официальный сайт

Аксаковский сборник 5

Совет городского округа г. Уфа

Национальный музей РБ

Мемориальный Дом-музей С.Т. Аксакова

Аксаковский фонд

Аксаковский сборник

Выпуск V

Уфа 2008

Пятый «Аксаковский сборник», посвященный 185-летию со дня рождения И.С. Аксакова, общественного деятеля, политика, издателя, славянофила, сына русского писателя С.Т. Аксакова, и 130-летию победы Болгарии в русско-турецкой войне 1877-1878 гг., представлен пятью разделами.

Открывают его юбилейные материалы, связанные со знаменитой битвой на реке Шипка, поздравления из Болгарии, зачитанные на торжественном вечере в Аксаковском народном доме (Башкирский государственный театр оперы и балета) в адрес участников XVIII Международного Аксаковского праздника, традиционно проходящего в столице Башкортостана г. Уфе; републикации дореволюционных изданий, рассказывающих о малоизвестных страницах деятельности И.С. Аксакова, в том числе свидетельства о последних часах жизни и кончине этого удивительного человека.

В сборник вошли наиболее значительные материалы конференций, круглых столов, прошедших в музее. В особой блок собраны статьи кандидатов юридических, политических наук и курсантов УЮИ МВД РФ, где впервые И.С. Аксаков предстает как правовед, теоретик государства и права, сотрудник МВД и одновременно председатель Общества любителей русской словесности.

Оригинальны работы молодых талантливых философов и филологов уфимских вузов, исследующих наследие К.С. Аксакова – славянофила, философа и лингвиста, составившие второй раздел.

В течение почти 20 лет сотрудничают с музеем на почве изучения творчества С.Т. Аксакова ведущие ученые республики: С.А. Салова, Т.Л. Селитрина, Г.Г. Ишимбаева, В.В. Борисова, Е.В. Евдокимова, П.И. Федоров и другие, а также их ученики, ставшие лауреатами студенческой Аксаковской премии, чьи статьи включены в третий раздел сборника.

В раздел «Род и родина Аксакова» впервые публикуются уникальные сведения по аксаковской родословной, обнаруженные в этом году в центральных архивах стерлитамакским аксаковедом В.Л. Назаровым.

С большим интересом читается статья кандидата исторических наук, преподавателя БашГУ Л.П. Черниковой. В течение семи лет она изучала китайский язык и собрала в архивах Харбина и Шанхая редкий материал о жизни русской эмиграции, в том числе о правнуке писателя, талантливом композиторе и исполнителе С.С. Аксакове, много лет после революции прожившего в Китае.

Отдельный раздел посвящен светлой памяти уфимского краеведа и аксаковеда З.И. Гудковой, которой нет с нами уже год. Открывает его последняя из неопубликованных статей Зинаиды Ивановны по истории аксаковской усадьбы в Уфе.

Интересующимся творчеством нашего великого земляка С.Т. Аксакова и его сыновей следует обратить особое внимание на новейшие библиографические изыскания, любезно предоставленные старейшим другом музея П.И. Федоровым.

В целом сборник носит научно-познавательный характер, рассчитан на самый широкий круг читателей и людей, интересующихся историей родного края.

Посвящается
185-летию со дня рождения И.С. Аксакова
и 130-летию Освобождения Болгарии от османского ига

 

Приветственное слово Чрезвычайного и полномочного Посла Болгарии в Российской Федерации П. Грозданова к участникам
XVIII Международного Аксаковского праздника.

УВАЖАЕМЫЕ ДАМЫ И ГОСПОДА! ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Для меня особая честь и удовольствие обратиться к Вам с приветственным словом по поводу чествования 185-летия со дня рождения великого русского поэта, публициста и общественника Ивана Сергеевича Аксакова! Имя Ивана Аксакова близко сердцу каждого болгарина, поскольку этот человек сыграл важную роль в Русско-турецкой освободительной войне и неразрывно связан с одной из самых светлых, самых сокровенных дат в национальной истории Болгарии - днем Освобождения моей страны. 130 лет тому назад в городе Сан-Стефано был подписан мирный договор между Россией и Турцией, положивший конец пятивековому османскому игу для Болгарии и открывший новую страницу в ее истории. Эта дата конца войны, не в силу указов или законов, а глубоко в сознании каждого болгарина, оценивается, осмысливается и определяется как Освободительная!

Иван Аксаков проводил огромную работу по оказанию помощи болгарским дружинам, организовывал сбор денежных

средств, покупку оружия и переправку его в Болгарию, что стало его весовым вкладом в борьбу за освобождение балканских славян!

Болгарский народ находился под игом османской империи на протяжении пяти веков, но все эти годы не переставал бороться за свое освобождение. Было много восстаний, различных форм протеста. Все это время нашим предкам приходилось прилагать немало усилий для сохранения своего языка, культуры и православной религии, которые помогали объединяться и не терять силу духа. По сути, этот дух и спас наш народ от ассимиляции и почти на генетическом уровне выработал у болгарина стремление к свободе.

В 1886 году в очередной раз было подготовлено крупное восстание, которое занесено в анналы болгарской истории как Апрельское. Однако оно было подавлено турками с такой жестокостью, что буквально заставило содрогнуться всю Европу. И фактически объявление войны османской империи явилось протестом царской России против этой жестокости. Примечательно, что интеллигенция, как правило, остается в стороне от подобных событий и лично в конфликтах не участвует. Тот случай стал особым, и многие представители русской интеллигенции не только выступили, как инициаторы освобождения болгарского народа, но и лично участвовали в войне. Это - хирург Николай Пирогов, живописец Василий Верещагин, писатель Василий Немирович-Данченко, Николай Склифосовский и, конечно же, Иван Сергеевич Аксаков.

Обычно война честной не бывает, но освободительная для нас русско-турецкая война 1877-1878 годов несла исключительно благородную миссию. Сегодня нет ни одного болгарина, который бы не относился с уважением к русским.

С третьего марта 1878 года начинается новая летопись болгарской государственности: наш народ снова возвращается в историю и получает возможность продолжить путь самостоятельного государственно-политического развития.

Проходя нелегкий путь развития, отстаивания духовных и православных ценностей и создания стабильного государства, болгарский народ никогда не забудет событий 1877-1878 гг. и Освободительную для нас Русско-турецкую войну.

Военные действия у Плевны, Стары Загоры, на Шипке, показавшие чудеса стратегического умения, самоотверженности и неподражаемые примеры храбрости и славянского единства, останутся навсегда в пантеоне болгарской истории. Освободительная война связывает еще сильнее наши православные народы, поскольку ничто не роднит так, как дружественная помощь

в трудную минуту.

Сегодня мы выражаем свою признательность подвигу русских солдат, свою благодарность тем тысячам белорусских, украинских, румынских, финских., армянских, грузинских, польских, литовских, латвийских, эстонских, сербских и черногорских бойцов, благодаря самопожертвованию которых Болгария зажила снова свободно.

Пламен Грозданов Чрезвычайный и полномочный посол

Республики Болгария в Российской Федерации

Приветственное слово организаторам и участникам
ХVIII Международного Аксаковского праздника

ДОРОГИЕ РОССИЙСКИЕ ДРУЗЬЯ!

Позвольте мне от имени Федерации дружбы с народами России и СНГ, Фонда „Славяне" и лично от моего имени самым сердечным образом приветствовать Вас по случаю открытия и проведения в 18-й раз очередного Международного Аксаковского праздника в прекрасном башкирском городе Уфе.

Все мы особо рады, что в юбилейном для Болгарии 2008 году - 130-летия со дня ее освобождения от турецкого владычества и в Году России в Болгарии - у Вас проводится праздник, созвучный настроениям и атмосфере в нашей стране, праздник, посвященный великому роду Аксаковых, и прежде всего - 185-летию со дня рождения известного у нас, в России и в Европе - ИВАНА СЕРГЕЕВИЧА АКСАКОВА.

Болгарский народ и болгарская интеллигенция знают и искренне чтят видного русского публициста и общественного деятеля, который сыграл значительную роль в развитии славянофильского движения в Х1Х веке во всей Европе.

Будучи современником нашего бурного возрождения во второй половине Х1Х-го века, Аксаков был известен среди болгарской интеллигенции прежде всего как сторонник нашей борьбы за национальное Освобождение и формирование болгарского ополчения. Пером и словом защищая славянскую идею об Освобождении порабощенных славян, он сделал все возможное, чтобы эта идея стала реальностью. Признательность Болгарии своему верному другу, защитнику и неустанному борцу за ее Освобождение безусловна. Голос Ивана Аксакова поднялся настоятельно и мощно, как колокол, против каждого проявления недоброжелательства к нашему народу-мученику до такой степени, что вызывал бурные общественные реакции, политические прения и, прежде всего, решительные и плодотворные действия.

Нельзя не отметить, что его знаменитое „Воззвание к русскому народу об освобождении болгар" оказало огромное влияние на русское общество в его мобилизации для осуществления великой и достойной цели - Освобождения Болгарии.

Высок вклад Ивана Аксакова в создании первообраза будущего вооруженного защитника независимости болгарского государства - Болгарского Ополчения. Известный болгарский общественный деятель проф. Марин Дринов назвал Ополчение „детищем" Ивана Аксакова.

За большие заслуги Ивана Аксакова признательный болгарский народ назвал его именем много улиц, школ и населенный мест. Среди них выделяется красивая центральная улица в Софии и город Аксаково в Варненской области.

Только месяц тому назад на средства, собранные болгарскими гражданами, в Центре Софии был воздвигнут памятник болгарским ополченцам, а также в память и всем русским воинам болгарофилам и славянофилам, каким для нас, болгар, является публицист и общественный деятель Иван Аксаков.

На днях торжественными мероприятиями мы достойно отметим столетие независимости Болгарии, во время которых в очередной раз выразим нашу благодарность России, всем россиянам и таким преданным друзьям Болгарии, каким был Иван Сергеевич Аксаков.

Дорогие друзья!

Желаем Вам волнующих и плодотворных моментов во время Аксаковского праздника, а также крепкого здоровья, радости и благоденствия руководству Аксаковского Фонда, деятельность которого мы высоко ценим. Желаем всего доброго всем участникам, деятелям и сподвижникам славянской взаимности, дружбы между нашими братскими странами и народами.

И.С. АКСАКОВ И БОЛГАРИЯ

Иван Сергеевич Аксаков родился 26 сентября 1823 года в селе Надеждино (ныне Белебеевского р-на Башкортостана). Сип великого русского писателя С.Т.Аксакова, брат известного славянофила Константина Сергеевича Аксакова и первого уфимского гражданского губернатора Григория Сергеевича Аксакова. Один из самых значительных русских мыслителей, политиков и деятелей культуры П половины XIX века. Не было в России 1850-80-х годов ни одного общественно-политического или культурного события без его активного участия. Не занимая государственных постов, он оказывал значительное влияние на внешнюю политику Российской империи, особенно в славянском вопросе. Статьи И.Аксакова читала вся Россия. Ро-мамсы на его стихи писали А.Алябьев, А.Гурилев, М.Балакирев. Глубокая порядочность Аксакова вошла в поговорку того времени. «Честен, как Аксаков!» - это звучало как комплимент. За описание украинских ярмарок ему была присуждена Константиновская медаль Географического общества и Демидовская премия Академии наук. Председатель общества российской словесности. Издатель газет, которые за свою резкость одна за другой закрывались.

Во время героической обороны Севастополя в 1854 году Аксаков записывается добровольцем в Серпуховскую дивизию Московского ополчения, став ее квартирмейстером и казначеем.

Особое место в биографии И.С.Аксакова занимает его деятельность как основателя, идейного вождя и руководителя Московского славянского благотворительного комитета, во главе которого он стоял более 20 лет. Как писала сербская газета «Браник», «он подвинул официальную Россию на войну с Турцией, и таким образом возникли свободные государства на Балканах».

И.С. Аксаков принимал активное участие в оказании помощи Сербии и Черногории в их освободительной войне против Турции, помогал переправлять через границу генерала М.Г.Черняева, который возглавил сербскую армию и отряды русских добровольцев.

Во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов И.С.Аксаков проводил огромную работу по оказанию помощи болгарским дружинам. Опираясь на купечество, он организовал сбор денежных средств. Оружие, покупаемое в Германии, бесплатно провозилось в Одессу, где грузилось на пароходы. Говорили, что славянское освободительное движение в лице И.С.Аксакова получило своего Минина. Болгары своих ополченцев называли «детьми Аксакова», военная форма ополченцев, так называемая «пехотная Болгария», была придумана Аксаковым. После освобождения Болгарии была выдвинута идея о предложении И.С.Аксакову болгарского трона.

Когда 27 января 1886 года Иван Сергеевич умер, 100 тысяч человек проводили его в последний путь. Практически все газеты Европы поместили посвященные ему некрологи. За выдающиеся заслуги перед Россией он один из немногих мирских похоронен в Троице-Сергиевой лавре.

Имя И.С. Аксакова носят улицы в Софии, гимназия в г. Пазарджик, микрорайон в г.Варне, улицы в других городах Болгарии и Белграда. В России имя И.С. Аксакова никак не увековечено.

XVIII Международный Аксаковский праздник, проходивший в Башкортостане с 19 по 21 сентября 2008 года, был посвящен 185-летию со дня рождения И.С.Аксакова и 130-летию судьбоносной для Болгарии битве на Шипке. В Мемориальном доме-музее С.Т.Аксакова в Уфе в рамках праздника была открыта выставка «Иван Аксаков и Болгария. К 185-летию со дня рождения И.С.Аксакова», на которой впервые были широко представлены последние издания книг Ивана Сергеевича, книги болгарских авторов об И.С.Аксакове, материалы экспедиции директора музея М.А.Чванова и съемочной группы Баштелерадио в Болгарию по маршруту - София, Шипка, Пазарджик, г.Аксакове

В связи с этими датами 2008 год в Болгарии объявлен годом России.

ИВАНОВА Г.О.,

ст. науч. сотрудник

Мемориального дома-музея С.Т.Аксакова

ШИПКА И ПЛЕВНА - СЛАВА РУССКОГО ОРУЖИЯ
(130-летию победы Болгарии в войне 1877-1878 годов)

Из русско-турецких войн, которые велись на протяжении ХУШ-Х1Х столетий, война 1877-1878 годов была одной из наиболее успешных. Подъем национально-освободительных движений

в балканских странах отозвался в России поистине всенародным братским сочувствием, а попытки восстаний и зверское подавление их турками при попустительстве европейских стран заставили Россию, несмотря на невыгодную для нее внешнеполитическую ситуацию, ради исполнения христианского долга открыть военные действия.

Шипкинский перевал имел значение ключевой позиции для всей балканской кампании. Его пятимесячная оборона стала одной из славнейших страниц русской военной истории.

Перевал был взят легко, но удержать его оказалось непросто. Укрепления на перевале простреливались со всех сторон: над расположением русских нависла Лысая гора, откуда туркам было видно все как на ладони. Военный инженер и композитор Цезарь Кюи говорил потом: «У нас не было ни тыла, ни флангов...»

С 21 по 26 августа турки вели непрерывный штурм перевала. Русские батареи на горе Святого Николая и других возвышенностях держали турок под перекрестным огнем. Те гибли тысячами и снова шли... Армия Сулейман-паши состояла из 27 тыс. человек и 48 орудий против русско-болгарского отряда генерала Н.Г.Столетова - 4,8 тысяч человек и 27 орудий). В течение следующих четырех месяцев Шипка приковала к себе 40-тысячную турецкую армию, отвлекая ее от других пунктов театра военных действий, чем облегчила успехи двух других наших фронтов. Через ее открытые двери прошла часть русской армии в ее победоносном шествии к Константинополю.

Местные жители предупреждали, что на Шипкинском перевале нельзя зимовать из-за страшных осенних и зимних бурь. Русские солдаты были одеты очень легко. Воровство интендантов и беспечность генерала Радецкого привели к тому, что солдаты остались на зиму без валенок и полушубков. Со второй половины ноября наступила суровая зима, и начался, так называемый, тяжелый период «шипкинского сидения».

Одежда солдат на ветру промерзала до тела, образуя сплошную твердую ледяную кору, так что нельзя было ножом разрезать не только шинели, но и штаны. Руки можно было согнуть с большим усилием. У стоящих на посту со стороны ветра так быстро нарастал слой льда, что упавший под сильным порывом ветра человек без посторонней помощи не мог встать на ноги, его за несколько минут заносило снегом и откопать могли только посторонние (Теплую одежду доставили только весной). Склоны гор покрылись льдом, гололедица не позволяла в полной мере обеспечит защитников Шипки продовольствием, водой и топливом. Жители окрестных болгарских деревень подвозили своим защитникам пищу и воду - 6 тысяч ведер каждый день! Скалистый грунт не позволял вырыть удобные, объемные землянки. В них ютилось, спало и отогревалось столько человек, сколько могло вместиться на полу, тело вплотную к телу... Когда стены и потолок оттаивали, отовсюду просачивалась вода. Спящие солдаты лежали мокрые. Иногда на спящих обрушивались пласты земли и люди задыхались. «Бывали случаи, когда солдаты, стоящие на посту, замерзали до смерти. Однажды оказалось, что западные позиции охраняли ... трупы...» (Бороздин Н.). На протяжении двух месяцев разворачивалась эта непрерываемая ни на один день драма. В.И. Немирович-Данченко - участник войны назвал защитников «мучениками Шипки».

В боях за Шипку погибли 12000 турок, около 4000 русских воинов и болгарских ополченцев, а больных и обмороженных было 11 тысяч человек. В результате Иркутский полк потерял 46 процентов личного состава, Красноярский - 59. Дивизия была признана небоеспособной и отведена в тыл.

В.В. Верещагин одну из своих картин, где изображена одинокая фигура замерзающего часового в шинели и башлыке, назвал «На Шипке все спокойно...». Так неизменно докладывал генерал Радецкий, хладнокровный под пулями, но беспечный и недальновидный.

В декабре две колонны, генералов Скобелева и Святополк-Мирского, должны были перейти Балканы справа и слева от Шипкинского перевала. Скобелев распорядился, чтобы каждый солдат взял по полену сухих дров - на растопку. Он сам проверял, у всех ли есть просаленные портянки и теплые набрюшники. Между деревнями Шипка и Шейново были центральные укрепленные турецкие позиции, осыпавшие русских солдат из дальнобойных ружей Пибоди. Скобелев потом скажет: «Мы сегодня прошли сквозь строй!» Долина роз (где сегодня выращивают цветы для фирменного масла «Болгарская роза») напоминала парадный Царицин луг. Полки шли под звуки маршей под развернутыми знаменами. В два часа турки выкинули белый флаг.

Участник битвы художник В.В.Верещагин увековечил это событие картиной «Шипка-Шейново». Скобелев под Шипкой», где изображено поле боя. На снегу лежат убитые, а на фоне горы Святого Николая - ликующий строй русских солдат, которых приветствует мчащийся на белом коне М.Д.Скобелев.

Когда генерал Гурко разбил войска Сулейман-паши под Филипполем, путь на Константинопль был открыт.

Скобелев оставил обозы и с одними вьючными лошадьми начал свой стремительный бросок. В Шейнове захватили 12 тысяч пудов превосходных сухарей, хотя у Белого генерала (как его все называли) всегда был для солдат и припас и приварок. Скоро был взят Адрианополь. Скобелев рвался к Константинополю и был уже на его подступах, когда было объявлено перемирие в местечке Сан-Стефано в 12 км от древнего города. Офицеры переодевались в штатское и ездили осматривать древнюю столицу. 3 марта (20 февраля) в Сан-Стефано был подписан Мирный договор, выгодный для России и балканских народов.

Гора Шипка сама стала памятником - как место, где русская кровь особенно обильно пролилась ради братского православного народа.

В 1902 году по инициативе графа Игнатьева и вдовы генерала М.Д.Скобелева на добровольные пожертвования русского народа на горе Шипка был возведен Храм-памятник русским и болгарским воинам. Построен он был в старинном русском стиле ярославской церковной архитектуры.

В 1934 году в память павших, в честь боевого содружества русских и болгарских воинов и освобождения Болгарии от турецкого 500-летнего ига на Шипке был воздвигнут величественный монумент Памятник свободы.

Многие участники знаменитой битве на Шипке, не принявшие власти большевиков, в 1920 году с армией генерала Врангеля ушли в изгнание сначала в Константинополь, затем в Болгарию, где со временем для них был организован приют при Введенском женском монастыре на Шипке. Последние из ветеранов доживали свой век в чрезвычайной бедности. Кладбище белых офицеров находится при монастыре и поныне.

ИЗ ДНЕВНИКА АННЫ ФЕДОРОВНЫ АКСАКОВОЙ (ТЮТЧЕВОЙ)

(1877-1878 и 1882 годы)

Анна Федоровна Аксакова (1829-1889) старшая дочь поэта Ф.И.Тютчева. В 1853 году назначена фрейлиной цесаревны Марии Александровны, жены будущего царя Александра П. Была воспитательницей их детей вел.кн. Марии и вел.кн. Сергея и Павла. После 13 лет службы двум императорам в 1866 году вышла замуж за И.С.Аксакова и удалилась от двора. В 1886 году овдовела. Остаток жизни посвятила изданию сочинений и переписки мужа. После выхода в свет воспоминаний и дневников «При дворе двух императоров» ее по праву назвали лучшей мемуаристкой Х1Х века. Умерла в 1889 году. Похоронена вместе с мужем на территории Троице-Сергиевой лавры.

Дневник Анны Федоровны Аксаковой (Тютчевой) - уникальное свидетельство невидимой для окружающих напряженной внутренней жизни Ивана Сергеевича, в отдельные моменты трагической, исполненной сердечной любви и боли за людей. «Любовь Аксакова обнимала все Славянство одинаково. - Писала сербская газета «Застава» в 1886 году.- Если бы мы жили при более счастливых обстоятельствах, Аксаков, без сомнения, простер бы свою любовь на все человечество...».

«Мой муж глубоко переживал происходящее», - эти слова показывают крайнюю степень напряжения всех духовных и физических сил Ивана Сергеевича периода трагических событий 1877-78 годов.

Предлагаемый читателю отрывок из дневника А.Ф.Аксаковой охватывает события, предшествовавшие русско-турецкой войне 1877-78 гг., речь Ивана Аксакова, произнесенную 22 июня в Москве, о позорном для России Берлинском договоре, а также описание последних дней жизни героя войны генерала Скобелева в 1882 году. Воспоминания этого периода были переведены с французского и впервые опубликованы трехтысячным тиражом лишь в 2004 году в издании Л.В. Гладковой и сразу стали библиографической редкостью.

1877 год

20 августа

Муж получил телеграмму от Черняева, тот со свойственной ему «скромностью» спрашивает, может ли он полученные от Славянского комитета 500 рублей послать своей семье. Муж тотчас же ответил ему, что он может располагать по своему усмотрению деньгами, посланными Славянским комитетом, но что касается до его семьи, то Славянский комитет берет на себя ее расходы, пока Черняев служит славянскому делу в Сербии.

Муж на следующий же день выслал г-же Черняевой 3000 рублей с сопроводительным письмом, в коем известил ее, что Славянский комитет будет посылать ей тысячу рублей каждый месяц, пока ее муж служит в Сербии. Денежные пожертвования по-прежнему стекаются со всех сторон. С 8 по 17 августа комитетом получено 73 тысячи рублей. Расходы тоже весьма значительны, и комитет готов к ним. На сегодняшний день комитет послал три санитарных поезда, 300 добровольцев, большинство из которых офицеры, не считая других расходов.

