внутренних дел; достаточно было Уфе обратиться в министерство, заем был разрешен. Правда, с условием, чтобы материалы на строительство были отечественного происхождения. Еще одно условие; деньги, полученные по займу для театра, город не имеет права расходовать на другие цели. Так же легко был разрешен Петербургом вопрос о легализации отвода общественной земли под место строительства Аксаковского дома. Вот уже и нотариус заявляет, что нет препятствий для получения банковского займа, и банковские работники готовы выдать ссуду, тем не менее, дума умудрилась "проговорить" чуть не весь строительный сезон 1913 года.

Но почему не было слышно тех, кто в 1908 и 1909 гг. вместе с Ключаревым были инициаторами проведения Аксаковского юбилея и возведения Аксаковского народного дома?

Иных уж нет, а те далече...

Вслед за Ключаревым отбыли из Уфы Рудавский и Лобунченко. Перестал быть полицмейстером Бухартовский, он остался лишь членом правления пожарного общества, т.е. былое влияние на общегородские события он утратил. С 1912 г. перестал быть городским архитектором и неизвестно, остался ли в Уфе! К. А Гуськов. Умер П. И. Костерин. Отбыл в Архангельск епископ Нафанаил, епископом Акмолинским и викарием Омским был назначен архимандрит Мефодий.

В сентябре 1913 года строительная комиссия вновь вступила в переговоры с фирмой "Шпис и Прен" с тем, чтобы к марту 1914 г. были, наконец, закончены железобетонные работы. Однако фирма напомнила, что ей не уплачено 26 088 рублей 39 к. за уже проведенные работы. Затянулись переговоры и с фирмой "Картинг" по устройству в здании центрального отопления.

Даже при отсутствии средств комиссия все-таки сумела выполнить многие доделочные работы. Но опять-таки возникли трудности из-за отсутствия детальной проработки отдельных помещений здания. Более того, фактически произведенные в прошлые годы частичные изменения не были отражены в чертежах, и теперь строители столкнулись с тем, что фактические размеры элементов здания не соответствовали проектным.

Были выявлены случаи отступления от принятых правил расположения дверных и оконных проемов, из-за чего произошла неравномерная осадка стен и, как следствие, - трещина, вертикальный разрыв наружной стены аудитории. Созванные на консилиум уфимские инженеры рекомендовали перепроектировать расположение дверных и оконных проемов подвального этажа, чтобы перераспределить нагрузки на простенки первого этажа.

Эта ошибка инженера Рудавского обошлась в 1475 рублей.

Дважды собирались совещания инженеров, чтобы уточнить: как уберечь котельную от грунтовых вод. "Заодно" поинтересовались проектируемыми фирмой "Картинг" котлами, и оказалось, что для них будет нужен дорогой привозной антрацит высшего качества, а для местной жесткой воды они не пригодны... Летом 1914 года строители приступили к отделочным работам внутри здания. Уфимцы жили ожиданием открытия в новом здании зимнего театрального сезона.

Но началась первая мировая война.

Дворец Труда и Искусств

Так когда же было закончено строительство Аксаковского народного дома и что в нем было в первые годы советской власти?

Осенью 1914 г. в недостроенное здание Аксаковского народного дома вселились шесть учебных заведений Уфы: 1-е, 9-е, 11-е и 13-е начальные, второе Мариинское и четырехклассное городское училища.

"Аксаковский дом ожил. В двух передних помещениях по Центральной улице устроилась городская аксаковская библиотека и контора для приема пожертвований теплых вещей в пользу нижних чинов ушедших из Уфы полков. Во многих из остальных помещений (в пятнадцати) начаты занятия с городскими школьниками в две смены. Занятия обеих смен заканчиваются довольно рано и пока идут без искусственного освещения. Электрическое освещение будет установлено на днях. Большое зло представляют черные бетонные полы, являющиеся источниками пыли. Управа и Аксаковская комиссия озабочены изысканием мер по устранению этой пыли.

Зрительный зал отделен от классов. В нем лишь нет пола. Закончены малярные и часть художественных работ. Леса уже убраны, но пол не постлан. Все работы по постройке приостановлены, но к зимовке помещение вполне подготовлено: везде навешаны