23 августа

Я была у сестры Кити приехавшей из деревни. Мы вместе с ней ездили во дворец к графине Блудовой - она задержалась в Москве до нынешнего вечера. Мы застали ее в подавленном настроении вследствие полученных телеграмм. Сербы были атакованы втрое превосходящими силами турецких войск, и после ожесточенных боев, продолжавшихся целые сутки, их правый фланг отступил, а командир его, Николай Раевский, был убит. Ольксинец оказался под угрозой и почти потерян.

Я поехала в банк к мужу и застала его также удрученным этими ужасными известиями. Он получил телеграмму от княгини Шаховской, в ней говорилось: «Остановите отправку сестер милосердия (два дня назад она просила прислать десять сестер), дела скверные. Оставляем Парачин».

Вечером мы вернулись в Волынское. Ночь была бесподобна, прекрасна. Мы сидели на балконе до полуночи. Термометр показывал 14 градусов тепла, луна мягко покачивалась в безоблачном небе, заливая теплым светом высокие деревья и лужайки. Какой контраст между безмятежной природой и губительными брожениями в политической жизни народов. Мы с мужем весь вечер читали и разбирали груду писем и телеграмм, получаемых каждый вечер из города. Среди прочих попалось письмо министра иностранных дел Сербии г-на Ристича, в коем он в многоречивых, пространных французских выражениях приносил моему мужу благодарность и признательность от имени Сербии за его деятельное участие в организации помощи со стороны России славянским странам в нынешнем кризисе, и особенно за услуги, оказанные Протичу. Протич приезжал в Москву в июне с секретной миссией от сербского правительства, имеющей целью добиться от России получения государственного займа для Сербии, в котором ей отказали другие европейские правительства. Муж дал Протичу рекомендательные письма к разным влиятельным особам в Петербурге. Я, со своей стороны, послала через сестру настоятельную просьбу к государыне и другую - к великому князю наследнику, в них я изложила желание Протича, чтобы Общество вспомоществования раненым, председательницей коего является государыня, организовало посылку санитарного отряда в Сербию, и другое его пожелание относительно государственного займа. Вскоре я узнала от сестры, что первая его просьба, состоявшая в организации санитарного отряда, уже на пути к исполнению, государыня тотчас же вызвала в Петербург княгиню Шаховскую и поставила ее во главе санитарного отряда, отправляемого в Сербию. Вскоре мы получили весьма грустное письмо от Протича. Он сообщал, что его пригласили к министру иностранных дел, и князь Горчаков принял его как нельзя худо, заявив: «Сударь, вы приехали сюда, чтобы заключить соглашение о государственном займе. Я буду счастлив, ежели вы найдете в русском обществе людей, которые изъявят готовность предоставить вам этот заем, желаю всяческих успехов, но знайте, что русское правительство не даст вам ни копейки. Вы начинали войну в Сербии без нашего ведома, теперь выпутывайтесь как можете!»

Протич вышел от министра сильно сконфуженный. Тем не менее, не прошло и недели, как мой муж и несколько других директоров частных банков Москвы были вызваны телеграммами в Москву на тайное совещание, где всем им было приказано открыто оплатить государственный заем Сербии, но на самом деле он тайно будет обеспечен государственным банком, который тайно перечислит средства частным банкам, тем остается только публично осуществить предоставление займа.

С самого начала Восточного кризиса наше правительство неизменно следовало двойственной линии поведения, публично выказывая перед лицом Европы, враждебной к благоприятному для славян решению вопроса, полное безразличие, почти враждебность по отношению к славянским народам, поднявшимся против бесчеловечного турецкого ига, но вместе с тем всеми мыслимыми тайными способами проводя традиционную историческую политику России на Востоке. На мой взгляд, такая политика, в коей отсутствуют достоинство и величие, не может привести к желанной цели. Нельзя обмануть Европу и обрести в ней верных друзей и союзников среди правительств, которым слишком хорошо известно, что Россия не может выступить против славянских интересов или даже просто остаться нейтральной, не отрекшись от себя самой, и которые не могут поверить в искренность наших отношений с Австрией и Англией, готовых ради своих корыстных интересов задушить любые действия, направленные на обретение славянами свободы и независимости.

С другой стороны, наше правительство, явно попустительствующее Европе, вызывает сильное недовольство в народе, и это недовольство и презрение могут создать для него в будущем большие трудности, не говоря уже о том, что оно лишает себя симпатий славянского мира, который никогда не простит России ее нынешней двусмысленной роли. Воображать, будто ловкость заключается в хитрости, лукавстве и лжи и будто обманывая людей, можно управлять ими и владеть ситуацией - это, без всякого сомнения, самая ложная и более того - отжившая идея. Это принцип недалеких умов и пошлых нравов. Умы и нравы возвышенные всегда инстинктивно чувствуют, что подлинная сила в истине и прямоте, потому что только достоинство управляет всем, что есть благородного и вечного в человеческой природе. Все ухищрения и расчеты, основанные на чисто человеческих соображениях выгоды, всегда слишком кратковременны и скоро доказывают свою полную несостоятельность, тогда как всякое действие, основанное на вечных принципах истины, неизменно обретает в самом себе и свое оправдание, и свое торжество. Поэтому я очень боюсь, что недалек тот час, когда государь и князь Горчаков поймут, что несмотря или, скорее, вследствие их двойственной политики они оказались увлеченными на совершенно ложный путь и нарушили честь России, не выиграв ничего положительного для нее.

Что искупает ошибки наших властей, так это великолепный порыв, проявившийся в наши дни в русском обществе. Весь народ поднялся, как один человек, трепеща от священного негодования перед лицом страданий наших братьев по крови и вере, избиваемых подлой Турцией; Россия в неудержимом порыве сочувствия и милосердия протянула руки братьям, она посылает своих лучших и благороднейших сыновей проливать кровь ради братьев-славян.

Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями. Я горжусь тем безграничным доверием, с каким вся Россия шлет в его руки помощь, предназначенную для славянского дела. Я горжусь проявлениями уважения, присылаемыми со всех концов России, и что особенно трогательно, среди них народные голоса, иногда наивные и даже немного смешные, но такое почитание в легендарном русском духе имеет вкус почвы, что придаст ему совершенно особую цену.

Вчера один купец из Нижнего писал ему: «Черняев наш Пожарский, а вы наш Минин».

Среди писем, разобранных нами вчера, было одно от молодого офицера с простыми словами: «31 русский офицер был убит в последнем бою с турками. Им нужна замена. Я и пять моих товарищей взяли отпуск в своем полку и умоляем Славянский комитет дать нам средства, чтобы отправиться в Сербию».

24 августа

Муж весь день провел в городе и остался там ночевать, потому что ужинал у княгини Трубецкой с нашим посланником в Константинополе Игнатьевым, бывшим в Москве проездом.

Телеграммы с театра военных действий все хуже и хуже. Черняеву пришлось отступить из Делиграда, оставив восемь батальона в Ольксинеце, и их можно считать потерянными. Наши русские офицеры, едва прибыв в Белград, вступили в бои. Европейские правительства предъявили Порте ноты, правда, не коллективные, с требованием прекратить военные действия. Маловероятно, чтобы Турция пошла на прекращение военных действий в тот момент, когда она близка к победе, а сербы терпят поражение. Вероятнее всего, она остановится только тогда, когда предаст огню и мечу всю Сербию вплоть до Белграда. Игнатьев полагает, что в случае перемирия переговоры продлятся несколько месяцев, и, однако, весной Россия будет вынуждена ввести туда свои войска.

Тем временем в стране нарастает движение. Несколько московских купцов заказали знамя наподобие того, какое по преданию нес Дмитрий Донской на Куликовом поле. Это знамя благословили у Троицы. Купцы хотели, чтобы мой муж присутствовал при благословении и держал знамя, но муж отказался, сказав, что очень важно, чтобы подобные события происходили вне поля деятельности Славянского комитета и без его личного участия, поскольку его и так считают единственным двигателем всего, что делается в пользу славян. Затем знамя было выставлено в магазине Шадрина, и около него с утра до вечера толпился народ. Рядом со знаменем поместили две кружки для сборов. Скоро в Славянский комитет пришли просить еще две кружки, так обильно сыпались пожертвования, и через несколько часов принесли все четыре кружки наполненными и взяли другие.

Один фельдфебель, вся грудь в крестах, попросил зачислить его на службу знаменосцем-добровольцем для поддержания храбрости воюющих. Он сказал моему мужу: «Я не взял бы 100 рублей за малейшую отсрочку поездки. Пишите Черняеву, чтобы он меня с этим знаменем не разлучил. Я хочу под ним умереть. Но если меня убьют, то не оставьте мою жену».

Мой муж отвечал: «Будь уверен, что Славянский комитет не оставит твою жену, если Богу угодно будет, чтобы ты положил жизнь за святое дело». И обращаясь к публике: «Славянский комитет снабжает деньгами, пожертвованными вами. Я надеюсь, что вы все согласны с тем, что я обещаю нашему знаменосцу».

- Согласны, согласны, - раздалось со всех сторон.

Министр Посьет, будучи в Москве проездом, приехал утром взглянуть на знамя и дал 25 рублей знаменосцу со словами: «За сим знаменем скоро вся Россия пойдет».

Дурные вести не уменьшают числа добровольцев. Муж говорит, что вся эта молодежь со слезами и рыданиями просит отправить их, а некоторые бросаются ему на шею и расцеловывают, когда он исполняет их желание и дает средства для отправки.

26 августа

Я ездила с мужем в город на освящение походной церкви, которую Славянский комитет посылает Черняеву. Эту церковь устроил Батюшков, изрядно затянув дело, так что за это время другая церковь была отправлена м-ль Шепеловской, которая настойчиво вмешивается во все, что ее не касается.

Походная церковь была выставлена в Александровском манеже. Вся утварь церковная пожертвована купцом Овчинниковым, а три перемены облачений, хоругви - купцом Сапожниковым. Молебен служил епископ Никодим в манежной церкви, и пели восемь певчих, уезжающих добровольцами с церковью. Церковь будут сопровождать два добровольца, офицеры-артиллеристы, которые поедут как медики, потому что церковь передается от имени общества Красного Креста; офицеры - Добровольский и Вадковский - оба очень молоды, имеют прекрасные рекомендации от командира полка, оба с открытыми, симпатичными лицами.

Они сильно огорчались из-за задержки отправки церкви и говорили: «Мы бы могли сражаться уже целую неделю».

Целая толпа собралась на молебне, в конце его пропели многая лета государю и многая лета правоверным князьям Милану и Николаю и многая лета «христолюбивому и братолюбивому вождю славянского воинства боярину Михаилу».

На молебне присутствовал и фельдфебель в орденах, уезжающий в качестве знаменосца при знамени, посылаемом от города Москвы, он едет также с церковью.

В Петербурге, похоже, начинают побаиваться слишком расширяющейся деятельности Славянского комитета и, как всегда, принимают неуклюжие, неловкие меры для ее пресечения, которые никак не могут достигнуть цели. Муж послал в печать циркуляр от имени Славянского комитета с обращением к дамам-сборщицам пожертвований, чтобы они собрались в определенный день и договорились о более регулярном сборе пожертвований. Ему ответили, что редакции московских газет имеют предписание министра внутренних дел не печатать никаких объявлений, исходящих от Славянского комитета, без разрешения центрального комитета цензуры в Петербурге. Подобная мера полностью парализует деятельность Славянского комитета, потому что есть объявления, которые необходимо напечатать день в день, и посылать их в Петербург, в центральный комитет, значит лишать их всякой актуальности, а для большинства объявлений это самое главное.

Сегодня нет важных новостей. Сербы продолжают укреплять свои позиции под Делиградом, а турки - жечь все дотла на подступах к Ольксинецу.

27 августа

Муж провел весь день в Москве, не вернулся и к вечеру, пожелав присутствовать при отправке церкви и знамени, а также добровольцев на Смоленском вокзале. Собралась огромная воодушевленная толпа, как и при каждой отправке добровольцев. Толпа кричала, плакала, пела «Боже, Царя храни». Матери подносили своих детей к добровольцам, чтобы те благословили их, со словами: «Вы святые мученики за веру. Благословите наших детей на счастье».

Сегодня получено телеграфное сообщение, что с семнадцати русских и сербских пленных с живых турки содрали кожу и сожгли на медленном огне. Есть от чего расти народному гневу и возмущению...

28 августа

Русские газеты полны описаниями митингов, проходящих в Англии и публичных демонстраций английского народа против протурецкой политики их правительства. Гиляров предлагает послать адрес с выражением благодарности газете «Дейли Ньюс», чья мужественная политика в поддержку угнетенных славян и против варварских актов Турции вызвала такую сильнейшую реакцию в Англии.

4 сентября

Кити получила письмо от Дарьи, она сообщает петербургские слухи, будто в Варшаве Мантейфель на аудиенции у государя сказал, что кайзер Вильгельм, зная бескорыстие государя Александра Николаевича в восточном вопросе, в случае если Порта не примет общих предложений европейских правительств о предоставлении автономии христианским провинциям в Турции, то он предоставит все германские войска в распоряжение нашего государя. По-моему, это сомнительно: возможно, это несколько широкое толкование какой-нибудь фразы Мантейфеля, сказанной из вежливости, которую он почел необходимой при исполнении своей миссии при государе.

8 сентября

... Меня к тому же мучает мысль, что, в конце концов, от этих дел, все более осложняющихся, пострадает мой муж. 0н стоит во главе Славянского комитета, он является его душой, к нему обращается вся Россия, в его руки передаются огромные суммы, кои народ в своем порыве жертвует на славянское дело, муж всецело распоряжается этими суммами, отправляет добровольцев и осуществляет общую организацию; все делается в нервной спешке, муж день и ночь завален работой, падает от усталости. В таких условиях возможны и промахи, и забытые дела, и плохая организация, и недостаточный порядок, и даже, вероятно, злоупотребления, потому что где их не бывает, когда сталкивается столько человеческих интересов. А мой муж по своему положению отвечает за все, к тому же у него столько недоброжелателей, они-то уж постараются собрать все, что можно вменить ему в вину. Никто никогда не осмелится сомневаться в его честности, но могут упрекнуть в неспособности к практической деятельности. И для этого есть все основания. Мне все так мучительно - мучительно видеть его переутомленным, с раздраженными нервами.

Мне бы хотелось, чтобы правительство, наконец, поняло, что оно заставило нас взять на себя его роль, чтобы оно, наконец, само взялось за свои дела и своим активным участием покончило с этим кризисом, приведя страну либо к благоприятному для славян миру, либо к войне.

На самом деле, непонятно, к чему приведут эти медлительность и затягивание. Нынешнее положение России небывалое в ее истории и самое ненормальное. Вся страна руководствуется собственным разумением политики, 80 миллионов человек движимы поразительным единым порывом в осуществлении общего дела, которое, кажется, стало делом каждого в отдельности. Каждый город в России посылает добровольцев, санитарные отряды и денежную помощь нашим угнетенным братьям, в то время как нерешительное, безвольное, сбитое с толку правительство не знает, как ему быть в глазах народа, который идет своим путем без единого упрека и протеста и показывает образец единства и энергии беспримерного народного духа; правительство тщетно пытается выбраться из пут, в которые добровольно попало вследствие своей ложной прозападной политики. Продлись такое положение и дальше, неизбежно возникнут беспорядки. Нужно усердно молиться о том, чтобы правительство опомнилось и, осознав происходящее, вернулось само и вернуло Россию в круг легальной и нормальной политики. Мой муж, которого русское общество стихийно поставило во главе этого мощного движения, первый желает, чтобы это свершилось.

18 октября

Вечером я получила письмо от государыни в ответ на целую серию моих писем, написанных в последнее время под впечатлением того, что происходит в Москве вокруг меня. Непробиваемая стена, коей себя окружают царственные особы в тишине и уединении Ливадии, чрезвычайно раздражает, и совершенно справедливо общественное мнение. Все умы в России напряжены и взволнованы, все взгляды обращены к правительственным сферам, каждый себя спрашивает:

- Что говорит государь? Что предпринимает государь? Ходят тревожные слухи о его здоровье, потому что только предположение, что он болен, может объяснить и оправдать в глазах народа его уход в тень, воздержание от принятия решений в такие минуты, когда на карту поставлена судьба России, ее самые главные, жизненные интересы. Беспокойство общества подтверждает и неуклюжая телеграмма «Правительственного вестника», извещающая, что в Ливадии стоит великолепная погода и здоровье государя превосходно. А это неправда, государыня пишет мне, что Боткин настаивает на продлении пребывания в Ливадии, как раз потому, что этого требует здоровье государя. Она подпускает шпильки по поводу восторженного отношения в России к Черняеву и к добровольцам, отправляемым Славянским комитетом. Все это печально, потому что доказывает, как мало она и ее окружение понимают серьезность положения, размах народного движения в России и удивительный единый порыв к общей цели. Каждая строчка ее письма убеждает меня в том, как велико непонимание, разделяющее власть и народ.

19 октября

Утром распространилась весть, что Черняев потерпел сокрушительное поражение. Турки взяли Дунихские высоты, сербская артиллерия взбунтовалась против Черняева и отказалась сражаться. Русские добровольцы одни рисковали собой и почти все геройски положили свои жизни. Предательски брошенные сербами, за которых сражались, они все остались на поле боя. Сербская линия рубежей была прорвана, Хорватович был остановлен Черняевым. В Москве возникла растерянность и, надо сказать, распространились сильнейшие упреки в малодушии и проволочках нашего правительства в дипломатических переговорах.

Вечером Гиляров прислал моему мужу телеграмму из «Правительственного вестника», извещающую, что Игнатьев предъявил Порте ультиматум от имени государя, который требует от Порты заключения перемирия на двухмесячный срок и немедленного прекращения жестокостей; в случае отказа Игнатьев в течение двух дней покинет Константинополь вместе со всем русским посольством. В Москве приняли этот ультиматум с энтузиазмом; никто не сомневается, что дело идет к войне - к войне, которой уже давно требует наша поруганная национальная честь.

22 октября

Московские газеты напечатали объявление «Правительственного вестника», что Турция приняла ультиматум России, и будет заключено двухмесячное перемирие. В обществе сильное недовольство, потому что страна не хочет больше компромиссов и желает войны, чтобы раз и навсегда решить Восточный вопрос, который каждые 10- 20 лет приводит к неизбежным конфликтам между нами и Европой.

23 октября

К мужу приезжал с визитом генерал Столетов, посланный великим князем Николаем Николаевичем, чтобы договориться со Славянским комитетом о том, что уже сделано и что осталось сделать для вооружения Болгарии, которое до сих пор велось тайно, хотя и по инициативе великого князя наследника через Московское купеческое общество, передававшего средства в руки моего мужа, действовавшего независимо от Славянского комитета. Теперь русское правительство хочет само руководить вооружением. Столетов сказал мужу, что перемирие нужно лишь для того, чтобы выиграть время, что ожидают войны и деятельно готовятся к ней, что главнокомандующим назначат великого князя Николая Николаевича и государь собирается объявить в Москве манифест о мобилизации войск.

24 октября

Состоялось заседание Славянского комитета. Муж зачитал годовой отчет. Речь его была прекрасна, и ему сильно аплодировали. Попов прочитал письмо Черногорского принца Николая, адресованное Славянским комитетам. В нем описывается, в каком бедственном положении находится Черногория, и выражается просьба скорейшей помощи. Беселицкий-Божедарич, присланный принцем, поднялся в великолепном черногорском костюме, он долго и замечательно говорил о положении Черногории. Мой муж предложил выделить Черногории 50 000 рублей на покупку зерна, и его нужно отправить немедленно, потому что есть опасение, что в случае войны Австрия закроет единственный порт, через который снабжается Черногория.

Муж постарался привести оправдания в пользу Сербии, против которой было возмущено общественное мнение вследствие предательского ухода сербов с Дунихских высот, где остались русские добровольцы...

29 октября

Зашел государь переговорить с государыней о том, какие надо сделать распоряжения относительно выхода, который состоится в полдень. Заметив меня в глубине комнаты, он подошел ко мне с очень ласковым видом и сказал вполголоса: «Передайте мужу, что я полагаюсь на него в том, что наши русские добровольцы не будут ни в чем нуждаться в Белграде и не посрамят русского имени за границей. Я имею отзывы о Дандевиле, что он недостойный человек. Он употребляет присылаемые суммы не туда, куда следует».

Я попыталась дать какие-то объяснения, но момент был неподходящий, потому что приближался час выхода, государыня отпустила меня, пригласив прийти вечером. Меня больно поразил вид государя. От него прежнего осталась одна тень. Он страшно худ и бледен, но лицо его приняло юношеское выражение, вернулась трогательная кротость во взгляде и улыбке, которая в последние годы давно у него исчезла, по крайней мере, на публике у него всегда было холодное и недовольное выражение лица. Сегодня я в один миг перенеслась на 21 год назад, в эпоху восшествия государя на престол и коронации в этом же самом дворце. Тогда у него был такой же одушевленный и кроткий взгляд.

Я не присутствовала при выходе, о чем буду жалеть всю жизнь. Я знала, что там будет происходить, но поскольку у меня не было подходящего платья и особенно шляпки и мне не хотелось делать расходы ради получасового стояния в тесноте и неудобстве среди толпы, от чего я уже давно отвыкла, то я и не поехала на этот выход, хотя это был один из самых прекрасных исторических моментов царствования государя. Но мне столько о нем рассказывали, что я могу все передать довольно точно.

Государь и государыня сначала прошли по кругу дамскую залу и очень любезно поговорили со многими. В Георгиевском зале государь подошел к представителям дворянства, остановился перед представителями города и произнес речь. Он был сильно бледен, но говорил уверенно. Рассказав об усилиях, приложенных им для сохранения мира, он на мгновение остановился. Царила полная тишина, но когда он произнес последние слова: «...то я имею твердое намерение действовать самостоятельно и я тогда рассчитываю на Россию, и я уверен, что Москва даст в том пример», - то эти слова потонули в таком громогласном возгласе, что Кремль содрогнулся до основания. Государь слегка откинул голову назад, он был глубоко взволнован, государыня держалась немного позади него, бледная и взволнованная, а лицо наследника сияло гордостью за своегo отца.

Государь сделал знак своим плюмажем, чтобы установилась тишина, и добавил: «Да поможет нам Бог исполнить наше святое призвание!». Эти минуты были одними из лучших в его царствовании. После его слов все сомнения, страхи, уже давно волновавшие общество, рассеялись, и страна обрела глубокое чувство уверенности. Никогда еще не проявлялось столь ощутимо и столь поэтически историческое единство России, как в этих благородных словах царя-самодержца, обращенных к своему народу и выразивших единство его стремлений и политических верований. Слова эти вызвали безумный восторг, многие мужчины плакали навзрыд.

Государь удалился в Успенский собор, оттуда прошел в Чудов и с крыльца, ведущего в храм, они оба, государь и государыня, обернулись и трижды поклонились народу, запрудившему площадь так, что было видно только море голов, и на их поклоны народ ответил громогласным «ура!», заглушившим на мгновение даже звон колоколов.

Вечером государь был в театре, а мы с сестрой Кити вдвоем отправились к государыне и застали ее все еще в большом волнении. Она нам рассказала, что, покидая Георгиевский зал, государь сказал ей: «Теперь-то ты мной довольна?»

Его слова говорят о том, что в течение этих тягостных месяцев, когда на государя обрушивались самые противоположные точки зрения, именно государыня ратовала за проведение национальной политики.

31 октября

В 2 1/2 часа я получила приказание государыни быть у нее к трем часам... Разговор зашел о деятельности Славянских комитетов. Я сказала государыне, что им была предоставлена либо слишком большая свобода действий - если не хотели такой деятельности, которая и в самом деле может стать опасной, ежели управление Славянскими комитетами попадет в руки нечестным людям, которые могут воспользоваться ими для действий против правительства; либо слишком малая - если правительство предполагало проводить через комитеты свою политику поддержки славянских народов в настоящем кризисе до тех пор, пока правительство само не будет в состоянии уверенно взять дело в свои руки. В таком случае надо было тайно, но определенно договориться с комитетами, оговорить их деятельность, снабжать их деньгами и добровольцами, чтобы дополнить весьма недостаточные средства, коими располагали Славянские комитеты.

Имей мы несколько тысяч добровольцев и два-три миллиона рублей - дела в Сербии и Черногории шли бы куда успешнее. Но, судя по тому, как все протекало, правительство явно само было застигнуто врасплох деятельностью Славянских комитетов и не знало, поддерживать их или запретить. К счастью, русское чувство государя и его благородные симпатии к угнетенным христианам не позволили ему поддаться страху перед так называемым революционным направлением комитетов, как это внушало ему его окружение...

Я вынесла из разговора с государыней общее впечатление, что она видит почти так же ясно, как мы со стороны, все слабые стороны правительственной деятельности и в душе возмущается ими, хотя в разговоре на эту тему она сохраняет свою обычную сдержанность и осторожность.

Вечером мы приехали с Кити на вокзал проститься с государыней. Проводить царскую семью собралась целая толпа.

Государыня, прощаясь со мной, сказала: «Надеюсь, вы приедете в Петербург повидаться со мной». Государь также сказал: «Надеюсь видеть вас в Петербурге». Это явно было сказано для публики, потому что государыня еще накануне пригласила меня, и теперь, на публике, это приглашение адресовалось жене Аксакова, председателя Славянского комитета. Многие присутствующие, в том числе князь Долгоруков, были в очень дурном расположении духа.

Долгоруков считал, что государь устроил в Москве беспорядки - и он, и партия консерваторов, и умеренные кричали во все горло, что государь чересчур воодушевил национальную партию.

1878 год

Летом 1878 года мы, как всегда, переехали на дачу. Это лето сильно отличалось от прежних - 1876 и 1877 годов. Лето 1876 года было отмечено лихорадочной, бурной деятельностью, вызванной в России сербской войной, отправкой тысяч добровольцев, которые все являлись в Славянский комитет просить средства для отправки на театр военных действий, так что любое событие, волновавшее тогда страну, откликалось на нашей маленькой даче, обыкновенно такой тихой и покойной. Лето 1877 года памятно нашим поражением под Плевной, героическими усилиями наших солдат на Шипке. Все лето прошло в беспокойном напряжении и тревогах.

Теперь война закончилась. Мужество и сверхчеловеческие усилия русской армии, знаменитый переход через Балканы в разгаре зимы привели русскую армию к стенам Константинополя и вынудили турок подписать Сан-Стефанский мир, фактически уничтоживший присутствие Турции в Европе и обеспечивший свободу большей части славян, страдавших от турецкого ига. Но вот новая кампания выдавливания, предпринятая европейской дипломатией, пытается вырвать у России плоды победы, оплаченной ценою стольких жертв, страданий и крови. Открывается Берлинский конгресс, и несмотря на обстановку секретности, в которой принимаются его решения, каждый день иностранные газеты доносят до нас глухое эхо обид, наносимых России неслыханной агрессивностью Англии, вероломной тактикой Австрии, поддерживаемых под ручку ловким маккиавелизмом «почтенного биржевого игрока», который, прикрываясь внешней благожелательной по отношению к России политикой, твердо и неуклонно ведет дело к тому, чтобы она своей рукой подписала договор, лишающий ее всех преимуществ, геройски завоеванных ценой оружия.

Трудно передать в подробностях все тяжелые впечатления, которые нам пришлось пережить этим скорбным летом. Читая иностранные газеты, полные наглого ликования по поводу каждой уступки, вырванной Европой у представителей русских интересов благодаря их безволию, глупости и, возможно, предательству, мы чувствовали, как краска стыда заливает нас. Вес противоречивые слухи о постыдных договоренностях, в реальность коих мы не хотели верить, держали нас в постоянном напряжении. Дни проходили в ожидании новых телеграмм, в обсуждении их на все лады, даже ночами не спалось из-за беспрерывных мыслей обо всем этом. Лето выдалось холодное, дождливое. Состояние природы вполне отвечало нашему душевному расположению.

Чтобы лучше понять то, что происходило с нами и особенно что делалось в душе моего мужа, надо перебрать события трех последних лет, распространившееся в России впечатление от первых слабых попыток освобождения славянских народов, ужас и негодование, испытанные нами при страшном известии о зверствах в Болгарии, всеобщая симпатия и горячие отклики по всей стране, в ответ на циркуляры моего мужа, распространявшиеся через славянские комитеты в огромном количестве, неодолимый порыв, последовавший за этими воззваниями, появление Черняева и русских добровольцев в Сербии, напряженное состояние неопределенности перед лицом неравной битвы, когда народ, мало искушенный в военных делах, воодушевленный присутствием нескольких русских генералов-добровольцев, в течение четырех месяцев давал отпор турецкой армии, вчетверо превосходившей его числом.

Поражение при Дунихе, голос русского царя, вмешавшегося наконец в неравную битву, чтобы предупредить последнюю кровавую месть Турции. Наконец, появление государя в Кремле, его речь, принятая с горячим энтузиазмом всей Россией, которая уже давно с тревогой наблюдала за своим главой и представителем, колеблющимся и не решающимся вести Россию согласно ее историческим судьбам. Потом снова тяжелое время ожиданий, новые уловки вследствие прискорбного влияния прозападной петербургской партии.

И, наконец, после тысячи колебаний, после бесполезных константинопольских конференций, внезапное решение, принятое царем, объявление войны в Кишиневе 12 апреля, прекрасно подготовленная кампания, славный переход через Дунай, легендарные подвиги наших моряков, потом наши страшные неудачи под Плевной, ужасное время ожиданий и, наконец, падение Плевны, славный переход в разгар зимы, через Балканы, превосходящий все героические подвиги, такого рода, известные в древней и новой истории, появление наших войск у стен Константинополя, слухи о занятии ими этого города, имеющего отношение к историческим судьбам России. Потом вдруг это внезапное, необъяснимое поражение и, наконец, тупиковый, постыдный Берлинский конгресс. Каковы были чувства тех, кто вложил всю душу и силы, идя по пути самых главных жизненных интересов России, в ту минуту, когда поставлены на карту всё ее историческое прошлое и настоящее, как можно было наблюдать и не страдать при виде того, как на их глазах великое дело предано из-за глупости и вероломства худших их представителей.

Мой муж глубоко переживал происходящее; по регламенту славянского общества он должен был вести публичное собрание, и он размышлял, воспользоваться ли ему этим случаем, чтобы выразить в своей речи протест от лица тех в России, в ком остались еще чувства патриотизма и национальной чести. Он посоветовался со мной и сказал, что знает - если он произнесет речь, соответствующую его душевному состоянию, то его вышлют из Москвы, тем самым он лишится места в банке и мы останемся без средств к существованию, поэтому он может решиться на такой поступок только с моего согласия. Я ответила, что с теми средствами, что мы имеем, мы можем прожить два года в деревне или в провинциальном городе, где можно мало расходовать и соблюдать строгую экономию, а через пару лет обстоятельства, возможно, переменятся, так что, на мой взгляд, мы можем рискнуть подвергнуться ссылке.

Если раньше мне случалось советовать мужу быть сдержаннее в выражениях политических убеждений, которые ему приходилось высказывать в ответ на двойственные и непоследовательные действия нашего злосчастного правительства, то в настоящем случае я живо ощущала, что для исторического сознания России будет полезно услышать честный, неподкупный и мужественный голос, протестующий против постыдного безволия властей. Конечно, это будет голос вопиющего в пустыне, он не изменит хода событий и его скоро грубой силой заставят замолчать, но несмотря на одиночество и отсутствие материальной поддержки, этот голос, протестующий против несправедливости, явится нравственным поступком, который принесет свои плоды в будущем. Я глубоко убеждена, что каждый независимый поступок подготовляет почву, на которой будущие поколения взрастят свободу, что стране для обретения свободы нужны не столько либеральные учреждения, сколько честные, независимые характеры и гражданские поступки.

Итак, мой муж написал речь. Я хотела выбросить из нее некоторые чересчур острые выражения, хотя в глубине души сочувствовала каждому слову. Но мой муж остался непреклонен, как и все писатели, когда дело касается их пера. Речь была произнесена 22 июня в Москве перед весьма малочисленной публикой, потому что в городе в это время уже никого не было. Из наших друзей и знакомых присутствовали графиня Соллогуб, Евреинова, князь Николай Мещерский, Владимир Соловьев. Редактор «Гражданина» Пудекевич, оказавшийся в Москве, предложил моему мужу напечатать речь в его газете и забрал с собой один экземпляр. Николай Мещерский сказал: «Когда я слушал речь, у меня было такое чувство, будто открылся кран и потекла вода, эта речь дала выход чувствам и впечатлениям, живущим в каждом сердце».

Речь была произнесена 22 июня, соглашение на Берлинском конгрессе было подписано только 13 июля и опубликовано 15-го. Обо всем, что происходило между этими двумя датами на Берлинском конгрессе, мы узнавали только из газетных сообщений, основанных скорее на предположениях, чем на достоверных фактах, поскольку конгресс проходил в обстановке строжайшей секретности и полного молчания.

Государь поступил разумно, не утверждая до времени решений конгресса, и общественное мнение могло вслух обсуждать и бранить эти решения, не посягая на монаршую волю, которая еще не высказалась по этим сложным вопросам. Таким образом, мой муж мог считать себя вправе взять на себя такую смелость, не оскорбляя государя. Ему было бы тяжело промолчать, ввиду той роли, которую Славянский комитет в его лице играл во всем этом большом Восточном кризисе, когда общественное мнение обрело в Славянском комитете, можно сказать, орган для выражения своих задушевных мыслей и доведения своих пожеланий и опасений до ушей правительства. Мой муж получал отовсюду письма с призывами высказать свою позицию. Его спрашивали, почему он молчит в такой момент, когда вся русская Россия с трепетом следила за дебатами, на которых обсуждалась ее будущая политика, ее положение в Европе, ее честь во взаимоотношениях Западной Европы и славянского мира, судьба преимуществ, с таким трудом завоеванных ценой кровавых жертв и беспримерных побед; она должна отдавать себе отчет в том, что все ее столь серьезные интересы переданы в руки старика, князя Горчакова, наполовину впавшего в детство, для которого его общеизвестное тщеславие всегда стояло выше серьезных соображений и патриотических чувств, и хитрого мошенника, старающегося из каждого дела извлечь личную выгоду, графа Шувалова, который гораздо больше озабочен тем, чтобы снискать милость Европы, чем постоять за интересы своей страны, и который бесстыдно заявляет, что для него не существует национальностей, а есть просто порядочные люди. Мой муж не питал ни малейших иллюзий относительно того, что его речь могла бы повлиять на ход событий. Реакция Петербурга на национальное движение, захватившее и увлекшее на мгновение в свой мощный поток даже правительство, эта реакция была слишком единодушной в правительственных и административных сферах, чтобы наша бедная печать, вечно лавирующая и связанная по рукам и ногам и, тем не менее, являющаяся единственным рупором общественного мнения в стране, не имеющей конституционного представительства, могла бы бороться с направлением, отстаивающим мир ценой любых уступок и любого позора. Весь этот круг высших петербургских сфер устал от существующего положения вещей, нарушившего привычное для него праздное и роскошное существование; он в страхе и ненависти отвернулся от трудностей, столкнувших его лицом к лицу с суровой реальностью жизни. Национальная честь, исторические судьбы России - какие абстрактные пустяки для людей, которые должны три раза в день сидеть за доброй трапезой с трюфелями и шампанским, должны вечером ехать в свою ложу, слушать итальянцев или французов, и которые почитают своим долгом мчаться во весь опор на Парижскую выставку. И лишиться всего этого - ради чего и ради кого?! Ради ничтожных славян, да еще забитых и позволяющих уничтожать себя и не заявляющих протеста ни в одной французской или немецкой газете!

Такое направление мыслей господствовало в Петербурге.

Печати было дано указание молчать либо писать в духе правительственных решений. Голос моего мужа был только отдельным и бесполезным протестом, бесполезным с практической точки зрения, но только не с нравственной, потому что там, где дело касается совести, каждый честный гражданский поступок принесет в будущем плоды, и конечно было необходимо, чтобы неподкупный голос возвысил свой протест от лица всей народной православной России против постыдного безволия России официальной и подлого предательства ею Болгарии.

После произнесения речи мы еще долго не знали, достигла ли она ушей официального Петербурга, и какое имела действие.

Муж, как всегда, полагал, будто его речь останется незамеченной и не будет иметь для него никаких последствий. Муж послал один рукописный экземпляр Победоносцеву для передачи цесаревичу и еще несколько экземпляров друзьям и знакомым в Петербург. «Гражданин», напечатавший эту речь в № 23-24, был конфискован, прежде чем его успели разослать подписчикам, и деятельность газеты была в административном порядке приостановлена на три месяца.

7 июля муж получил письмо от министра внутренних дел Тимашева, в котором содержалось предупреждение, что вследствие высочайшего повеления ввиду недопустимых выходок представителя Славянского комитета в Петербурге Васильева отныне славянским комитетам запрещается посылать денежную помощь в славянские страны иначе, как через посредничество русских консулов, аккредитованных в этих странах.

28 июля муж вернулся обедать из города поздно. Он рассказал, что был вызван к генерал-губернатору князю Долгорукову, который передал ему высочайший выговор по поводу его речи, прочитанной 22-го, речи, совершенно обойденной молчанием, так что даже в Москве о ней не знал никто, в том числе Долгоруков, который тут же попросил у моего мужа экземпляр, а также главный полицмейстер Арапов и наш квартальный надзиратель, которого срочно поместили в нижнем этаже дома, где мы жили, чтобы он мог следить за деятельностью Славянского комитета. И на этот раз деспотическая система Российской империи, изрядно смягченная русским «авось» и славянским добродушием, совершенно не сработала. Понадобилось внушение из Петербурга, чтобы пустить вошь в голову нашей патриархальной московской администрации, которая сама бы никогда не додумалась до того, что держава в опасности из-за того, что г-н Аксаков в один жаркий и пыльный день высказал свой образ мыслей перед двумя или тремя десятками особ, вынужденных в силу каких-то обстоятельств проводить лето в Москве, вместо того чтобы дышать свежим воздухом в деревне. Так что речь осталась бы неизвестной для основной части общества, если бы не добрая услуга самой администрации, которая своими гонениями всегда подчеркивает каждое слово и каждый поступок моего мужа.

О деятельности моего мужа вообще можно сказать, что его убеждения - листок, исписанный симпатическими чернилами, секрет коих мало кому известен, и роль химического проявителя взяло на себя как раз правительство, выставляя для поучения публики черты, без него так и оставшиеся бы непонятными для толпы. Но в ответ на каждое притеснение и гонение речи моего мужа распространялись со стремительной быстротой. Небольшое количество печатных экземпляров, изъятое при запрете, продавали или давали почитать за баснословную цену. Сотни рукописных копий ходили по России. Молодежь выучивала эти речи наизусть.

Долгоруков спросил мужа, что он скажет в ответ на высочайший выговор, который датирован 4 июля. Муж ответил, что он только может принимать его с прискорбием и что, ввиду того, что правительство не разделяет, по-видимому, его воззрение на Берлинский трактат, то он смотрит на выговор как на очень милостивую меру, что можно было ожидать худшего. Я привожу эти слова, потому что они были истолкованы недоброжелателями моего мужа в том смысле, будто муж насмехался над выговором, будто он сказал Долгорукому, что это уже седьмой выговор (на самом деле он получил всего три) за его жизнь и что для него это безделица.

Дело в том, что я сама была удивлена - если государь ознакомился с речью и если он действительно стал на путь уступок, требуемых от России на Берлинском конгрессе, он принял не слишком строгие меры к одиночке, осмелившемуся крикнуть ему: вы заблуждаетесь, вы стали не на тот путь. Я знала, что государь был очень рассержен, он делал упреки моей сестре Дарье за ее переписку со мной, о содержании которой мог знать только благодаря перлюстрации. Я, впрочем, знала, что наши письма читают, к тому же было несколько писем моего мужа, в которых он в сильных выражениях писал о политической обстановке и пагубных последствиях для России решений Берлинского конгресса. Раз уж государь стал на путь совершенно антинародной политики, то голос моего мужа должен был для него становиться все более невыносимым. Я также не разделяла благодушия мужа, полагавшего, что выговор будет для нас единственным наказанием за его речь. Увы, мои опасения скоро оправдались. Во вторник, 11 июля, мужа снова вызвал к себе Долгоруков и объявил, что по высочайшему указанию он лишен полномочий председателя Славянского комитета. Это было сильным ударом для мужа: его лишили деятельности, в которую он вложил всю душу, и вынудили отойти от дела, самого дорогого для него...

23-го, в воскресенье, в 8 часов утра я только встала, а муж еще был в постели, и тут подъехал фельдъегерь - мужа вызывал к себе генерал-губернатор. В 4 часа утра он послал фельдъегеря на нашу московскую квартиру, но поскольку мужа не оказалось, он отправил посыльного в деревню, который и застал моего мужа еще в постели.

- Ну, на сей раз, дорогой, это ссылка! - сказала я.

Однако муж бы непоколебим в своей вере в долготерпение государя. Я поехала в город вместе с ним, муж отправился к генерал-губернатору, я пошла к обедне, а после дожидалась мужа у сестры. Ожидание затянулось; завидев мужа, я выбежала на лестницу:

- Ну что, мой друг, кто оказался прав?

- Ты, - ответил он, - меня высылают в имение мое или жены, каковых на карте России не имеется.

Действительно, обстоятельства вынудили нас три года назад продать наши земли. Те же обстоятельства заставили моего мужа пойти служить в банк. Его служба давала нам средства к существованию. Однако у нас имелись средства на скромную жизнь в течение двух лет, а за два года многое могло перемениться, особенно в России, где всегда семь пятниц на неделе. В первую минуту мне показалось даже забавным оказаться жертвой анахронизма, получив приказ о ссылке в несуществующие имения только за то, что пытались помочь правительству. Забавно быть высланными в наше время подобно тем историческим лицам, о которых мы читали как о чем-то особенном в «Архиве» Бартенева и в «Старине». Но куда нам было ехать? Муж возразил милейшему маленькому князю, что ни у него, ни у жены нет имений.

-Что ж, - ответил князь, - постарайтесь устроиться у кого-нибудь из родных или друзей, потому что если я доложу в Петербург, что вам некуда ехать, вас вышлют в Архангельск, а это еще хуже. Муж попросил несколько дней на размышления. Моя сестра сказала:

-Поезжайте в Варварино (усадьба во Владимирской губернии, откуда она только что приехала).

До Варварина от станции железной дороги надо добираться 50 верст по очень дурной дороге. Я боялась, что мужу там покажется слишком одиноко, а мне было по душе такое уединение, только я не была уверена, что муж выдержит такое затворничество. К тому же у меня было одно сомнение. Я знала, что сестра предлагает мне свой дом от чистого сердца, что она не станет беспокоиться о том, что я займу ее хорошенький домик, недавно отделанный заново, - с паркетами, красивыми обоями; но я знала также, что нашей доброй тетушке, очень аккуратной и методичной, не понравится такое вторжение на неопределенное время в ее гнездышко, и мне было тяжело причинять ей неудобство. Мы вспомнили про Овстуг, имение моего отца в Орловской губернии. Дали телеграмму Ивану. Ответ был такой - в Овстуге давно никто не жил, там нет ни печей, ни хороших окон, поэтому жить в холодное время там нельзя, впрочем, и все там пришло в полный упадок. Мы подумали об имении графини Соллогуб, но она сказала, что и оно не годится. Трудно было найти какое-то решение. Усадьба, устроенная для зимних условий, вообще теперь стала редкостью в России, а еще реже можно найти друзей или родных, готовых с радостью вам ее предоставить. Признаться, я была огорошена случившимся.

Муж с трудом добился от маленького князя, требовавшего отъезда в 24 часа, отсрочки до среды (было воскресенье), чтобы привести в порядок дела, накопившиеся за столько лет. Что касалось до наших домашних дел, я понимала, что у мужа до них руки не дойдут и мне придется заняться ими самой. Я немедленно отправилась в Волынское, чтобы устроить наш переезд в город, перевести на дачу, с которой мы съезжали, приютских детей, поручить присмотр за приютом моей доброй соседке по даче Лясковской до той поры, пока не вернется из-за границы Морозова, вместе с которой мы основали этот приют. Я старалась не обращать внимания на слезы Марии Абрамовны и детей, одна девочка рыдала чуть не до конвульсий, и я решила взять ее с собой в ссылку, чтобы она скрасила мои досуги.

Впрочем, у меня было слишком мало времени, чтобы давать волю чувствам. Надо было как можно скорее упаковывать веши, и я до сих пор удивляюсь той невероятной скорости, с которой мне удалось устроить переезд из деревни в город, упаковать все вещи в нашей московской квартире - книги, бумаги, картины, посуду, мебель, которые надо было отправить на склад, потому что из соображений экономии мы не могли оставить за собой квартиру в Москве на неопределенное время нашего отсутствия. Надо было уладить дела в моей школе и приюте, найти тех, кто мог меня заменить. И, наконец, надо было купить и упаковать все необходимое для дороги в ссылку. Не понимаю теперь, откуда у меня взялись силы в том нервном состоянии, в котором я находилась, чтобы сделать все за 4 дня, с понедельника по пятницу. К тому же меня постоянно отрывали от дела друзья, приходившие послушать нашу удивительную историю и поплакать на груди у изгнанников. В ту незабываемую пору настоящим даром Провидения стала для меня Евреинова, мой дорогой доктор права; она доказала, что занятия юриспруденцией не высушили ее доброе и сострадательное женское сердце. Она помогала мне во всех поездках, покупках и при упаковке - и все исполняла охотно и легко, так что я без угрызений совести принимала ее услуги, и это была лучшая сторона дела, ибо много ли найдется людей, готовых прийти на помощь и не напомнить об этом при случае.

Однако в понедельник еще никак не вырисовывалась та желанная гавань, куда мы могли бы поехать в ссылку достаточно далеко, чтобы успокоить воображение князя Долгорукова, но не настолько далеко, чтобы расстроить воображение моего мужа. Сестра должна была ехать в Петербург, я взяла у нее на всякий случай рекомендательное письмо к ее управляющему, и поскольку до вечера другая усадьба так и не была найдена, муж был вынужден объявить князю Долгорукову, что мы остановили свой выбор на Варварине, и поклясться князю, что мы не переменим своего решения.

Во вторник генерал-губернатор передал, что получен приказ из Петербурга о закрытии Славянского общества и прекращении всякой его деятельности, предписывалось не созывать для этого общего собрания или собрания совета общества, а просто сообщить об этом сотрудникам, которые должны заняться ликвидацией дел в самые короткие сроки. Обязательным условием было также, чтобы в печать не просочились сведения о закрытии Славянского общества, и все редакции газет Москвы и Петербурга были строго предупреждены о том, что не дозволяется упоминать о закрытии Славянского общества и о высылке моего мужа, в противном случае им грозило немедленное закрытие. Муж узнал об этом приказе от самого генерал-губернатора, когда явился к нему сообщить, что местом ссылки выбрано Варварино. Я дома занималась упаковкой вещей, когда конторский служащий общества Рябинин пришел и отдал мне упомянутую бумагу. Попов с величайшим усердием принялся за ликвидацию общества. В мгновение ока все бумаги были вынуты из шкафов, беспорядочно сложены в ящики и отправлены в московские архивы. Трех дней хватило, чтобы все было развеяно, а мебель продана с молотка. Среди всего этого хаоса мелькали испуганные лица болгар и сербов, в ужасе приходивших справляться о том, что же случилось.

Славянский комитет имел сотню стипендиатов в университете и других учебных заведениях Москвы. Бедные студенты полагали, что остались без поддержки и опоры. Генерал-губернатор приказал, чтобы из конфискованного у общества капитала в различные учебные заведения были внесены необходимые суммы для содержания стипендиатов общества до конца срока их обучения. Что касается до девушек-славянок, они были поручены заботам недалекой Стрекаловой, возглавлявшей московскую благотворительность.

Этот акт насилия и произвола был осуществлен самым незаконным образом, возможным только в нашем славном отечестве. Поначалу такой произвол ничем не объясняли, ведь нельзя же было делать благотворительное общество ответственным за речь, произнесенную его председателем, тем более что председатель уже был отстранен от своих обязанностей за эту самую речь. Неуместные выражения благодарности моему мужу также не могли быть вменены в вину всему обществу; в любом случае правительство не имело никакого права изымать частные средства благотворительного общества и распоряжаться ими без ведома его членов. Впрочем, никто не возразил. Попов исполнил то, чего от него ждали, с усердием лакея, а русское общество и в этом случае, как и во многих других, доказало, что оно довольно существующим режимом и вполне его заслуживает.

В среду мой муж уехал, таким образом он освободил Москву от своего пагубного присутствия; маленький Долгоруков так настойчиво старался выдворить его, что можно было подумать, что присутствие мужа создавало опасность для старой столицы.

Было решено, что муж будет дожидаться меня в Троице, пока я не упакую последние тряпки и горшки, и что я в пятницу присоединюсь к нему, чтобы вместе ехать в ссылку. Я не спала несколько ночей и была ошеломлена все новыми немилостями, обрушивавшимися на нас, мне все казалось, что мужа могут по дороге арестовать, и вместо тихого Варварина увезти неизвестно куда. Милая Евреинова, как настоящий друг, не стала понапрасну меня разубеждать, она поняла меня с моим нелепым воображением и пообещала сопровождать моего мужа до Троицы со своей подругой и в случае, если его снимут с поезда, известить меня о пути его следования. Вечером я проводила мужа на вокзал. Все прошло достойно. Не было никаких демонстраций, десятка три друзей с невеселым видом собрались, чтобы сердечно проститься. Общество железной дороги во главе с председателем купцом Мамонтовым предоставило мужу отдельный вагон первого класса, так что переодетые сыщики не смогли проникнуть в вагон, в котором муж разместился вместе с барышнями Евреиновой, Федоровой, с Павлом Третьяковым и Павловым, провожавшими мужа до Троицы. Было на самом деле очень забавно наблюдать, какие сильные меры принимала полиция в отношении такого мирного и безобидного человека, как мой муж. На перроне находилась, по меньшей мере, дюжина переодетых сыщиков. Князь Долгоруков страшно негодовал на общество за то, что оно предоставило отдельный вагон. Он потребовал отчета у Мамонтова:

-Что сие означает?

-Ровным счетом ничего, - спокойно отвечал тот, - у нас есть традиция оказывать такой знак внимания почетным пассажирам, а Иван Сергеевич для нас почетный пассажир. В четверг, 27-го, утром я поехала в собор и за покупками, а вечером - в Волынское попрощаться с детьми из моего приюта и забрать маленькую Зину, которую я предполагала взять с собой в Варварино. Во всех этих поездках, самых невинных и благообразных, меня заботливо сопровождал полицейский, видимо, имевший указание следить, чтобы я не совершила революционную выходку в Успенском соборе или в лесу в Волынском. Четыре городовых стояли на страже у дома Беляева, записывая имена тех немногих дам, что приходили в тот день проститься со мной...

1882 год

9 января

Вчера я беседовала в течение часа с генералом Скобелевым, героем последней войны. Проходя случайно через переднюю, я увидела там военного, который спрашивал моего мужа. Я видела портрет Скобелева и тотчас же узнала его. Я ему сказала, что муж только что вышел и просила его войти ко мне на минуту, говоря, что я буду счастлива с ним познакомиться. Он вошел, и мы долго с ним беседовали.

Он мне сказал: «Я пришел к вашему мужу, потому что мне нужно с ним сговориться: время очень серьезное. Когда в прошлом году при вступлении на престол государя мы присягали в верности самодержавию, мы делали это в надежде и с твердым убеждением, что новое царствование откроет эру национальной политики, и что правительство не будет больше продавать Германии интересов России. И что же, - с жаром говорил он, - вот мы опять на том же скользком пути; и накануне того, чтобы принести в жертву Пруссии и Австрии Россию и ее интересы в славянских землях».

Я ему ответила, что не думаю этого, что, зная государя с детства, я уверена, что он чрезвычайно тверд в своих взглядах и убеждениях. Скобелев спросил меня, какие у меня основания так думать. Я передала ему часть своего разговора с государем в прошлом году. Скобелев рассказал мне о том, до какой степени дерзко и деятельно ведется немецкая интрига в семье государя через великих княгинь Марию Павловну и Ольгу Федоровну, имеющих большое влияние на своих мужей. Скобелев рассказал, что недавно он был на обеде у великого князя Михаила Николаевича. В первый раз великий князь был одет в мундир нового образца - русские шаровары и кафтан и меховую шапку, но с немецкой кокардой. Скобелев сказал великому князю: «На месте этой кокарды должен был бы быть старообрядческий крест; это было бы знаком единения всех славянских народов». Великая княгиня воскликнула: «Я недостаточно русская, чтобы понять эти тонкости, и если вы будете продолжать в таком тоне, я выйду из-за стола». И. это русская великая княгиня! Что касается Марии Павловны, то ее прямо считают агентом Бисмарка.

Скобелев сказал мне, что он вернется на другой день поговорить с моим мужем.

Он пришел сегодня в одиннадцать часов утра и оставался у мужа до 4 1/2 часа. Он сказал ему, что 12-го в Петербурге состоится банкет для ознаменования взятия Геок-Тепе - что он, Скобелев, намерен произнести речь и воззвать к патриотическому чувству России в пользу славян, против которых вооружаются в настоящее время мадьяры, и что он хочет открыть подписку в пользу кривошиев. Мой муж советовал ему не предпринимать этого последнего шага, говоря, что с его стороны это будет равносильно призыву к войне; что правительство принуждено будет отречься от него, чтобы не встать по отношению к Германии в положение открытой враждебности, что, кроме того, подписка такого рода не имеет никаких шансов на успех, который один мог бы оправдать его замысел; что страна боится войны и не забыла еще ужасного разочарования Берлинского мира, что она преодолеет апатию и равнодушие овладевшие ею, только в случае на падения со стороны, но что инициатива разрыва должна исходить извне, а не от нас.

Впрочем, из того, что мой муж мне рассказал о разговоре Скобелева, недавно ездившего в Париж, где он много виделся с Гамбеттой и много с ним беседовал об интересах славянства, которые одни могут быть с успехом противопоставлены пангерманизму, мне кажется, что в настоящее время в русской политике подготовляется нечто совершенно новое; вероятно, между Скобелевым и Игнатьевым заключен договор; они хотят привести к союзу между Францией и Россией против Германии. Из слов Скобелева невозможно догадаться, известно ли государю обо всех этих переговорах, одобряет ли он их, или они только еще стараются его увлечь. Но я уверена, что в Петербурге что-то затевается и появление в Петербурге некоей г-жи Адан, приятельницы Гамбетты, состоящей редактором довольно влиятельной газеты, тоже одна из нитей интриги. Катков находится в Петербурге, вероятно, с теми же целями. Скобелев не до конца открылся моему мужу, Я думаю, что он, главным образом, имел в виду узнать от мужа, что думает общественное мнение по поводу войны. Все это еще очень смутно, но среди современного хаоса, где все в состоянии смутном и неопределенном, сильная воля и страстное честолюбие, которые, мне кажется, соединяются у Скобелева, легко могут захватить бразды и направить средства России по своему усмотрению.

26 июня, Троекурово

Вчера мой муж вернулся из города к обеду; уже когда он входил, я увидела, что у него было страшно расстроенное лицо. Я его спросила, не болен ли он. Он кратко ответил: «Вчера Скобелев приехал в Москву и дал мне знать, что будет у меня сегодня, а ночью, в первом часу скончался от разрыва сердца». Я остолбенела. Еще один из столь редких славных людей России сломлен во цвете лет, полный сил и здоровья, каким-то таинственном образом насильственно вырван из жизни, открывшей ему широкую и мощную деятельность! Как будто какое-то проклятие тяготеет нал нашей несчастной родиной: все сколько-нибудь гениальные, сколько-нибудь талантливые, сколько-нибудь идеальные люди роковым образом обречены на погибель, прежде чем принесут свои плоды.

За последнюю зиму Скобелев очень сошелся с моим мужем. Несколько раз во время своих частых проездов через Москву, он проводил у него целые дни, с увлекательным красноречием и живостью беседуя с ним о своих видах на будущее России, о своей прошлой и предстоящей деятельности, о наиболее сложных вопросах дня, о внутренней и внешней политике. В невероятно бесцветной среде нашего современного общества этот человек, действительно гениальный по природе, горячий и увлекающийся, исполненный честолюбия к ревности о славе родины, представлялся метеором, может быть, тревожащим, угрожающим, но сияющим в противоположность бледным созвездиям нашего туманного неба. При виде этого человека невольно возникала мысль, что он может сделать много добра или много зла, но, что во всяком случае эта мощная натура призвана идти не обычным путем...

Скобелев был народным героем; наш народ посвятил ему восторженный культ. Какая странная судьба, что этот отважный человек, которого никогда не коснулась пуля среди стольких сражений, где он всегда был на почетном посту, внезапно и бесславно угас во время ужина с кокотками!

Мой муж возвращается сегодня, чтобы участвовать в процессии, которая будет сопровождать тело покойника в церковь близ Красных ворот, откуда оно будет перевезено по железной дороге в поместье Скобелева и поставлено в фамильный склеп. Кого теперь сразит смерть? Она нависла над Россией, поражая всех выдающихся людей и погружая во мрак эту несчастную страну.

Похороны Скобелева состоялись 28-го. Стечение народа было огромное. Говорят, что около 60 000 человек приходило поклониться праху покойника в течение двух дней, когда он стоял в церкви Трех святителей, и все это - простонародье, так как высшие классы дворянства и купечества в это время года отсутствуют из Москвы. На отпевание прибыли великие князья Николай Николаевичи Алексей Александрович, первый из Петербурга, второй из Николаева. Мой муж рассказывал мне, что все пространство от церкви и до вокзала железной дороги было покрыто сплошным ковром из лавровых и дубовых листьев, и вся огромная площадь перед вокзалом представляла собою море голов. Когда гроб вынесли из церкви, народ, который не мог проникнуть в церковь, чтобы отдать покойному последнее лобзание, бросился на помост, с которого только что сняли гроб, и покрыл его поцелуями. По этому эпизоду можно судить, до какой степени Скобелев успел сделаться народным героем за короткие годы его славной карьеры.

Немецкие газеты не скрывают своей радости по поводу смерти того единственного генерала, который был страшен нашим врагам. Они говорят, что в случае войны им будет легко справиться с нами, а война, утверждают они, не замедлит разразиться. Моему мужу пишут из Вены, что Австрия и Пруссия вооружаются и что не пройдет и девяти месяцев, как будет объявлена война.

Републикацию со вступлением

подготовили науч.сотрудники музея
Иванова Г.О.и Григорьева Т.А.

КОНЧИНА И.С. АКСАКОВА

25 января 1886 г. был выпущен последний прижизненный номер (№ 30) последней галеты Ивана Сергеевича Аксакова «Русь», которую он издавал более 5 лет - с 15 ноября 1880г. На последней 16-й странице среди других объявлений помещено следующее: «Вышли и раздаются гг. подписчикам тома 1-Й и 2-й Полного собрания сочинений Сергея Тимофеевича Аксакова». А 27 января И.С. Аксакова не стало...

29 января в виде одностраничной листовки вышло «Особое приложение» к № 30, в котором вдова И.С.Аксакова Анна Федоровна и сотрудники газеты извещали подписчиков о кончине И.С.Аксакова.

№ 31 «Руси», который успел подготовить еще сам И.С. Аксакова, появился на прилавках I февраля. Однако обычной передовой статьи главного редактора в этом номере уже не был до 13 февраля и 1 марта были изданы последние два номера газеты «Русь», в которых опубликованы телеграммы, речи, письма и стихи в память И.С.Аксакова. Кроме того, в последнем нем номере газеты подробно описаны отпевание и погребение, усопшего, а в предпоследнем номере на 2 и 3 страницах газеты Представлен материал без подписи под названием «Кончина И.С. Аксакова», который мы и предлагаем вашему внимании).

По возвращении из Крыма, в мае прошлого года1. Иван Сергеевич провел лето на даче близ Москвы, в селе Спасском2. Силы его настолько восстановились, что, когда в августе он снова приступил к изданию «Руси»3, он чувствовал себя вполне здоровым и бодрым. Это состояние продолжалось до Филиппопольского переворота4. По мере того, как развивались события и выяснялось направление, принятое в славянском деле на шей дипломатией, возрастала тревога и усиливалось нервное волнение Ивана Сергеевича, а начиная с № 23, все статьи были писаны им в страшном нервном возбуждении5. Однажды незадолго до смерти, Иван Сергеевич сказал жене: «Что удивляться, что сердце болит! Разве такие статьи, как мои последние, можно иначе писать как сердцем?». Душевные мучения подтачивали его больной организм, ослабленный к тому же последнее время сильными геморроидальными припадками, начавшимися в конце декабря и страшно изменившими его вид. Попробовали давать ему железо против малокровия, но принуждены были бросить это средство вследствие болезни сердца, замеченной докторами у Ивана Сергеевича еще прошлогоднею зимою перед поездкою его в Крым. Тем не менее, покойный скрывал, по возможности, свой недуг и даже самого себя старался уверить, что может работать безнаказанно. И он работал усиленно, выезжал, и как бы спешил исполнить все, что, по его мнению, составляло долг дружбы или входило в круг его обязанностей. Недели за две до кончины, после одного из вчерашних собраний, бывавших у Ивана Сергеевича каждую пятницу, с ним сделался обморок; но затем, вследствие прекращения истощавших его припадков, он стал видимо поправляться, даже краска здоровья как будто показалась на его исхудалом лице. Тем не менее друзья уговорили Ивана Сергеевича встретиться с доктором Захарьиным6. В четверг, 23 января, он писал Григорию Антоновичу письмо и просил его назначить свидание в субботу, воскресенье или понедельник - дни следования за выходом «Руси» и потому более свободные для Ивана Сергеевича. Д-р Захарьин просил его приехать в 7 часов вечеря в воскресенье, 26 января. В этот день Иван Сергеевич чувствовал себя особенно хорошо, за обедом был весел и, смеясь, говорил жене: «Мне просто совестно ехать к Захарьину – что я ему скажу?»

Однако в назначенное время Иван Сергеевич все-таки поехал и вернулся домой только в половине двенадцатого. Входя и в переднюю, он сказал жене: «Можешь быть совершенно спокойна, Захарьин говорит, что у меня в сердце нет ничего. У меня хроническое воспаление нервов грудной клетки, что, конечно, отзывается и на деятельности сердца. Он говорит, что это можно отстранить мушками и некоторыми лекарствами. Впрочем, я так утомлен долгим исследованием, что говорить с тобою сегодня не буду. Завтра расскажу все». Справедливость требует, однако, добавить, что-либо Иван Сергеевич не захотел сказать жене, либо д-р Захарьин намеренно не все передал ему из того, что им было найдено при исследовании. Из сказанного доктором Захарьины на другой день, но еще до кончины Ивана Сергеевича, ясно, что исследование обнаружило у него старческий порок сердца, которого лечить нельзя; с ним можно жить долго, но может от него жизнь прерваться и внезапно. Во время этой консультации Иван Сергеевич был не в силах сдерживать себя. Но не во власти врачей определять день и час, когда человеку суждено отдать душу Богу; еще менее могли опасаться быстрого исхода болезни Ивана Сергеевича в его семье, которой далеко не все было известно.

Вернувшись от доктора Захарьина, Иван Сергеевич немедленно лег и заснул спокойно, но через час проснулся и сказал:

«Мне очень дурно»; он просил, чтобы ему поставили горчичники и принял капель; тем не менее припадок продолжался почти всю ночь. К утру, по желанию Ивана Сергеевича, послали за ассистентом д-ра Захарьина, который накануне вечером участвовал в исследовании больного. Когда припадок окончился, Иван Сергеевич уснул довольно тихо. В это время явился ассистент д-ра Захарьина; Анна Федоровна сказала ему, что с Иваном Сергеевичем был такой припадок, какого до того времени никогда не бывало; но врач успокаивал ее, говоря, что он не находит ничего серьезного в состоянии больного, что это последствия утомления от вчерашней консультации, что надо дать больному выспаться, тогда все пройдет, и прописал успокоительные капли. Около 11 часов Иван Сергеевич почувствовал себя бодрее; его перевели в кабинет и положили на кушетку. «Вот, когда я расплачиваюсь за неумеренный труд во время моего недуга», - сказал он жене. Старались дать уснуть Ивану Сергеевичу; на него напала дремота, а по временам с ним начал делаться легкий бред. Тогда Анна Федоровна послала за Н. М. Павловым7 и Д. Ф. Самариным8, близкими друзьями покойного. Они приехали в начале третьего, и было решено немедленно ехать за доктором. Первую медицинскую помощь удалось, однако, подать больному только без четверти 6 часов. Эти три часа с лишком, прошедшие в ожидании врача, были ужасны, так как состояние больного быстро ухудшалось. Иван Сергеевич производил впечатление человека, находящегося в предсмертной тоске: он не терял сознания, но не мог одолеть дремоты, которая овладевала им; по временам он говорил голосом, исходившим как бы из глубины груди, и при этом путал некоторые слова. «Меня неотступно преследуют три пункта», - говорил он. - Сербия, Сербия... это меня уже не интересует, но я не могу отвязаться от этих мыслей». Несколько времени спустя он сказал жене: «Кажется, придется выпустить этот номер без передовой статьи, материала у них довольно. Как бы не пришлось отменить и пятницу». Ударили в колокол в храме Христа Спасителя9. «Что это?» - спросил Иван Сергеевич, пробуждаясь от дремоты. «Это звонят к вечерне», - отвечали ему. И опять возобновилась тоска... Иван Сергеевич лежал бледный и томился; он жаловался на давление, ощущаемое им во лбу, на жажду, на пот, который выступал у него на лице. «Нельзя ли освежить голову?». Ему подали смоченное водою полотенце; он утерся. «Теперь легче», - сказал он. Он попросил, чтобы его пересадили в кресло; придвинули кресло к кушетке и пересадили его; голова лежала на подушках, которыми обложили его. Иван Сергеевич оставался один с Анною Федоровной... Только по временам входил к нему один из оставшихся в доме друзей его, другой в это время хлопотал о докторе. Тревожное было впечатление, которое производил Иван Сергеевич, и все-таки окружающие не теряли надежды в виду слов, сказанных утром врачом. Внесли в кабинет кровать, Ивана Сергеевича перевели под руки и положили на кровать. С ним возобновился такой же припадок, как ночью. Анна Федоровна распорядилась опустить руки и ноги Ивана Сергеевича в горячую воду; это облегчило его, но дыхание было тяжело; болезнь принимала все более и более угрожающий характер. Иван Сергеевич стал молиться вместе с женою и громко, ясно и твердо прочитал «Отче наш» и молитву Богородице.

Наконец приехал ассистент д-ра Захарьина, видевший Ивана Сергеевича утром, выслушал сердце, поставил горчичники, обложил больного бутылками горячей воды, хотел сделать подкожное впрыскивание, но Иван Сергеевич отвернулся к стене и сказал громко, с досадой: «Оставьте меня, я хочу спать, спать, спать!» Послали к священнику просить его, чтобы он пришел со Святыми Дарами; напомнили врачу, что д-р Захарьин советовал поставить мушку, и что она готова. Ивану Сергеевичу приподняли голову и сказали, что ему надо ставить мушку. «Делайте, что хотите», - сказал он в полном сознании; то было около четверти седьмого. Но все эти средства, видимо, не помогали, положение больного становилось явно безнадежно. Прибывший местный приходской священник И.Я. Смирнов, причастил Ивана Сергеевича Святых Христовых Тайн; он слабо вздохнул несколько раз и безболезненно испустил дух; можно было думать, что он заснул. Приехал духовный отец Ивана Сергеевича, протоиерей А.М.Иванцов-Платонов10, обратился со словами утешения к Анне Федоровне, и прочел у изголовья отошедшего в вечность молитву на исход души. Вдову отвели в другую комнату, к постели почившего подошел приехавший д-р А.Я.Кожевников и мог только удостоверить, что то была действительно кончина.

Тело омыли, одели в черное платье, положили на железную кровать и покрыли белой простыней; поставили кровать среди комнаты, и первую панихиду отслужил вместе с приходским священником друг покойного, протоиерей А. М. Иванцов-Платонов.

Через час после смерти Ивана Сергеевича принесена была телеграмма, адресованная на его имя: «Гродно, 27-го января, 5 ч. 38 м. по полудни. Празднуя день Святого Иоанна Златоуста на окраине России, вспоминаем Русского Златоуста, борца за православие и славянскую идею, Ивана Сергеевича Аксакова. Протоиерей Опоцкий, Муравьев, Кузнецов, Говес, Каюк, Цветкова, Игнатова, Кожевникова 1-я, Кожевникова 2-я, Ван-ков, Стоянов, Игнатов, Цветков, Кожевников 1-ый, Кожевников 2-ой, Воложевич, Рязанский, Гвоздев, Воевник, Волкова, Алясеева».

Да, то был действительно Русский Златоуст, борец за православно-славянскую идею, но он лежал бездыханный, уста его умолкли навсегда...

Републикацию с вступлением и комментариями подготовил СВ. Мотин, юридич. наук, доцент УЮИ МВД РФ

______________

19 февраля 1885 г. на первой странице № 6 газеты «Русь» было помещено объявление о приостановке издания в связи с болезнью И.С.Аксакова, который провел несколько месяцев в Крыму.

2Спасское на Сетуни, или Спасское Манухино - старинная усадьба и село, названные по церкви Спаса (XVII в.), на реке Сетунь, правом притоке реки Москвы. 9 июня 1885 г. И.С.Аксаков писал Н.Н.Страхову: «...я живу на даче, в селе Спасском на Сетуни, 10 верст по Смоленскому шоссе, но раза два-три в неделю езжу в Москву. Ко мне можно и по железной дороге (Московско-Брестской) до Купцова...» (И.С.Аксаков - Н.Н.Страхов. Переписка / Составитель М.И. Щербакова. - Группа славянских исследований при Оттавском университете и Институт мировой литературы им. А.М.Горького РАН, 2007. С. 143).

3Издание «Руси» возобновилось 17 августа 1885 г. выходом № 7.

418 сентября 1885 г. произошло восстание в Филиппополе (Пловдив), в результате которого Восточная Румелия вошла в состав Болгарии. Начался болгарский кризис, приведший к резкому изменению международной обстановки. Император Александр III выступил за неукоснительное соблюдение Берлинского трактата и предложил Болгарии самой решать свои внешнеполитические проблемы. В результате событий на Балканском полуострове Россия утратила влияние на Болгарию. Действия русской дипломатии, направляемой Александром III, не желавшим признавать образование объединенного болгарского государства, вызвали критику со стороны И.С.Аксакова.

5Особой резкостью отличалась передовая статья И.С.Аксакова, помещенная 23 ноября 1885 г. в № 21 «Руси». Это был настоящий обвинительный акт против русской дипломатии. 26 ноября министр внутренних дел граф Д.А.Толстой объявил газете «первое предостережение» за то, что «газета «Русь» осуждает текущие события тоном, несовместимым с истинным патриотизмом, и стремится возбудить неуважение к правительству». 30 ноября, исполняя букву закона, И.С.Аксаков в № 22 напечатал предостережение без всяких оговорок и комментариев, а 6 декабря в № 23 поместил дерзкую отповедь в адрес министерства внутренних дел, где говорил о том, что следует считать истинным патриотизмом.

63ахарьин Григорий Антонович (1829-1897) - терапевт, профессор (с 1862 г.), директор терапевтической клиники медицинского факультета Мос-коиского университета, почетный член Петербургской Академии наук.

7Павлов Николай Михайлович (1835-1906), публицист, литературный критик, беллетрист, автор исторических трудов. Среда, воспитание, родст-нсмиые и дружеские отношения (Павлов был крестником С.Т.Аксакова) с iu-рвых шагов литературной деятельности определили тесную связь его с кругом славянофилов. Сотрудник изданий И.С.Аксакова.

8Самарин Дмитрий Федорович (1831-1901), публицист, общественный деятель, участник подготовки крестьянской реформы, гласный московского земства. Сотрудник изданий И.С.Аксакова. Издатель сочинений своего брата Ю.Ф.Самарина. Один из лидеров «позднего славянофильства» 1880-1890-х гг.

9И.С.Аксаков 21 сентября 1885г. пишет Н.Н.Страхову: «Мой адрес: Пречистенка, против храма Христа Спасителя, дом кн. Голицына» (И.С.Аксаков - Н.Н.Страхов. Переписка... С. 146). Аксаковы снимали скромное помещение у князей Голицыных в их московском дворце на Волхонке, 14. В :>том доме теперь располагается Институт философии Российской Академии наук. 29 июня 2004 г. на фасаде дома, слева от входа в Институт философии были торжественно открыты две мемориальные доски - И.С.Аксакову и Б.Н.Чичерину.

10Иванцов-Платонов Александр Михайлович (1835-1894), протоиерей (с 1874), церковный публицист, историк церкви, профессор Московского университета по кафедре церковной истории (с 1872), соредактор журнала «Православное обозрение» (1860-1874).

ФУРСОВА Е.Б., к. политич. наук,

проф. МГОУ, Москва

И.С. АКСАКОВ
О ФОРМАХ САМООРГАНИЗАЦИИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ

Современная общественная жизнь в России ищет новые формы своего развития, принимая за образец не только достижения западной цивилизации, но и все активнее обращаясь к собственному историческому опыту, творчески применяя его на новом этапе. Потребность в гражданском обществе, умеющем критиковать и контролировать власть, заставляющем ее работать в своих интересах, проявилась, в частности, в деятельности по созданию Общественной палаты Российской Федерации - нового органа общественной самоорганизации, имеющего отечественные исторические прообразы. Целью данного органа

стало согласование интересов граждан и власти, обеспечение общественного контроля над властью. Создание Общественной палаты Российской Федерации и формирование региональных Общественных палат продемонстрировало заинтересованность государства в диалоге со своими гражданами. Однако порядок формирования федеральной палаты и ход процесса создания региональных палат вызвал оживленную дискуссию о природе этого органа - является ли он результатом самодеятельности гражданского общества или продуктом власти.

Подобные споры не раз возникали в истории русской общественной жизни, особенно актуализируясь в эпоху социальных преобразований. Особенного внимания в этой связи заслуживает концепция «общества», предложенная Иваном Сергеевичем Аксаковым в пореформенные годы.

Интерес к проблеме общества возник у И.С. Аксакова еще в 50-е годы. В то время под «обществом» он понимает среду, в которой происходит разработка идей, определяющих развитие России. Известный исследователь его творчества Н.И. Цимбаев показал, что «в 1850-е годы И. Аксаков видел в «обществе», составленном из представителей «мыслящего класса», некую альтернативу учению своего брата о «земле» и «государстве» и был далек от мысли соединить эти теории»1. В начале 60-х годов Аксаков разрабатывает новую теорию, синтезировавшую эти воззрения.

И.С. Аксаков, в соответствии со славянофильской концепцией, считал сферу деятельности государства ограниченной, указывая, что многие области общественной деятельности не поддаются бюрократической регламентации. Способ действия государства опирается на принуждение, поэтому оно бессильно в области духа, следовательно, необходима общественная сила, «нравственная, человеческая сила, достойная человеческого общества, животворящая, всепобеждающая, ведущая народы к совершению предназначенного им подвига в истории человечества»2.

Понятие «общества» употребляется Аксаковым не в привычном смысле объединения людей по образу жизни, занятию или для осуществления какой-либо цели; и не в самом широком смысле, когда его значение совпадает со значением слова «народ». Общество понимается им как «среда, в которой совершается сознательная, умственная деятельность известного народа; которая создается всеми духовными силами народными, разрабатывающими народное самосознание»3. Общество - это «народ самосознающий».

Понятие «народ» рассматривается Аксаковым в двух смыслах - широком, когда этим термином обозначается «все население известной страны, представляющее целостность нравственную и физическую, единство происхождения и предания, единый общий тип физический и духовный», и узком, когда под этим термином понимается простой народ, «то народное множество, которое живет жизнью непосредственной»4. По мысли Аксакова, простой народ является хранителем своей духовной особенности, своего типа. Согласно его представлениям, народ не является простой суммой, составляющих его людей. Он предстает как цельный духовный организм, живущий, действующий и мыслящий самостоятельно. Когда отдельные люди постигают личным сознанием мысль, выработанную народным творчеством, народ поднимается на новую ступень в своей жизни - ступень народного самосознания. Самосознание совершается в обществе, которое возникает не сразу. Изначально народы создают себе внешнюю форму, в которой они могли бы развиваться, - государство. Государство предстает как внешнее определение, данное себе народом, оно не выражает деятельность самосознания. Деятельность самосознания выражается в обществе, которое предстает «как сам народ, в его поступательном движении». В обществе возрастает роль личности, поглощаемой в народе, действующей в нем как атом организма. Теперь она получает новое значение, чтобы путем личного подвига и личного сознания утвердить свою связь с народом и воссоздать цельность народного организма на новом уровне.

Так рождается новая социологическая схема, где с одной стороны - народ в его непосредственном бытии, с другой - государство, как его внешнее определение, а между ними - общество, как народ, «не пребывающий только в известных началах своей народности, но сознающий их, сознательно развивающий и обособляющий их в явлениях, постоянно действующий и совершающий свой земной исторический подвиг»5. Отсутствие общества ведет к тому, что государственное начало гипертрофированно развивается, захватывая те области народной жизни, которые не должны подчиняться его регламентации, подавляя и искажая живую жизнь.

Рассматривая вопрос о том, что такое общество, Аксаков полагает, что оно не имеет политической организации, не является ни сословием, ни цехом, ни корпорацией, «оно образуется из людей всех сословий и состояний - аристократов самых кровных и крестьян самой обыкновенной породы, соединенных известным общим уровнем образования. Чем выше умственный и нравственный уровень, тем сильнее и общество»6. Образование понимается им не как сумма знаний, не в значении только умственного образования, а как личное духовное развитие, связанное с сознанием духа народа и осознанием народного единства.

Общество постоянно развивается и обновляется благодаря притоку свежих сил из народа.

Простое овладение всем народом грамотой не влечет автоматически возникновения общества, так как его условием является возникновение личной мыслительной деятельности. Также не являются, по Аксакову, обществом и высшие образованные классы общества, если они не сознают себя как народ, не принимают участия в разработке народного самосознания. Он утверждает, что общество создают «люди всех сословий и состояний безразлично, связанные между собою т е м уровнем образования, при котором становится возможною деятельность общественная, выражающаяся в наше время в литературе»7.

Аксаков полагает, что попытки организовать общество политически противоречат его нравственной природе, убивают внутреннюю свободу его развития, вносят начала внешнего принуждения. Считая, что общество развивается вопреки сословности, преодолевая ее, он выступает против любого разъединения, в том числе и политического.

Общество, по мнению мыслителя, всегда имеет прогрессивный характер, так как именно в нем совершается деятельность народного самосознания, развитие и жизнь народных начал.

В обществе действуют единицы, которые могут образовывать группы по принципу сходства в стремлениях и воззрениях. Эти группы могут свободно создаваться, уничтожаться, сливаться с другими или разбиваться на более мелкие. Эти группы Аксаков предлагает называть направлениями, школами или учениями, но не партиями. Партии, по его мнению, объединяют людей, согласовавших свои убеждения, направляющих свои действия для достижения какой-либо цели, имеющих вождя и план действий. Для партии необходимо согласие в образе действия. Партии, с его точки зрения, объединяются по внешнему признаку. Направления же не столь регламентированы, для них характерна возможность видоизменения, их положения могут приниматься не во всем. Они разрабатываются более свободно, требуя от человека только искренности его убеждений.

Выделив деятельность самосознания в качестве основной функции общества, Аксаков-исследователь не оставляет без внимания и внешнюю область жизни народа - сферу деятельности гражданского местного самоуправления. По славянофильской традиции для обозначения этой области деятельности народа, чтобы отличить ее от правительственной и государственной, вводится термин «земство».

Общество способное к самоосознанию, по мнению Аксакова, в России появляется только в эпоху Петра I. До этих пор основной стихией гражданского существования народа было земство. После петровских преобразований его роль практически сводится к нулю, государственная стихия преобладает и деформирует народную жизнь. В возрождении земской жизни, которому должно способствовать развитие народного самосознания, видит он залог успешного будущего России.

Иван Сергеевич Аксаков развивает воззрения своего брата Константина о двух эпохах в истории земства - до единодержавия Москвы и после уничтожения уделов. В первые века исторического существования в России была оживленная местная жизнь.

С уничтожением уделов, с упадком городской жизни изменяется течение народной жизни - вечевое начало, господствующее в ней до этого, видоизменяется, исчезает само понятие вече, трансформируясь в мир. Мирская сходка предметом своих совещаний делает уже не интересы всей Земли или области, но мелкие местные интересы села или посада. И.С. Аксаков полагает, что именно мирские сходы смогли сохранить вечевое начало, искони присущее русскому народу, как зерно, которое в соответствующих условиях дает нужные всходы. Так, в эпоху междуцарствия проявилась возможность расширить пределы мирского начала, возвысить его до земского и государственного дела. В сохранении этого начала в современной ему России видит он залог ее обновления и возрождения.

Начиная с эпохи единодержавия Москвы, вече заменяется земским собором. Оба, хотя и выражали собою совещательное начало, однако имели существенные отличия. Прежде всего, это касалось их состава: вече практически всегда было поголовным, тогда как земский собор созывался из выборных представителей. Поскольку вече всегда было близко к правительственному центру, созыв его не представлял больших неудобств жизни общины или города. Созывание собора было сопряжено со значительными трудностями. Были различия и в характере их созыва: вече собиралось по собственному усмотрению, а собор - по распоряжению верховной власти.

И.С. Аксаков делает вывод о том, что «земский собор сам по себе не представлял никакого обеспечения для земской жизни в виду нового, небывалого на Руси учреждения царской самодержавной, вполне самосознательной власти». Он усматривал основу взаимоотношений земли и государства в обычае, в духовном и нравственном единстве, связывавшем власть и народ, в общем или почти общем уровне образования, в доверии, связавшей землю и государство, в силу добровольного призвания власти. Однако он приходит к выводу, что такая основа является не очень надежной, не способной противостоять напору государственной стихии. Единственной гарантией обеспечения земской силы и свободы, по мнению Аксакова, является общество, которого не существовало в этот период. После переворота, совершенного Петром I во внешней и внутренней жизни России, участие Земства в делах государства становится почти невозможным.

Изучая вопрос о том, как на деле осуществляется разделение государственной и общественной стихий в жизни народа, И.С. Аксаков обращается к анализу местного самоуправления. Он посвящает ему статью «Смешение стихий государственной и земско-общественной» (1863г.), которая была изъята цензурой. Самоуправление современной России, понимаемое как местные правительственные центры, с которыми центральная власть делится своими полномочиями для эффективного управления страной, представляется ему по существу принадлежащим сфере чисто государственной. «Без всякого сомнения, для правительства чрезвычайно удобно и выгодно призвать местные общества - среду не служащую - к участию в местном управлении, во-первых, потому, что местные дела им ближе ведомы; во-вторых, потому, что своих чиновников, особенно при огромном пространстве, какова Россия, у правительства достать не может; в-третьих - и это едва ли не самое главное, - оно и дешево, потому что чиновники по выбору обществ - орудие самоуправления - служат большей частью без жалованья или за счет самих обществ; в-четвертых, общество лишается права роптать и быть недовольным правительством»9

Опираясь на исторические факты, Аксаков показывает, что простой народ всегда смотрел на такую «общественную службу», как на тяжкую повинность. Однако гораздо больше беспокоит его иная опасность - он полагает, что формулируемые извне, насаждаемые формы общественного самоуправления способствуют разрушающему проникновению казенного формализма в недра общественного быта. Крестьянская община не рассматривается им как образец самоуправления в понимаемом смысле, так как он считает, что «существующий в народе обычай избирать старост и решать дела миром есть его органическое отправление, составляет часть его жизни и бытия и не заключает в себе никакого правительственного элемента»10. Такой порядок обуславливается однородностью интересов и занятий, почти поголовным участием в мирском сходе и вне крестьянской среды не применим.

И.С. Аксаков отличает самоуправление в России от американского, обозначаемого понятием selfgovernment. Согласно его представлениям, «американское самоуправление есть такой принцип общественного устройства, при котором каждая единица есть живое воплощение идеи государственной относительно себя самой, или, выражаясь словами одного писателя, каждый обращается в квартального надзирателя над самим собою, в чиновника - относительно себя самого, своей собственной личности»11.

Существующее местное самоуправление, рассматриваемое им как государственное учреждение, через которое правительство поступается своей властью, с точки зрения Аксакова, не должно иметь притязаний на общественное значение. Он считает, что оно не может служить делу оживления общественной жизни - «избавлению общества от недуга бессилия». В качестве панацеи ему видится свобода мнения, выраженного в слове, которая «полезнее и плодотворнее всяких самоуправлений». При немом обществе все либеральные учреждения недействительны, безжизненны.

В дальнейшем вопрос о местном самоуправлении являлся предметом особого интереса публициста, его взгляды претерпели ряд существенных изменений. Анализ его статей в газетах «Москва» и «Русь» позволяет сделать вывод о том, что в идеале он рассматривал земство как самостоятельное учреждение, местное самоуправление - как «действительное выражение общественной мысли и воли в известной местности и в известной сфере интересов, соответствующее в данную минуту умственному и нравственному развитию общества»12. Необходимым условием для существования подлинного самоуправления, с точки зрения Аксакова, является возможность общественного контроля, гласность и публичность собраний. Поскольку в ныне существующем виде земство стремится ограничить эти права, оно представляется ему скорее как субститут правительства. Важность местного самоуправления обусловливается необходимостью учитывать разнообразные потребности всех местностей, а задача государства - следить за тем, чтобы «местный эгоизм не вредил интересам целого, а также за тем, чтобы права отдельной личности не попирались деспотизмом местного общества»13. Аксаков полагает, что на Руси целью правительства была охрана интересов черного люда, «сирот государевых», земщины, в строгом смысле этого слова, которой самой не доставало «социальной и интеллигентной силы». Отмена крепостного права привела к изменению положения не только крестьянства, но и дворянства, утратившего, согласно мнению либерального мыслителя, свое сословное значение. Он выдвигает идею о разрушении сословных перегородок, о превращении дворянства в земское сословие, что сделало бы возможным истинное самоуправление. Аксаков полагает, что лучшие представители дворянства, отрешившись от узко сословных воззрений, смогли бы стать защитниками интересов крестьянства.

Значение земства он видит в том, что оно способно восполнить пропасть между народом и его образованным обществом. В качестве базовой ячейки местного самоуправления И. Аксаков рассматривает сельское общество, как органическую сословную, территориальную и хозяйственную единицу. Теперь ему «крестьянские сельские общества представляются не простыми частными сожительствами и даже не одними сословными и хозяйственными корпорациями, но одновременно органами государственной власти, ибо сельские начальствующие лица ведают, в пределах сельского общества, интересы общественной безопасности, преследование и пресечение преступлений, исполнение государственных повинностей»14. Наибольшую способность к самоуправлению Аксаков замечает у купцов и мещан - потомков посадских людей, сохранивших предания мирского строя.

Подход И.С. Аксакова, призывавшего проводить преобразования в общественной жизни путем критического перенесения в нее опыта других стран, но, основываясь на изучении собственных традиций, форм организации и выявлении современных тенденций, его идеи относительно роли местного самоуправления и его значения для России не утратили своей актуальности и сегодня.

_______

  1. Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. - М.: Изд-во Московского университета, 1978. - С. 177.

  2. Аксаков И.С. О взаимном отношении народа, государства и общества / Аксаков И.С. Отчего так нелегко живется в России? - М.: РОССПЭН, 2002.- С. 135.

  3. Там же. - С. 136-137.

  4. Там же. - С. 137.

  5. Там же. - С. 139-140.

  6. Там же. - С. 140. Данное понимание термина «общество» не дает оснований для отождествления его с общественным слоем, обозначаемым в современной литературе термином «интеллигенция».Общество для Аксакова - это среда, слой мыслящих людей, духовно высокоразвитых и осознающих свою задачу по отношению к народу. Сам термин «интеллигенция» употребляется Аксаковым нередко с оттенком негативного значения, для обозначения образованных людей, чьи интересы расходятся с интересами народа, ориентированных на западные идеалы и ценности.

  7. Там же. - С. 143.

  8. Аксаков И.С. Исторические судьбы земства на Руси / Аксаков И.С. Отчего так нелегко живется в России? - М.: РОССПЭН, 2002. - С. 648.

  9. Аксаков И.С. Отчего так нелегко живется в России? - М.: РОССПЭН, 2002. - С. 380.

  10. Там же. - С.382.

  11. Там же. - С.436-437.

  12. Аксаков И.С. Полное собр. соч. Государственный и Земский вопрос. Т.5 - М.: Типография М.Г.Волчанинова, 1887.- С. 406.

  13. Там же. - С.454.

  14. Там же. - С. 458-459.

МОТИН С.В., к.юридич. наук,

доцент УЮИ МВД РФ

КОНСТАНТИН И ИВАН АКСАКОВЫ
И ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
ПРИ МОСКОВСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

Учредители Общества любителей российской словесности при Московском университете - московские литераторы и профессора университета, всего 21 человек - подготовили проект Устава Общества, который был утвержден 11 июня 1811 г. министром просвещения А.К.Разумовским. Ровно через месяц, 11 июля, состоялось первое заседание ОЛРС .

В истории Общества выделяют четыре периода: 1) 1811-1838 гг.; 2) 1858-1877 гг.; 3) 1878-1909 гг.; 4) 1910-1930 гг. Пятый период, начавшийся с возрождения Общества в 1992 г., продолжается и по настоящее время. Членом ОЛРС в первый период был С.Т.Аксаков. Активными участниками Общества во второй - славянофильский - период вместе с С.Т.Аксаковым стали его сыновья Константин и Иван.

По воспоминаниям С.Т.Аксакова, «московская публика приняла живое участие в его заседаниях и начала очень охотно посещать их, потому что они получили менее сухой, ученый характер, а более чисто литературный, более понятный, доступный людям светским, и особенно приятный любителям изящной словесности. Собрания становились многочисленны и блистательны... Года с 1816 по 1826 включительно можно назвать самым цветущим периодом Московского Общества любителей российской словесности...» . Публику привлекала «вдохновенная речь Мерзлякова, мастерская декламация Кокошкина, увлекательное чтение С.Т.Аксакова» .

С.Т.Аксаков вспоминал, что впервые представил в Общество перевод «Филоктета» Софокла, переложенного Лагарпом, сделанный им еще в 1812 г. «Мастер декламации» Ф.Ф.Кокошкин прочел 3 декабря 1815 г. четвертую сцену первого акта. Прочитанный отрывок поместили в «Трудах» Общества.

К своему первому, после 20-летнего перерыва, заседанию ОЛРС проделало довольно долгий путь. Неистощимый на воспоминания С.Т.Аксаков много рассказывал о его деятельности. Именно после этих рассказов в 1856 г. возникло желание воссоздать Общество. По вспоминанию Н.П.Гилярова-Платоноава, «...это было в кабинете С.Т.Аксакова. Мысль принадлежала Константину Аксакову, исполнение Михаилу Николаевичу Лонгинову» . Был разработан план, продуманы все детали, обсуждено, как подойти к официальным лицам, от которых зависело открытие общества М.Н.Лонгинов в письме И.С.Тургеневу от 22 ноября 1856 г. писал, что в Москве «хлопочут» о возобновлении Общества и особенно Аксаковы .

27 мая 1858 г. состоялось 113-е распорядительное заседание ОЛРС. В зале Московского университета собрались шесть членов Общества. Они выбрали из своего состава временного председателя - А.С.Хомякова. С 1858 по 1877 г. в Обществе сменилось шесть председателей. Каждый из них занимал этот пост около трех лет, за исключением М.П.Погодина, который был председателем более пяти лет: А.С.Хомяков (27 мая 1858 - 23 сентября 1860), М.П.Погодин (22 декабря 1860 - начало 1866), Н.В.Калачов (1866-1869), А.И.Кошелев (1869-1871), И.С.Аксаков (1872-1874), Ф.И.Буслаев (1874 - до конца 1877).

С первых же заседаний Общество стремилось привлечь к своей работе новых членов. Выбирали, в основном, известных литераторов, профессоров Московского университета, ученых, занимавшихся изучением фольклора, исторических памятников, и библиографов. Так, в 1858 г. в Общество было принято около 40 новых членов . Братья Аксаковы были избраны действительными членами ОЛРС на его 114-м распорядительном заседании, состоявшемся 10 ноября 1858 г.

В 1859 г. число членов Общества превысило 100 человек (14 почетных членов и 90 действительных), а в 1875 г. - 150 человек (20 почетных членов, 132 действительных и 2 сотрудника). Около половины, состоявших в ОЛРС, были москвичами. На заседаниях обычно присутствовало 20-30 человек . Важно отметить, что в 1859 г. по предложению И.С.Аксакова действительным членом Общества был избран М.Е.Салтыков-Щедрин.

Славянская тема стала звучать в ОЛРС сразу же после восстановления его деятельности. Так, К.С.Аксаков посвятил одно из выступлений внешним историческим событиям из жизни славян, а А.С.Хомяков в послании «К сербам» высказал мысли об объединении славян, призывал не прислушиваться к Западу, сохранять патриархальные устои. Послание подписали многие члены Общества: А.С.Хомяков, М.П.Погодин, А.И.Кошелев, Н.А.Елагин, Ю.Ф.Самарин, П.А.Бессонов, К.С.Аксаков, П.И.Бартенев, Ф.В.Чижов, И.С.Аксаков .

С открытием ОЛРС славянофилы надеялись получить реальную возможность формировать независимое мнение. Общество по Уставу, принятому в 1811 г., хотело воспользоваться правом публичной свободной речи и правом издания своих трудов, не подвергаясь общей цензуре, ограничиваясь внутренним надзором.

В частности, ОЛРС собиралось издать 28-й том «Сочинений в прозе и стихах», обозначив тем самым окончание первого периода своей деятельности. В него должны были войти протоколы заседаний с 7 ноября 1828 по 3 апреля 1837 г. . А затем приступить к изданию «Заседаний Общества любителей российской словесности при Московском университете», в первой части которого поместить: «Историческое известие об Обществе», устав, протоколы заседаний с 27 мая 1858 г. по 6 мая 1859 г., состав членов, неизданные сочинения . Участие в подготовке сборников приняли М.Н.Лонгинов, И.С.Аксаков, С.А.Соболевский.

Однако университетская типография, куда были предоставлены сборники, усомнилась в праве Общества на собственную цензуру, которым оно пользовалось с 1811 по 1834г., и отправила их в Цензурный комитет. Дело кончилось тем, что министр народного просвещения объявил Обществу высочайшую волю от 18 января 1860 г. о подчинении его изданий общей цензуре. Тогда Общество отказалось от издания трудов. Статьи из подготовленных сборников были помещены в журнале «Русская беседа» и некоторых других изданиях. ОЛРС решило впредь издавать лишь отдельные специальные книги .

Например, К.С.Аксаков свой «Опыт русской грамматики» посвятил ОЛРС. И.С.Аксаков назвал этот труд «философиею русского языка». Русское слово для Константина Сергеевича «само по себе было предметом и целью преимущественно с художественной своей стороны, не наше книжное, искалеченное, чахлое слово, а именно слово живое, которое он всю жизнь, везде и всюду подбирал из уст самого народа» .

16 января 1860 г. К.С.Аксаков представил в ОЛРС для обсуждения проект областного словаря. Тогда же он объявил, что братья В.А. и Н.А. Елагины изъявили свое согласие на предоставление Обществу права издать собрание песен П.В.Киреевского . 6 февраля того же года на очередном заседании ОЛРС К.С.Аксаков прочитал отрывок из составляемого им «Опытного словаря» с объяснениями слов алый, алеет, ау и аристократия .

23 февраля 1860г. ОЛРС постановило приступить к изданию собрания песен П.В.Киреевского. Для этого была создана специальная комиссия, в которую вошли К.С.Аксаков, П.А.Бессонов и В.И.Даль. К ним вскоре присоединились Н.П.Гиляров-Платонов и С.А.Соболевский. Комиссия начала работу в марте 1860г. Съезжались обычно у К.С.Аксакова, который, по словам Гилярова-Платонова, был душой всего дела. После того, как комиссия разработала план издания, К.С.Аксаков 15 марта представил его в Общество. И уже 1 октября в газетах появилось объявление о продаже сборника .

20 марта 1860 г. на заседании ОЛРС А.С.Хомяков прочитал стихотворение К.С.Аксакова «Ожидание», 23 марта прозвучало «Свободное слово» в исполнении самого автора . 6 апреля того же года, на 145-м заседании, Константин Аксаков прочел введение в поэму И.С.Аксакова «Мария Египетская».

К сожалению, инициаторы возрождения ОЛРС - С.Т.Аксаков, А.С.Хомяков и К.С.Аксаков смогли участвовать только в самом начале его деятельности. После смерти Константина Аксакова стихи брата на заседаниях Общества читал И.С.Аксаков. Так, 26 февраля 1861 г. на 154-м собрании ОЛРС, когда уже стало известно о Манифесте об отмене крепостного права, Иван Сергеевич повторно прочитал стихотворение «Свободное слово». Позже прозвучали «Гуманисту» и «Над всей русской землей» (2 апреля 1861 г.), «Сон» (11 марта 1862г.), «Воззвание» (15 марта 1864г.), некоторые - «с объяснительным словом» (20 мая 1867г.) . И.С.Аксаков на заседаниях Общества вспоминал и об отношениях К.С.Аксакова с кружком Станкевича и с Белинским .

С 1 января 1861 г. и до начала 1866 г., за исключением полутора месяцев в начале 1863 г., И.С.Аксаков занимал должность временного председателя Общества, в 1866-1870 гг. был членом его приготовительного собрания .

В 1861 г. при участии членов Общества были опубликованы сочинения И.В.Киреевского (на средства А.И.Кошелева и под редакцией М.А.Максимовича), 1-й том сочинений А.С.Хомякова, в том числе его выступления на заседаниях; 1-й том сочинений К.С.Аксакова под редакцией И.С.Аксакова.

В 1862 г. в венском славистическом журнале было опубликовано обращение к славянским ученым, перед которыми ставилась задача изучения славянских литератур и межславянских литературных связей. 21 марта того же года это обращение под названием «Послание к славянам по случаю наступающего тысячелетия славянской письменности» зачитал на заседании М.П.Погодин, а И.С.Аксаков напечатал его в газете «День» под заголовком «Приглашение славянских ученых на собрание по случаю тысячелетия славянских апостолов Кирилла и Мефодия в 1863 году».

11 мая 1863 г. М.П.Погодин на очередном собрании произнес речь о значении деятельности святых славянских просветителей для русской истории и русской жизни. И.С.Аксаков в газете «День» по поводу этого выступления заметил, что Погодин до сих пор сохранил «одушевление молодости» .

2 мая 1865 г. ОЛРС отметило 100-летие со дня смерти М.В.Ломоносова: И.С.Аксаков произнес вступительное слово, Н.С.Тихонравов сделал доклад «Ломоносов в истории русского образования», Б.Н.Алмазов прочитал свое стихотворение «Памяти М.В.Ломоносова» .

В 1867 г. ОЛРС готовилось к участию в славянском съезде в Москве, инициатором которого стал член Общества В.И.Ламанский . Для проведения его была создана специальная славянская комиссия, в которую входили члены Общества И.С.Аксаков, В.Ф.Одоевский, Н.А.Попов. Было решено организовать в честь депутатов «от славян» публичное заседание, на котором предполагалось каждому преподнести экземпляр «Кирилло-Мефодиевского сборника» и первый выпуск «Беседы», а также разослать эти издания в 20 научных обществ, библиотеки и другие научные организации западных славянских стран .

Шесть дней, с 16 по 21 мая 1867 г., славяне находились в Москве. За это время были проведены заседания в университете (18 мая), в ОЛРС (20 мая), устроен университетский обед, 21 мая организован митинг в Сокольниках. На заседании Общества присутствовало 7 почетных членов и 29 действительных, славянские депутаты, многочисленная публика. Выступили Н.В.Калачов, А.А.Майков, П.А.Бессонов, Д.Н.Цертелев, Ф.Б.Миллер, Б.Н.Алмазов, И.С.Аксаков. Иван Сергеевич произнес речь и прочитал стихотворение своего брата К.С.Аксакова, «проникнутое горячею верою в великую будущность славянского мира». Было также дано много частных обедов: у М.П.Погодина, А.И.Кошелева, кн. В.А.Черкасского, А.И.Лёвшина, М.Н.Каткова, П.М.Леонтьева, И.С.Аксакова, С.И.Баршева, Н.В.Калачова, С.М.Соловьева, В.Ф.Одоевского и других .

28 января 1869 г. председателем ОЛРС был избран А.И.Кошелев. Именно И.С.Аксаков, в то время состоявший членом редакционной комиссии Общества, рекомендовал «последнего из друзей-сверстников Киреевского и Хомякова» на этот пост.

Почти три года, с 3 января 1872 г. по 9 ноября 1874 г., И.С.Аксаков возглавлял ОЛРС в качестве его председателя. За это время состоялось 14 заседаний. Так, 25 февраля 1873г. И.С.Аксаков произнес «Речь о А.Ф.Гильфердинге, В.И.Дале и К.И.Новоструеве», в которой дал оценку вклада ученых в развитие филологической науки . «Надо спешить,- сказал Аксаков, - собрать и уберечь от неизбежной гибели последние памятники, последние звуки народного эпоса и того непосредственного народного поэтического творчества, которое, видимо, отживает» .

В 1873 г. после смерти Федора Ивановича Тютчева Аксаков берется за написание труда, посвященного жизни и творчеству поэта. 18 сентября он сообщает М.Ф.Раевскому: «Мое постоянное занятие - исторический очерк славянофильства и биографии моего отца и брата, теперь же пишу биографический очерк Тютчева для Общества Любителей Русской Словесности» . 20 января 1874 г. И.С.Аксаков сделал предварительное сообщение на заседании Общества - «Воспоминания о покойном действительном члене Общества Ф.И.Тютчеве и очерк поэтической его деятельности» .

Биография Тютчева, по договоренности с П.И.Бартеневым, была напечатана в октябрьской книжке журнала «Русский архив» (причем 125 оттисков было сделано специально для автора). Номер этот подвергся цензурным преследованиям, которые прекратились только после того, как дочь Тютчева, жена Аксакова и бывшая фрейлина Анна Федоровна лично обратилась к императрице. Любопытная деталь: бывший секретарь Общества М.Н.Лонгинов, оказался в данном случае в роли цензора .

Во второй половине 1870-х гг. И.С.Аксаков отошел от активного сотрудничества в ОЛРС, так как в это время - время обострения русско-турецких отношений, приведших к войне, - являлся председателем Московского славянского благотворительного комитета.

В 1880 г. в Москве был открыт первый скульптурный памятник А.С.Пушкину работы А.М.Опекушина. В связи с этим событием с 5 по 8 июня в Москве состоялись Пушкинские празднества . Была у этого праздника и своя предыстория. Разрешение на установку памятника Пушкину было получено 20 марта 1871 г. В конце этого года член Пушкинского комитета К.К.Грот принял участие в собрании у князя В.А.Черкасского, на котором присутствовали: городской голова И.А.Лямин, П.И.Миллер и члены ОЛРС И.С.Аксаков, П.И.Бартенев, М.Н.Катков, М.П.Погодин и Ю.Ф.Самарин. Именно ОЛРС принадлежит заслуга в организации пушкинского праздника. Общество образовало специальный комитет по проведению празднества, по его инициативе для участия в торжестве были приглашены все известные русские писатели. Не было только больного Гончарова, Салтыкова-Щедрина и отказавшегося Льва Толстого.

Пушкинские торжества были открыты 5 июня в два часа дня в зале Московской городской думы. Комитет по сооружению памятника, под председательством Его Императорского Величества принца П.Г. Ольденбургского, устроил торжественный прием депутаций (106 депутаций и 244 депутата). Аксаков по этому поводу писал: «Уже самый первый день, 5 июня, официальный прием депутатов в Думе поднял, неожиданно для всех, общий строй духа на целую, так сказать, октаву. Весело и радостно было уже видеть члена Царской фамилии и носителей высшей власти, сидящими (несколько смиренно и даже сконфуженно) под огромным бюстом Пушкина, поставленном на вершине целой горы лавров, и выслушивающими, в течение трех часов, заявления и приветствия, относящиеся исключительно к «великому русскому народному поэту», длинного ряда депутатов из разных концов России от учебных и всякого рода общественных учреждений, представителей науки, литературы и искусств. Это у нас новое зрелище: явление силы нравственной, смирившей грубую силу внешней государственной власти» .

6 июня состоялась служба в Страстном монастыре по усопшему поэту и торжественное открытие памятника Пушкину. «Москва приняла праздничный вид, и у памятника, закутанного пеленой, собрались многочисленные депутации с венками и хоругвями трех цветов: белого, красного и синего... Ко времени окончания литургии в Страстном монастыре, где служба начиналась в 10 часов, яркие лучи солнца прорезали облачное небо, и когда из монастырских ворот показалась официальная процессия, колокольный звон слился с звуками оркестров, исполнявших коронационный марш Мендельсона. На эстраду взошел принц Ольденбургский со свертком акта о передаче памятника городу. Наступила минута торжественного молчания. Городской голова [С.М.Третьяков] махнул свитком, пелена развернулась и упала, и под восторженные крики «ура» и пение хоров, запевших «Славься» Глинки, предстала фигура Пушкина с задумчиво склоненной над толпою головою. ... Хоругви задвигались, поочередно склоняясь перед памятником, и у подножья его стала быстро расти гора венков» .

В тот же день на Думском обеде в Благородном собрании И.С.Аксаков произнес речь о Пушкине как поэте, познакомившем Европу с Россией и «соединившем теперь в Москве, этом центре народной русской мысли, собравшихся сюда с разных концов России представителей ее умственного развития».

7 и 8 июня в зале Благородного собрания были проведены два торжественных заседания ОЛРС, на первом из которых выступили с речами С.А.Юрьев, Луи Леже, М.И.Сухомлинов, С.М.Шпилевский, Я.К.Грот и И.С.Тургенев. Затем Общество дало обед, на котором присутствовали 223 человека. На следующий день состоялось второе торжественное заседание ОЛРС. В это день с речами выступили: Н.А.Чаев, Ф.М.Достоевский, И.С.Аксаков, П.В.Анненков, Н.В.Калачов, П.И.Бартенев, А.А.Потехин.

Впечатление от речи Достоевского было исключительное. Она стала последним выражением самых дорогих для писателя идей о всемирном всепримиряющем значении творчества Пушкина, прозвучала как его духовное завещание и оказала, несомненно, прямое влияние на формулирование В.С.Соловьевым «русской идеи».

Аксаков был одним из первых, кто высоко оценил общественное значение речи Достоевского о Пушкине. В письме к жене Федор Михайлович так описывает это событие: «Аксаков (Иван), вбежал на эстраду и объявил публике, что речь моя - есть не просто речь, а историческое событие! Туча облегла горизонт, и вот слово Достоевского, как появившееся солнце, всё рассеяло, всё осветило. С этой поры наступает братство и не будет недоумений. «Да, да!» - закричали все и вновь обнимались, вновь слезы. Заседание закрылось. ... После почти часу перерыва стали продолжать заседание. Все было не хотели читать. Аксаков вошел и объявил, что своей речи читать не будет, потому что всё сказано и всё разрешило великое слово нашего гения - Достоевского. Однако мы все его заставили читать. Чтение стало продолжаться...».

Подводя итог Пушкинскому празднику, И.С.Аксаков писал: «Вышло неожиданно хорошо, переросло всякие чаяния и стало истинным событием в историческом развитии Русского общества, великим актом нашего народного самосознания, новою эрою, поворотным пунктом для наших молодых поколений и, в конце концов, торжеством того русского направления или так называемого славянофильского, ... которого я остался в общем мнении как бы официальным представителем».

В 80-е годы «русское направление» представляли на заседаниях Общества лишь И.С.Аксаков и А.И.Кошелев . В 1886 г. И.С.Аксаков скончался, а вместе с ним в деятельности ОЛРС ушло и славянофильское направление. Примечательно, что Общество не организовало заседания, посвященного его памяти. На смерть своего бывшего председателя ОЛРС откликнулось лишь подпиской на венок45.

В конце ХIХ столетия позиция Общества в оценке литературного наследия постепенно менялась, сближаясь с позицией тех, кого оно в середине века считало своими противниками: на заседаниях приветствовался интерес к Герцену, Огареву, Белинскому, Добролюбову, Чернышевскому.

26 января 1911 г. в Богословской аудитории университета ОЛРС провело публичное заседание под председательством А.Е.Грузинского, который произнес вступительное слово, посвященное А.С.Хомякову, К.С.Аксакову и И.С.Аксакову. Доклады сделали Н.М.Мендельсон («А.С.Хомяков и ОЛРС»), В.Е.Чешихин-Ветринский («И.С.Аксаков») и Н.Л.Бродский («К.С.Аксаков как публицист»). Общество произвело переоценку наследия славянофилов. Общую мысль выразил П.Н.Сакулин в работе «Оценка славянофилов и их дальнейшая судьба», сохранившейся без даты в его архиве. Славянофильское мировоззрение было оценено как идеалистичное и даже реакционное46.

P.S. 16 июня 1992 г. было проведено учредительное заседание возрожденного ОЛРС, на котором были выбраны почетный председатель Д.С.Лихачев и Совет Общества. С тех пор члены ОЛРС регулярно собираются в последний вторник месяца на свои заседания - обычно в Доме-музее Марины Цветаевой47.

1Далее - ОЛРС или Общество.

2См.: Общество любителей Российской словесности при Московском Университете. 1811-1911. Историческая записка и материалы за 100 лет. - М., 1911; Словарь членов Общества любителей Российской словесности. - М., 1911; Клеймёнова Р.Н. Общество любителей российской словесности. 1811-1930. - М., 2002.

3Аксаков СТ. Разные сочинения.- М., 1858. - С. 79.

4Лонгинов М.Н. Сочинения. - М., 1915- С. 440.

5Труды Общества любителей российской словесности. 1816. Ч. 6. - С. 3-16.

6Гиляров-Платонов Н.П. Сочинения. Т.2: Возрождение Общества любителей российской словесности. - М., 1899. -С. 300-302.

7Цит. по: Шахматова С.А. Переписка Тургенева с Лонгиновым // Сборник Пушкинского дома на 1923 год. Пг., 1922. С. 159.

8Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. - С. 102.

9Общество любителей Российской словесности... С. 44.

10Клеймёнова Р.Н. Указ. соч.- С. 103.

11 Клеймёнова Р.Н. Указ. соч.- С. 184.

12ОР РГБ, ф. 207, п. 6, № 1, л. 1; Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. - С. 111,227.

13ОР РГБ, ф. 207, п. 5, № 7, лл. 2 - 2 об.; п. 6, № 1, л. 2; Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. - С. 111,228.

14Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. - С. 111-112.

15Письмо к издателю Русского Архива по поводу статьи Э.Мамонова: «Славянофилы». 1873 // Аксаков И.С. Сочинения: Т. 1-7. М., 1886-1887. -Т.7. С. 778.

16Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 173, 200.

17Московские ведомости. 1860. № 60.

18См.: Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 200-202.

19Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 161.

20Общество любителей Российской словесности... 2-я пагинация. С. 105.

21См.: Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 161-162.

22См.: Русь. 1881. № 8; Аксаков И.С. Соч. Т. 7. С. 582, 583.

23Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 582, 585.

24День. 1862. 22 сентября. № 38. С. 15-16.

25Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 1-22. СПб., 1888-1910. Кн. 21. С. 161; День. 1863. № 20.

26Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 144.

27См.: Славянское движение XIX-XX веков. Съезды, конгрессы, совещания, манифесты, обращения. М., 1998.

28ОР РГБ, ф. 207, п. 8, № 9, л. 40, лл. 45-46; Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 191.

29ОР РГБ, ф. 207, п. 8, № 9, лл. 59, 52; Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 192-193.

30Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 191.

31Аксаков И.С. Сочинения: Т. 1-7. М., 1886-1887. Т. 7. С. 705; Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 220, 219.

32См.: Общество любителей Российской словесности... 2-я пагинация, С 131-133.

33Аксаков И.С. Сочинения: Т. 1-7. М., 1886-1887. Т. 7. С. 784-794.

34Там же. С. 793-794.

35Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838 1886 гг. с предисловием, комментариями и воспоминаниями А.Ф. Аксаковой В 3 т. М., 2003-2004. Т. 3. С. 266.

36ОР РГБ, ф. 207, п. 51, № 2, л. 10; Клейменова Р.Н. Указ. соч. С. 151

37См.: Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 150-153.

38См.: Левит М.Ч. Литература и политика: Пушкинский праздник 188 года. СПб., 1994.

39Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 272.

40Из письма И.С. Аксакова к неизвестной от 14 июня 1880 г. // Русски архив. 1891. № 5. С. 90-99.

41Там же.

42Цит. по: Клейменова Р.Н. Указ. соч. С. 278.

43Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Т. 15. Пием 1834-1881. СПб., 1996. С. 632-633.

44Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 246.

45Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 253, 317.

ОР РГБ, ф Сак., п. 22, № 10, 15 л.; Клеймёнова Р.Н. Указ. соч. С. 52

47См.: Нерознак В.П. За «здравую» словесность // Клеймёнова Р. Указ. соч. С. 593-595.

Э.И.БИККИНИН, А.В.ШУМСКИХ,

выпускники Уфимского юридического института МВД РФ,

лауреаты Аксаковской премии 2007 г.

ИВАН АКСАКОВ КАК ПРАВОВЕД И СОТРУДНИК МВД

я служил почти десять лет в разных должностях и в разных углах России, и изнанка жизни, лицевую сторону которой представляют законы, именно судебный, мне коротко знакома.

И.С. Аксаков И.С. Тургеневу, 22.01.1853

Когда говорят об Иване Сергеевиче Аксакове, то чаще всего вспоминают его как общественного деятеля, публициста, идеолога пореформенного славянофильства, поэта, редактора, издателя. Однако почему-то забывают, что он 4 года обучался в Императорском училище правоведения и почти 9 лет являлся сотрудником правоохранительных органов Российской Империи. На наш взгляд, характеристика И.С. Аксакова в качестве правоведа не менее важна, особенно учитывая тот факт, что в своей публицистике он уделял много внимания правовым вопросам.

Императорское училище правоведения было привилегированным, приравненным в «правах и преимуществах» к Царскосельскому лицею . При приеме учитывались происхождение и заслуги. По уставу 1835г. в училище могли поступать только потомственные дворяне. Согласно уставу 1838г., поступающие должны были происходить из семей, внесенных в шестую часть губернских родословных книг (т.е. получивших дворянство в допетровские времена), или быть сыновьями чиновников не ниже 5-го ранга или офицеров не ниже 6-го ранга (не ниже полковника).

Девизом училища стало латинское изречение: «Quidquid agis, prudentur agas et respice finem» («Что бы ты ни делал, делай разумно и не забывай о цели»), а последняя часть фразы («Respice finem») была выгравирована на медалях, которые вручались выпускникам.

Воспитанники начинали обучение в возрасте от 11 до 15 лет. Поступающие в училище после сдачи вступительных экзаменов (русский, немецкий, французский и латинский языки, математика, история, география) зачислялись, в зависимости от возраста и уровня знаний, в тот или иной класс. Срок обучения составлял шесть лет, позже был продлен до семи.

Вот как вдова Аксакова Анна Федоровна, используя переписку Ивана Сергеевича с родителями за 1838 -1842 годы , описывает его поступление и четырехлетнее обучение в Училище правоведения. 30 апреля 1838г. С.Т. Аксаков с сыном Иваном приехали в Петербург. На другой же день начались предварительные испытания, которые должны были указать, может ли молодой человек быть допущен к публичному экзамену для поступления в IV класс. На этом предварительном испытании молодой Аксаков удивлял экзаменаторов обширностью своих познаний и толковостью ответов. В конце мая Иван выдержал публичный экзамен и был принят в IV класс.

В училище, несмотря на некоторое смягчение казенных порядков и нравов, характерных для закрытых учебных заведений того времени, был установлен довольно строгий, полувоенный режим. Шесть дней в неделю ученики вставали в 6 часов утра и ложились в 10 часов вечера, семь часов из учебного времени отводилось на классные занятия, три на приготовление уроков, два часа оставалось на прием пищи, два - на церковные службы и два - на свободные занятия. Ежегодно ученики сдавали экзамены, а на время школьных каникул получали многочисленные задания. Существовала развернутая система наказаний: от лишения последнего блюда за обедом и выставления к «столбу» до карцера и сечения розгами. Домой их отпускали только в воскресенье на несколько часов и с «печатным билетом», в котором родители должны были сделать отметки о времени прихода и ухода. Иван по воскресным и праздничным дням посещал семейство своей тетушки Натальи Тимофеевны Карташевской - родной сестры С.Т. Аксакова.

Первые четыре года обучения ученики, носившие отличительную зеленую форму и треуголку училища, занимались по общей программе, включавшей классические предметы: математику, физику, естественную историю, географию, языки и литературу. Много внимания уделялось занятиям спортом, светскому воспитанию. Последние три года были отведены изучению права, основанному на программе, сходной с университетской, но менее сложной. Читались курсы по энциклопедии законоведения, римскому, государственному, гражданскому праву, уголовному праву и процессу, местному законодательству, финансовому и полицейскому праву, судебной медицине, сравнительной судебной практике и практическому законоведению. Некоторые из этих предметов преподавались в высших классах профессорами Петербургского университета.

Преподаватели Училища правоведения составляли цвет и гордость российской юридической науки. Среди них были К.А. Неволин, И.Е. Андреевский, А.Д. Градовский, А.Ф. Кони, Н.С. Таганцев, К.К. Арсеньев и др. Большое внимание уделялось практическим занятиям. Правительствующему сенату и Министерству юстиции предписывалось направлять в училище все нормативные акты, издаваемые ими, а также некоторые «решенные дела» и все связанные с ними материалы. Эти дела в качестве учебных заданий разбирались на практических занятиях.

Воспитанники понимали, что порядки в училище отличаются от строгой официальности других государственных учебных заведений. Как вспоминал В.В.Стасов, в «училище было что-то, напоминавшее семейство и домашнее житье» . Эта теплая атмосфера сохранялась до 1849 г., когда Николай I, заподозривший одного из правоведов в связях с петрашевцами, установил в училище, как и в других учебных заведениях, суровый военный режим. Он был смягчен лишь после его смерти, однако прежние взаимоотношения так никогда и не вернулись .

Ежегодно училище выпускало примерно 25 человек. Своекоштные воспитанники после окончания училища были обязаны прослужить в Министерстве юстиции четыре года, а казеннокоштные - шесть лет. На выпускных экзаменах присутствовали министр юстиции и другие высокопоставленные чиновники. Присваивались 9-й, 10-й или 12-й класс по Табелю о рангах в зависимости от результатов экзамена. В первые сорок лет существования училища 44% выпускников получили 9-й класс (который присваивался магистрам в университете) и 35% - 10-й (ранг кандидатов в университете) . После поступления на службу выпускники пользовались особым покровительством министра юстиции, что давало им льготы в чинопроизводстве и наградах. Нуждающиеся выпускники получали денежную помощь.

Училище способствовало притоку дворянства в судебные учреждения. Правоведы вскоре превратились в особую группу внутри ведомства юстиции, нарушавшую сложившийся порядок и приводившую в замешательство других чиновников. Вследствие особого благорасположения Императора выпускники стояли особняком от чиновников администрации.

Отпечаток аристократизма, который приобретали выпускники училища, определялся не столько социальным происхождением учащихся, сколько элитарным духом и характером самого заведения. Модест Чайковский, обучавшийся здесь, писал, что большинство воспитанников принадлежало к «среднему кругу» дворянства, и лишь очень немногие происходили из знати . В выпускных классах за первые десять лет существования училища всего лишь более 10% выпускников имело дворянские титулы .

Половина воспитанников находилась на казенном коште, многие из них были бедны. В.В. Стасов вспоминал, что в начале 1840-х годов уплатить крошечную сумму, в которую обходился утренний чай, не была в состоянии добрая половина его однокашников - они должны были ограничиваться на завтрак белой булкой всухомятку. При этом, согласно всем свидетельствам, богатые юноши избегали расточительства, и социальные различия не играли роли во внутренней жизни училища: все были на равных друг с другом и обращались между собой на «ты» .

Уже в начале существования училище имело свое лицо, дух которого воспитанники уносили с собой во взрослую жизнь и в дальнейшем старались сохранить. Правоведы сознавали, что их миссия - быть образцом честности и надежности в системе правосудия. К.П. Победоносцев вспоминал: «Они [учителя] влагали в юные души наши: добрую мысль, доброе слово, доброе предание, завет добрый» . Он же признавал, что именно в училище зародились те идеалы, к которым он стремился в жизни. Впоследствии, достигнув высокого положения, Победоносцев благоволил выпускникам училища .

Первоначально шумная школьная жизнь не понравилась задумчивому и сосредоточенному Ивану. Очевидно, пишет А.Ф. Аксакова, 15-летний Аксаков был старше своих лет и своих товарищей. В эти ранние годы он уже занимается анализом своих и чужих чувств, обсуждает свое поведение и чужие поступки и с замечательною серьезностью говорит о занятиях . Ивану Аксакову, происходившему из знатного московского семейства, объединенного прочной душевной связью, поначалу было одиноко в училище, он сильно скучал по родителям. Иван с трудом сближался со сверстниками и питал особую неприязнь к учащимся из мелкого провинциального дворянства. Однако со временем он избавился от тоски по дому и крепко подружился с однокашниками, с которыми поддерживал близкие отношения и в годы службы .

Воспитанники Училища составляли складчину и выписывали на общие деньги несколько журналов. Аксаков отдал на эти цели заветный золотой, подаренный ему еще дома, и с тех пор во всяком письме его к родителям можно было найти суждения обо всех статьях, которые он читал. Вскоре он знакомится с В.Г.Белинским и подробно описывает отцу свои встречи с ним .

Во время учебы Аксаков постоянно ездил и в оперу, и во французский театр (который очень любил), и русский драматический. Под влиянием петербургской и училищной атмосферы Иван Сергеевич несколько уклонился от ригоризма Константина Сергеевича относительно всего французского. В письмах к брату он храбро отстаивает свое увлечение Михайловским театром и откровенно сознается, что из французских спектаклей выносит всегда самое приятное впечатление и от души смеется иногда над пошлым, но мастерски сыгранным фарсом .

Последнюю зиму своего пребывания в училище Иван Аксаков провел в Петербурге один. Старший брат Григорий окончил курс еще в 1840 г., младший же Михаил, воспитывавшийся в Пажеском корпусе, скончался почти внезапно 5 марта 1841г. на руках Ивана.

По окончании курса в Училище правоведения И.С. Аксаков вернулся в Москву к родителям и поступил на службу во 2-е отделение 6-го (Уголовного) департамента Правительствующего Сената, где через три недели назначен был исправлять должность секретаря. Выражением чувств, мыслей, сомнений, тоски, волновавших душу молодого чиновника при первых шагах на служебном поприще, явилось его первое крупное произведение в стихах: «Жизнь чиновника, мистерия в трех периодах» .

В 1843-1844 гг. И.С. Аксаков - член комиссии по ревизии Астраханской губернии, в 1845-1847 гг. определен товарищем председателя Калужской уголовной палаты, в мае 1847 г. причислен к департаменту министерства юстиции в должности обер-секретаря, сначала во 2-м отделении, а с октября того же года в 1-м отделении 6-го департамента Сената в Москве.

Находясь в течение многих лет вне дома, И.С. Аксаков писал родным обстоятельные письма . Все важнейшие события в социально-политической и культурной жизни России и Европы 1840-1850-х гг. нашли отражение в переписке И.С. Аксакова.

Годы службы Ивана Сергеевича пришлись на царствование Николая I. Поражение революции во Франции привело к политической реакции в России, и письма И.С. Аксакова конца 1840-х гг. полны ее очевидных примет. В это время МВД возглавлял Л.А. Перовский, получивший большую известность борьбой со злоупотреблениями в полиции Москвы и Петербурга. Если раньше основным источником, на основании которого министерство судило о состоянии дел на местах, был отчет губернатора, в котором имелся специальный раздел, посвященный полиции, то с 1830-х гг. начинает расширяться практика служебных командировок чиновников МВД с целью ознакомления с деятельностью органов городской и сельской полиции. Среди служащих МВД увеличивается число так называемых «чиновников для особых поручений», проводивших значительную часть времени в командировках .

Высочайшим приказом 21 сентября 1848 г. И.С. Аксаков в чине коллежского асессора был причислен к министерству внутренних дел. Предписаниями министра от 19 и 21 октября 1848г. командирован в Бессарабию, где под предлогом ревизии сельских хлебных магазинов и еврейских училищ осуществлял секретное поручение по изучению раскола. Перед поездкой И.С.Аксаков встречался с чиновником особых поручений при министре внутренних дел Н.И.Надеждиным . 23 января 1849г. в докладной записке министру Л.А.Перовскому он отмечает, что невежество полицейских чиновников в вопросах веры делает их совершенно неспособными к надзору за действиями старообрядцев. Губернаторы, по мнению Аксакова, должны убедить чиновников, имеющих сношения с раскольниками, «соблюдать должное приличие и не оскорблять их бесполезными и даже опасными насмешками» .

С 21 января и до начала мая 1849 г. И.С. Аксаков находился в Петербурге. «Я написал две докладные записки министру, которые отдал переписывать и подам завтра» [1, 463]. «Я никуда не езжу, нигде не бываю; жизнь идет колеею самой обычной ежедневности, сижу дома, читаю, занимаюсь...» [1, 468]. «...Я теперь пишу статью о царанах (крестьяне, поселенные на владельческих землях по контрактам или условиям - примеч. ред.) по официальным документам... Это будет поучительная повесть о трудности согласить помещичье звание с выгодами и свободою крестьян; в ней изложится история всех попыток и действий администрации относительно их и необходимость вмешательства правительства в это дело, которое иначе никогда не решится... Об остзейских крестьянах есть уже обработанная статья. Таким же образом надо будет обработать статьи ...о контрактных крестьянах в западных губерниях и т.д. Между тем Беляев напишет историю крестьянского сословия в России до Петра. Одного из своих товарищей я засадил за выписки из «Полного собрания законов», из всех указов, начиная с Петра, где упоминаются крепостные; надо бы также сделать выписку изо всех уголовных дел с Петра, где видны отношения помещиков с крестьянами. Все это поможет изучить настоящий быт помещичьих крестьян и, следовательно, подвинуть дело эмансипации, которое должно быть впереди всех других. Без него едва ли прочие возможны...» [1, 470].

Почти через месяц после предыдущего письма И.С. Аксаков пишет: «Я теперь ревностно занимаюсь чтением всех дел министерства, относящихся к Казанской губернии. Предмет моего поручения состоит в ревизии настоящего положения городов в хозяйственном, торговом и административном отношениях, в составлении их статистического описания и, наконец, в изложении всех моих соображений, основанных на местном изучении фактов об улучшении положения городов, о преобразовании внутренней городовой администрации и пр. Вы видите, что последняя часть труда может сильно заинтересовать человека; в ней есть место общим началам, и рад буду познакомиться с этою совершенно мне новою частью, а также ближе узнать наше купеческое сословие...» [1, 482].

18 марта 1849г. за смелое обсуждение в письмах родным, вскрытых полицией, последствий французской революции 1848 г., а также за выраженное возмущение арестом Ю.Ф.Самарина и резкие высказывания в адрес петербургской аристократии И.С.Аксаков был подвергнут III отделением пятидневному аресту. В это время И.С.Аксакову были предложены 12 вопросов, на которые он дал подробные ответы [1, 497-508]. Возвращая А.Ф.Орлову ответы И.С.Аксакова, царь написал на них: «Призови, прочти, вразуми и отпусти» [1, 497]. С той поры и до 1857 г. И.С. Аксаков находился под негласным надзором полиции.

После возвращения из-под ареста министр не подписал назначения И.С.Аксакова в Казань, вместо этого ему предложили Ярославскую губернию. «Я теперь просто завален делами министерства по Ярославской губернии, которые необходимо прочесть перед отправлением туда» [1, 486]. И через полмесяца в очередном письме: «Я теперь очень занят ярославскими делами. Так как хотят, чтоб эта поездка принесла всю возможную пользу, то нужны мне предварительные основательные сведения обо всех переписках по этой губернии, производящихся в министерстве, обо всех возбужденных вопросах... Много любопытных вопросов предстоит к решению, зато много так называемой «сухой материи», например, о фураже, амуничных вещах для полиции и пр. Хотел бы очень познакомиться с древним хозяйственным устройством городов, с их внутренней администрацией» [1, 490-491]. «Я очень много занимаюсь работой самой скучной, т.е. делами по городскому хозяйству Ярославской губернии. Делаю выписки из тех дел, которые мне нельзя взять с собою и которые, однако же, необходимы. Теперь поручено мне рассмотреть бюджеты всех этих городов и написать на них замечания здесь, чтобы министерство могло от себя сообщить их местному начальству до моего приезда, а я, в силу сделанных будто бы министерством замечаний, буду требовать исправления...» [I, 494].

30 апреля 1849г. И.С.Аксаков отправился к министру проститься с ним и откланяться. «Министр, принявший меня весьма любезно, сказал, что хочет мне дать там же, в Ярославской губернии, еще поручение довольно важное и секретное, тоже о раскольниках, но нисколько, однако же, не неприятное, ибо надо действовать с ведома преосвященнейшего (там Евгений, говорят, очень умный архиепископ) и к уничтожению притеснительных мер... Он приказал мне немедленно заняться этими делами здесь (потому, что я объявил ему свое желание поскорее уехать) и потом вновь явиться к нему» [1, 496]. Наконец, 2 мая 1849г. И.С.Аксакова направили в Ярославскую губернию с поручением обревизовать городское хозяйство Ярославской губернии.

23 мая 1849г. И.С.Аксаков прибывает в Ярославль полный желания проявить себя. Дело это требовало усердия и терпения. «Работаю с 7 часов до 9 и 10 часов вечера почти безостановочно. И какая работа! Кропотливая, сложная, сухая... Мне должно составить, между прочим, самый подробный список городских недвижимых имуществ, городской поземельной собственности. Здесь в думе, и по случаю двух пожаров, не пощадивших ее архивы, и по случаю небрежности, почти нет никаких актов, так что дума сама не знает, что принадлежит частному лицу, что городу... Приходится делать выборку из всех старых дел и бумаг - обо всем, что относится до частной и городской собственности, потребовать у всех владельцев акты и описать их, а как у двух третей нет никаких актов, то должно будет употребить дознание, исследования, спросы и пр., ибо определением границ частной собственности определится собственность общественная» [2, 15].

С особым вниманием И.С.Аксаков отнесся к секретному поручению. Несмотря на большую загруженность, из разговоров и наблюдений он успевает сделать определенные выводы. В частности, Аксаков отмечает, что «в московском расколе есть еще что-то почтенное, рижский раскол бесстыдно откровенен, а здешний подл в высшей степени; ни один не признается, что он раскольник, все притворяются до такой степени, что иной может ошибиться и почесть их самыми усердными православными... Но такой раскол все же слабее прочих. Притворство есть уже уступка, и мой план - заставить их запутаться в своем собственном двоедушии до такой степени, что раскол для детей их сделается решительно невозможным» [2, 21]. И.С.Аксаков очень внимательно, детально изучает каждый случай по делу о расколе, стараясь справедливо оценить сложившуюся ситуацию.

Иногда его мнение шло в разрез со взглядами начальства: «На этой неделе, отправив в хозяйственный департамент огромную ведомость по ревизии топографической съемки городов, в то же время отправил я и министру в собственные руки записку о расколе и о единоверии в здешней губернии и в Романове-Борисоглебске в особенности. Не знаю, как найдет это все министр. Записка написана очень резко и противоречит несколько его взглядам о единоверии вообще. Я же против единоверческой церкви - решительно, для здешнего раскола» [2, 32]. Следует отметить, что с порученным делом И.С.Аксаков справился успешно: «Из Петербурга получил официальную бумагу от министра о назначении мне помощника, какого-то Эйсмонта, который еще не прибыл, и частное письмо от одного начальника отделения, который сообщает мне за достоверное, что министр чрезвычайно доволен моими действиями...» [2, 51].

И.С. Аксаков активно помогал своим коллегам - пожарным и полицейским, «болея» за свое дело. Он глубоко переживал за каждого человека, за каждое событие, связанное с его служебной деятельностью, действуя при этом по справедливости и закону. «По-настоящему я мог бы уже уехать из Пошехонья, но мне хочется обличить и вывести на чистую воду купца Серебрякова, здешнего голову, мерзавца каких мало, покровительствуемого губернатором, а потому на каждом шагу встречаю препятствия и затруднения. Но как я решил поставить на своем, то и не выеду из Пошехонья до тех пор, покуда не получу всех затребованных сведений, в доставлении которых отказывает мне здешний магистрат, отзываясь (лично мне), что боятся Серебрякова как человека «сильного». За этот отзыв им должно крепко достаться, и вся неделя прошла у меня в досаде» [2, 65].

Служба в министерстве наталкивает И.С.Аксакова на теоретические размышления: «...юридические понятия существовали всегда на Руси. Мало того, мне кажется, хоть я и не судья в этом деле, что едва ли где юридический быт был так развит, как у нас. В этом случае, говоря юридические понятия, я еще не хочу сказать правомерные, истинные понятия. Я убеждаюсь, что существующая многосложность наших законов у нас в крови, что администрация наша в старину была весьма сложна, хитра, подробна, даже необыкновенно письменна... Не все правомерные понятия римского и западного права были у нас; у нас мог быть свой взгляд на юридическую правду в быту, но был взгляд сознательный и даже формулированный» [2, 76].

Находясь по роду своей служебной деятельности во многих отдаленных селениях Ярославской губернии, И.С. Аксаков был возмущен местными нравами и укладом жизни: «Боже мой! Сколько скуки, сколько пошлости и подлости в жизни общества уездного городка... Городничий - вор и взяточник; жена его - взяточница, впрочем, очень милая женщина. Исправник - еще больше вор; жена его, любезная дама, распоряжается уездом как своею деревней; окружной, лесничий, начальник инвалидной команды, почтмейстер, стряпчий, секретарь и их жены - все это воры-переворы, и все это общество чиновников живет с претензиями, на большую ногу и дает балы и вечера на взяточные деньги!.. Что может быть гнуснее благородного российского дворянства и ярославского в особенности» [2, 145-146].

С августа 1850г. по февраль 1851г. И.С.Аксаков был включен в следственную комиссию графа Стенбока - чиновника из министерства внутренних дел - по расследованию дела, в котором «замешано старообрядство и совершенно новая и опасная секта...» [2, 153]. Работа в комиссии была обременительна и неприятна ему еще и тем, что приостановила написание отчета по городскому хозяйству на неопределенное время: «Познакомившись теперь хорошо с следственную частью (это не то, что судебная, где рассматриваются готовые дела), я дал себе зарок впредь ею не заниматься, исключая разве дел о притеснениях со стороны помещиков. Сколько подлого, оскорбительного и огорчительного в этой части» [2, 166].

Несмотря на чрезмерную занятость, И.С.Аксаков успевал заниматься литературным творчеством. За время работы комиссии он несколько раз посылал на рецензирование отцу и другим близким людям свои новые стихи. И.С.Аксаков не раз давал читать знакомым «Бродягу» - поэму, над которой он продолжал работать в ходе командировки. Вести о существовании «Бродяги» дошли до руководства министерства. 3 ноября 1850г. министр внутренних дел Л.А.Перовский, узнав о «предосудительном» характере этого произведения, приказал немедленно выслать эту рукопись лично ему. В феврале 1851г. И.С.Аксакову возвратили рукопись «с полным оправданием относительно содержания», однако с жестким требованием: либо служба в министерстве, либо поэзия. В этот же месяц И.С.Аксаков сделал выбор. «Решение принято - и я с нынешней же почтой отправил к министру просьбу об отставке» [2, 201].

При всем служебном усердии и добросовестности И.С.Аксаков был необычным чиновником. Он мечтал об отставке буквально «с самого первого дня вступления своего в службу» . Он не был чиновником в общепринятом смысле этого слова: не стремился делать карьеру (дослужился только до надворного советника), не имел иллюзий и честолюбивых мечтаний. Горячо и добросовестно исполняя свои служебные обязанности, И.С.Аксаков видел, как мало пользы приносит его рвение, как результаты расследований предаются забвению и на местах все остается по-прежнему. Иногда служебная деятельность И.С. Аксакова шла вразрез с установками министерств, государственной политикой. Правительство видело только одно средство, чтобы покончить с расколом, - насильственное обращение в православную веру. Посланный в Бессарабию, а затем в Ярославскую губернию с целью изучения раскола, И.С. Аксаков выступил против гонений на старообрядцев, против вмешательства полиции в дела веры, считая и настойчиво доказывая в рапортах министру, что правительство своими притеснениями, от которых преследуемые либо бегут за границу, либо из открытых раскольников становятся скрытыми, само поддерживает живучесть этого явления.

Девять лет своей жизни И.С. Аксаков посвятил службе, наверное, еще и потому, что в условиях николаевской действительности не видел иной возможности применения собственных сил: «Издание журнала почти невозможно, говорить страшно, писать стихи - не деятельность, а занятие случайное, временное. Сидячий труд, кабинетный, для потомства, как делают немцы, работающие по 20 лет над изысканием смысла каких-нибудь крючков, нам невозможен: нужна более живая, общественная деятельность. Поэтому-то пугает меня, привыкшего к деятельности служебной, хоть и подлой, при выходе в отставку отсутствие всякой деятельности...» [2, 312]. Он не бросал службы и по другой немаловажной причине: не желал жить за счет крепостных крестьян.

Эти годы, помимо служебного опыта, обогатили Аксакова знанием практической жизни, народного быта, он постиг систему государственного управления; служба сталкивала его с великим множеством людей, помогала понять «чужую натуру». В 1840-е гг. Л.А. Перовский предложил В.И. Далю, чиновнику МВД и автору рассказа «Цыганка-воровка», вызвавшего недовольство цензурного комитета, бросить или службу, или литературу. В.И. Даль, не имевший средств к существованию, выбрал службу. И.С. Аксаков же отдал предпочтение литературе. Министерство внутренних дел лишилось незаурядного чиновника, - зато русское общество приобрело журналиста и публициста.

* * *

Издатели 7-томного собрания сочинений И.С. Аксакова составили его по тематическому принципу, выделив следующие рубрики: славянский вопрос, славянофильство и западничество, польский вопрос и западнорусское дело, еврейский вопрос, церковный вопрос, свобода слова, судебный вопрос, общественное воспитание, государственный и земский вопрос, прибалтийский вопрос, внутренние дела России, общеевропейская политика, статьи разного содержания.

Юридическая тематика отдельно выделена не была. Между тем при анализе ряда рубрик просматривается их тесная взаимосвязь с правовыми вопросами. Например, государственный вопрос тесно пересекается с государственно-правовым содержанием; в земском вопросе можно выделить муниципальную проблематику (право местного самоуправления); проблемы свободы слова и свободы совести также тесно связаны с правом; судебный вопрос, по сути дела, является правовым изначально. В контексте судебного вопроса необходимо рассматривать и знаменитые судебные сцены («Присутственный день уголовной палаты»), опубликованные А.И.Герценом в 4-м выпуске «Полярной звезды». Наконец, отдельно можно выделить служебные записки И.С. Аксакова, посвященные расколу.

«Иван Аксаков,- по авторитетному мнению историка русской философской мысли В.В. Зеньковского, - один из самых выдающихся наших политических мыслителей. Во всех жизненных обстоятельствах он неизменно сохранял свою собственную - независимую и оригинальную личность, не терялся среди других; самая поразительная черта в нем - это удивительная внутренняя свобода, способность чутко и трезво относиться к действительности. Обладая блестящими организаторскими способностями, особенно развернувшимися в его деятельности в Москве в качестве председателя Славянского общества, Иван Аксаков был глубоким мыслителем, смелым и трезвым, верующим и в то же время тонко образованным».

МАТЕРИАЛЫ КРУГЛОГО СТОЛА 2007 ГОДА, ПОСВЯЩЕННОГО 190-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
К.С. АКСАКОВА

А.П. СОЛОВЬЕВ,

к. филос. наук, доцент БАГСУ

ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ К.С. АКСАКОВА
И ГЕНЕАЛОГИЯ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА

Важнейшей задачей историко-философского исследования является обнаружение основных интуиций того или иного мыслителя. Способы решения этой задачи хорошо видны в труде о. Василия Зеньковского «Истории русской философии». Относительно Константина Сергеевича Аксакова Зеньковский указывает на его коренной антропологизм. Однако это верно лишь отчасти. Правильнее будет сказать, что главная предпосылка философских идей К. С. Аксакова - это интуиция рода, логос рода - генеалогия...

Спустя почти полвека после смерти К.С.Аксакова интуиция рода, семейственности стала отправным пунктом для развития философских идей «неославянофила» священника Павла Флоренского. А в 1916 году в «Богословском вестнике», и затем отдельным изданием, вышла работа о.Павла под названием «Около Хомякова». Эта критическая статья посвящена трехтомному труду профессора Владимира Зеноновича Завитневича об А.С.Хомякове. В целом статья посвящена не столько критическому разбору труда Завитневича, сколько выявлению тех аспектов мировоззрения Хомякова и ранних славянофилов, которые в труде Завитневича не рассматриваются.

Флоренский в статье указывает на либерализм Хомякова, на хомяковскую критику принципа авторитаризма в церковно-политическом вопросе. В качестве же одного из важнейших упущений самого труда Завитневича о. Павел отмечает отсутствие исследования генеалогии и родственных связей славянофилов. В частности Флоренский пишет: «Дело в том, что московские славянофилы, их ближайшие единомышленники находились в тесных родственных связях - этот факт родственного строения кружка славянофильских деятелей объясняет тесную сплоченность славянофилов каким-то особым дружелюбием, которого не найдем в западнических кружках, опирающихся более на единство в теоретической программе, чем на природные связи их сочленов» .

Там же Флоренский приводит слова Николая I, сказанные Юрию Федоровичу Самарину: «Вы бы так и остались там, в Петропавловской крепости, но у вас есть друзья и родные». Говоря еще об одном славянофиле - Гилярове-Платонове, Флоренский пишет, что Платонов после смерти Ивана Сергеевича Аксакова в одном из писем жаловался - что вот вы говорите, что я должен поднять знамя славянофильства, а на самом деле как я могу это сделать, когда меня никто не признавал, потому что я не родственник Аксакова, не родственник Самарина. Общеизвестен и тот факт, что Иван Сергеевич Аксаков из многих конфликтных ситуаций в государственном плане выходил благодаря заступничеству своей супруги Анны Федоровны Тютчевой, которая была фрейлиной императрицы.

Действительно, важнейшим аспектом исследования философии славянофилов является не только выявление генеалогии их идей, их исходных интуиций, но и - генеалогии их семей. Здесь вопрос о семейственности значим и для рассмотрения проблемы социальной структуры движения славянофилов, и, в ещё большей степени, для понимания генеалогии их идей. Родство семей славянофилов определяло во многом и то, что весь мир рассматривался ими с точки зрения подобного всеобщего родства.

Это особенно справедливо относительно Константина Сергеевича Аксакова, который жил с семьей. Н. О. Лосский, как и другие историки русской философии, особо отмечает привязанность К. Аксакова к отцу: «Он не был женат и всегда жил с матерью и отцом, которого обожал. Сергей Тимофеевич Аксаков умер 30 апреля 1859 г. Смерть отца губительно повлияла на любящего сына: туберкулез легких покончил с ним 7 декабря 1860 г.» . Собственно, тема семейственности, родства, рода - это тема именно аксаковская. Потому если понимать под генеалогией именно принцип семейственности, то можно сказать, что славянофильские идеи Константина Сергеевича отличаются особым «генеалогизмом».

Образ семьи стоит в основе философских построений К. Аксакова, даже если он не пишет о семье напрямую. При этом понимание общинности и семейственности у Аксакова предполагает определенное учение о личности. Основа подлинного бытия личности и есть общество, устроенное по принципам семейственности, на основе взаимной любви и согласия. Без подлинной личности, по Аксакову, нет и настоящего, то есть семейного, общества и общения. Семейственность же некоторым образом оказывается у Аксакова синонимом нравственности.

В статье Константина Аксакова «Обозрение современной литературы» можно встретить такие фразы, указующие на связь семейственности и нравственности: «высокие нравственные предания простоты, братства, христианской любви, семейного чувства живут в купечестве» , «семейное и вообще нравственное чувство» . Потому, рассматривая собственно философско-антропологические воззрения К. С. Аксакова, основания их, необходимо иметь в виду особое значение связи нравственной проблематики с проблемой соотношения личного и общественного и учитывать, что проблемы эти решаются Аксаковым на путях «генеалогизма».

В проблеме личностного бытия К. С. Аксаков выделяет два аспекта человеческого существования. Первый модус личностного бытия - бытие реальное, недолжное и неестественное: «Являясь в человеке и вообще в духе конечном, личность, имеющая средоточие в себе, привлекает к себе, как средоточие, все вне себя находящееся; лишь к себе стремится, лишь себя любит. Любовь к себе (эгоизм) исключает любовь к другим: весь мир, все личности служат ей питанием. Личность есть начало единого. И так как единый вне Бога есть явление конечное и ограниченное, то это конечное начало единого, не будучи в состоянии обнять весь мир, стремясь быть единым, все вне себя уничтожает. Начало личное есть начало зла; отношение личного начала есть вражда и ненависть» . Это падший человек. Личность здесь понимается Аксаковым как индивидуальность, как атом, как замкнутая монада. Такой способ бытия человека характеризуется Константином Сергеевичем через понятия «внешнего», «лицемерного», «безнравственного», «особнического», «эгоистического».

Второй модус человеческого бытия предполагает подлинного человека. Это модус идеального, должного бытия человека, когда личность отрекается от своего эгоизма. Аксаков пишет о такой личности как о связанной с естественной для человека общежительностью: «Общительный естественный элемент, общий всем людям как природный, становится также общим в области духа, в обществе (в истинном смысле этого слова); там возвышается он и делается свободным достоянием человека». Общество есть условие бытия человека. Общество, понимаемое как духовное общение, есть условие разума, который в идеале целостен.

Вопросы об условиях разумности человека, подлинного (семейно-общественного) бытия человека, о причинах и формах неподлинного существования человека - это те собственно философские проблемы, которые затрагивает К. С. Аксаков. В целом его исторические изыскания, общественно-политическая программа и филологические штудии являются следствием определенного решения действительно основного для русской философии вопроса о бытии человека.

Говоря о подлинном человеке, Аксаков отмечает, что его бытие неразрывно связанно с обществом: «Неотъемлемое высокое стремление человека, связанное с его человеческим существом, есть - общественность». Человек как индивид имеет возможность обрести свое настоящее значение только в связи с общением и с подчинением обществу: «В каждом человеке есть благородное стремление пожертвовать своим для общего. В личности есть благородное стремление уничтожиться, отречься от самой себя для всех, для общего, для народа». Только такое самоотвержение или, точнее, отвержение своего эгоизма делает личность истинной, то есть общественной.

Само же общество К. Аксаков определяет именно через общение. Общество это не статичная структура, это акт. «Общество есть такой акт, в котором каждая личность отказывается от своего эгоистического обособления не из взаимной своей выгоды.., а из того общего начала, которое лежит в душе человека, из той любви, из такого братского чувства, которое одно может созидать истинное общество. Общество дает возможность человеку не утратить себя (тогда бы не было общества), но найти себя и слышать себя не в себе, а в общем союзе и согласии, в общей жизни и в общей любви» . Любое общение предполагает некое трансцендирование - выход за рамки своей ограниченности в том плане, что человек абстрагируется от самого себя, от своей исключительности. Человек абстрагируется от своей индивидуальности, когда он по-настоящему хорошо, душевно общается с другим, когда есть самопреодоление, в некоторой степени самоуничижение. Тогда собственно и появляется подлинное общество, подлинное общение и подлинный человек.

Общество истинное, община, мир должны быть организованы по принципу семейственному, по принципу любви, духовного родства, сродности, братства. «Общество в своем истинном смысле и в своем всеобъемлющем размере есть церковь...» . Истинному обществу, «миру» противостоит «ассоциация», контрактное общество, образованное по внешнему соглашению, а не по согласию душевно-родственному. Такое общество и такой тип общения по контракту или по молчаливому согласию носит название «свет». Однако человек становится в собственном смысле человеком только через отношение и даже через подчинение подлинному обществу.

При этом следует отметить, что личность именно не теряется, не растворяется в обществе, но лишь только и существует через общественность. «Как звук не пропадает в созвучии, так не пропадает и личность, подавая свой голос в общественном хоре, который есть высшее явление человеческой жизни, если не вполне осуществимое, то высшее как мысль, как начало, в котором лежит предощущение царства Божия». «В обществе личность не подавляется, не исчезает (как думают, пожалуй, иные); напротив, здесь получает она свое высшее значение, ибо только личность, чрез отрицание самой себя как я, как центра, доходит до согласия личностей, до нового явления, где каждая личность является в любовной совокупности личностей; таким образом, акт общества есть акт совокупного самоотвержения» .

Высшим идеалом общества и высшим способом присутствия личности в обществе для К. С. Аксакова является церковь. То есть церковная соборность является условием подлинного бытия человека, опирающегося на принципы братства, любви и семейственности. Причем семейственность эта имеет не кровнородственный характер, но это уже родство духовное. Несомненно, что Аксаков признавал важность и кровного родства в смысле семьи, рода и общины. Но и кровное родство, и душевная семейственность и всё бытие в целом должны быть воцерковлены. Именно этот императив оказывается основой социальной философии Константина Аксакова, от которой отталкивается его антропология, философия политики и философия языка.

Человек - существо разумное. Разумность, по Аксакову, неразрывно связана с общением, а последнее - с языком и словом. «Первое единство, связующее людей в одно целое, есть единство языка, следовательно, единство разумения. Здесь является общительный элемент, элемент бескорыстный, у которого нет цели, выгоды, нет расчета, элемент, в котором важна лишь радость взаимного общего разумения» . Как отмечает А. Ф. Лосев, слово для Аксакова есть «орудие деятельности духа» . Мало того - для Аксакова «слово есть сознание, слово есть человек». Нет слова, нет общения, нет сознания - нет человека. Но сознание само есть природа и мир, выраженные в общении, в своем уразумеваемом выражении. Как природа или история выражаются в слове, так в слове выражается и человек, подлинный человек - в подлинном слове. А это возможно только в подлинном обществе, в общении с другими людьми и с Богом, то есть опять же - в церкви.

В этом плане только человек, стремящийся не к своей, но к высшей Личности, есть подлинный человек. «Один только Бог, и Он один есть любовь, ибо он Бог и все объемлет. Он Один есть лицо, ибо Он один внеконечен, ибо Бог Один и Все. Один вне Бога есть сатана. Конечная личность только чрез самоотвержение, чрез отрицание себя в Боге достигает до Бога и до добра; единица личности, лишь отвергаясь себя как единицы, очищается и просветляется. Лишь чрез любовь, чрез самоотвержение, чрез общину и чрез церковь досягает конечная личность до Бога. Бог Один. Бог - Лицо, таинственно являющееся в трех ипостасях». Все люди - дети Божии, ощущение этого всеобщего родства, скрепленного Словом, и есть предельное выражение генеалогической, «родословной» интуиции в философии К. С. Аксакова.

Для прояснения вопроса об истоках «генеалогизма» К. С. Аксакова следует вновь обратиться к статье «Около Хомякова», в которой о. Павел Флоренский отмечает, что «фактом родственной сплоченности славянофилов указуется и "материальная причина" их воззрений, - именно то важное, если угодно - преувеличенно важное, место, которое славянофилы теоретически признали за родственной расположенностию, за дружественной близостью членов общества, - в ущерб правовым, принудительным нормам. Отсюда идет их столь настойчивая борьба против твердого начала - в Церкви, в государстве, даже в мышлении. Им, привыкшим дышать воздухом родственной уступчивости, родственной обходительности, той мягкой беззаконности, без которой немыслимо и самое родство, по-видимому, в голову не приходило, что какая-либо общественная группа может быть построена иначе, - если только не по злонамеренности. Проецируя свои кабинеты, свои гостиные и свои столовые на весь мир, они хотели бы и весь мир видеть устроенным по-родственному, как одно огромное чаепитие дружных родственников, собравшихся вечерком поговорить о каком-нибудь хорошем вопросе. Таким образом, славянофильство можно рассматривать как жизнепонимание, ориентированное действительно на великом... факте - родственности».

_______________________

1Флоренский П. А., свящ. Около Хомякова // Флоренский П. А., свящ. Сочинения в 4 т. Т. 2. - М.: Мысль, 1996. - С. 313-314.

2Там же. - С. 313-314.

3Лосский Н. О. История русской философии. - М., 1991. 4Аксаков К. С. Обозрение современной литературы // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. — М.: Искусство, 1995. - С. 354. 5Там же. - С. 360.

4Аксаков К. С. О современном человеке// Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. - М.: Искусство, 1995. - С. 438.

5Там же. – С. 360.

6Аксаков К.С. О современном человеке // Аксаков К.С. Эстетика и литературная критика. – М.: Искусство, 1995. – С. 438.

7Там же. - С. 446.

8Там же. - С. 433.

9Аксаков К. С. Взгляд на русскую литературу с Петра Первого // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. - М.: Искусство, 1995. - С. 159.

10Аксаков К. С. О современном человеке.- С. 433-434.

11Там же. - С. 434.

12Там же. - С. 433.

13Там же. - С. 437.

14Там же. - С. 437.

15Лосев А. Ф. Филология и эстетика Конст. Аксакова // Лосев А. Ф. Имя. - СПб.: Алетейя, 1997. -С. 97.

16Аксаков К. С. О современном человеке. - С. 438.

17Флоренский П. А., свящ. Около Хомякова. - С. 314.

Р.Р. ВАХИТОВ,

к. философ. наук, доц. Баш ГУ

О "ЛИБЕРАЛИЗМЕ" К.С. АКСАКОВА

1. Западнический стереотип о политической философии славянофилов

Политические воззрения Константина Сергеевича Аксакова, равно как и всех остальных ранних славянофилов, до сих пор в достаточной степени не отрефлексированы историками русской философии, и более того, мало известны широким кругам общественности в их истинном неискаженном виде. Вплоть до Серебряного века соответствующие взгляды славянофилов, как правило, достигали широкой общественности в изложении их оппонентов - западников, которые в пылу полемики, конечно, не были вполне объективными и представляли политическое учение славянофилов как проповедь банального консерватизма и монархизма.

Западники не желали вдаваться в нюансы политической философии славянофильства и потому не показывали, а зачастую и не осознавали существенных отличий славянофильского понимания самодержавия, от официальной доктрины «самодержавия-православия-народности». Через призму таких западнических стереотипов судили и судят о славянофилах и потомки, вплоть до наших современников. Для того, чтобы понять, почему так вышло, мы должны избавиться от устойчивого, но глубоко ложного представления о взаимоотношениях западничества и славянофильства, с одной стороны, и русской власти времен николаевской реакции - с другой. Слишком долго наследники западничества, каковыми были идеологи коммунистической партии (не будем забывать, что коммунизм - европейская идеология, и первые марксисты в России позиционировали себя именно как западники, резко критикуя народников) представляли эту ситуацию упрощенно, будто бы первые западники (Белинский, Герцен, Станкевич, Грановский) были гонимы царским правительством, будучи его непримиримыми врагами, тогда как первые славянофилы были якобы сервильными, ортодоксально-реакционными мыслителями, если не обласканными монархией Романовых, то хотя бы встречавшими с ее стороны лишь одобрение.

В действительности же, как ни парадоксально, все обстояло совершенно противоположным образом. Западники (Белинский, Грановский, Кавелин, Станкевич) были, в общем-то, обойдены гневом правительства, более или менее свободно дискутировали в своих кружках, печатались в журналах (скажем, в «Современнике», который был трибуной Белинского) и пусть эзоповым языком, но пропагандировали свои мысли широкой общественности. Объявленный сумасшедшим Чаадаев, как прекрасно показал В.В. Кожинов в книге «Победы и беды России», собственно, никаким западником не был, в его трудах было очень много от глубинного русского патриотизма, понимания самобытности России, а публикация лишь одного письма, оторванного от всей серии философических писем, привела к неправильному пониманию мыслей Чаадаева. На самом деле среди западников более или менее пострадал от политических репрессий лишь Герцен, однако ему после ссылки разрешено было вернуться в Петербург. Несмотря на неблагонадежность, он открыто занимался литературной деятельностью и по собственному желанию выехал за границу (откуда, правда, не смог вернуться). Все остальные западники - Грановский, Кавелин - были вполне респектабельными деятелями, сделавшими неплохие научные и политические карьеры. И даже «неистовый Виссарион» (В.Г. Белинский), дошедший к концу жизни почти до социализма и атеизма, беспрепятственно пропагандировал свои взгляды через популярные легальные журналы и при всем радикализме ни разу не подвергся аресту в самые суровые николаевские времена. Судьба славянофилов была куда сложнее.

Славянофилы открыто заявляли о своей принципиальной лояльности правительству. Так, К. Аксаков не скрывал своей поддержки манифеста Николая I, в котором содержалось осуждение европейской революции 1848 года как плода отхода от христианства западных народов. Но несмотря на это, вожди славянофилов состояли под полицейским надзором, их журналы запрещались цензурой (в 1853 году был запрещен «Московский сборник», подверглась запрету также «Русская беседа», газета «Молва» была закрыта после публикации в ней статьи К. Аксакова «Публика-народ», которая вызвала обвинения в адрес Аксакова в том, что он якобы разжигает вражду между высшим и низшим сословиями), а в разрешенных изданиях цензура уродовала статьи до неузнаваемости. Во многом из-за этих запретов и урезок славянофилы и не смогли донести свои идеи до общественности в адекватном изложении, тогда как изложение их западниками беспрепятственно распространялось через популярнейшие журналы вроде «Современника». Ю. Самарин и И.Аксаков подвергались даже аресту по обвинению в политической неблагонадежности (за «Письма из Риги» Самарина). Причем, Самарина допрашивал лично царь Николай I и упрекал его такими словами: «Ты пустил в народ опасную мысль, что русские цари со времен Петра Великого действовали только по внушению и под влиянием немцев. Если эта мысль пройдет в народ, она произведет ужасные бедствия». После этого не покажется странным признание славянофилов, что власти воспринимали их движение как оппозиционную опасную партию, возникшую в Москве и противопоставляющую себя петербургскому правительству (как писал Самарин в 1844 году Хомякову и Аксакову из Петербурга) .

Необходимо еще добавить, что славянофилы не имели почти никакого влияния в обществе. Среди них не было высокопоставленных государственных деятелей, профессоров университетов, популярных журналистов, они, в большинстве своем, были помещиками, проводившими большую часть времени в своих именьях. Их воспринимали как чудаков (притчей во языцех стало переодевание К. Аксакова в крестьянский костюм), их мало читали, еще меньше понимали. И. Аксаков при выходе первого тома посмертного собрания сочинений К. Аксакова (1861 год) писал: "Тут найдете вы догматику нашего учения, но современное общество не в состоянии понять и оценить ее вполне: она принадлежит будущему". Как свидетельствует Александр Каплин, о слабом влиянии идей Аксакова говорит тот факт, что его сочинений вышло всего три тома (второй том - через 14 лет, третий же том - аж в 1880 году) мизерным тиражом, тогда как двенадцатитомные сочинения западника Белинского начали печататься прекрасным тиражом уже в 1859 году . И что после этого скажешь о мифе марксистской пропаганды о «притеснениях западников» в царской России?

Думается, не стоит удивляться такому положению вещей. Не говоря уже о том, что славянофилы, действительно, жестко критиковали власть (например, за крепостное право, которое они считали страшным позором России), не будем забывать, что, начиная с Петра Великого, власть в России была также западнической, мыслящей в терминах западного мировоззрения и культуры. Западническую революционную интеллигенцию и дворянско-чиновничий аппарат романовской империи с одинаковым правом следует считать наследниками Петра, совмещавшего в одном лице фигуру царя и фигуру революционера (так что интеллигенты - от Радищева до Ленина следовали Петру-революционеру, а чиновники - от Бенкендорфа до Столыпина - Петру-царю). Итак, сановники послепетровской, проевропейской Империи могли не соглашаться с Белинским или Герценом, но они, во всяком случае, понимали их, говорили с ними на одном и том же языке. Тогда как славянофилы с их призывом вернуться на исконный русский путь развития были для них непонятными и странными чудаками, уже от одного этого подозрительными и опасными...

2. Переоценка политической философии славянофилов мыслителями Серебряного века

Лишь в Серебряном веке Гершензоном, Бердяевым и др. стал развеиваться миф о реакционном государственничестве и банальном монархизме ранних славянофилов и, в частности, К.С. Аксакова . Н.Бердяев в своей биографии Хомякова писал о старых славянофилах: «Это либеральные славянофилы, активно бравшие под свою защиту всякие свободы, но верные истине православия и историческому укладу русской государственности... Славянофилы освобождали крестьян с землей, боролись за свободу совести и свободу слова, обличали язвы нашего церковного строя и неправильного его отношения к государству...» .

Н.О. Лосский в «Истории русской философии» также писал: «Изучение философских и политических теорий славянофилов старшего поколения ... показывает насколько несправедливо обвинять их, как это часто делается в принадлежности к политической реакции. Все они были убежденными демократами и считали, что славяне, в частности, русские, особенно способны к претворению в жизнь демократических принципов (курсив мой - Р.В.)». «Правда - оговаривается сразу Лосский - славянофилы защищали самодержавие и не придавали большого значения делу политической свободы» . Современные же исследователи позволяют себе говорить даже об элементах не какой-нибудь, а либеральной демократии у К. Аксакова: «В своей попытке создать для старой системы новую идеологию Аксаков соединяет вещи, казалось бы несоединимые; либерально-демократические идеи с абсолютистской монархией...» . Трактовка ранних славянофилов как своеобразных либералов и демократов все прочнее входит в современную популярную литературу, публицистику, так как она импонирует определенным политическим кругам современности, желающим придать авторитетность традиции русского либерализма за счет сближения ее с таким выдающимся явлением русской мысли как славянофильство. Однако даже первое знакомство со взглядами К.С. Аксакова показывает, что термины «демократия» и уж тем более «либерализм» так же мало применимы к нему, как и характеристики официозного реакционера и ортодокса . Перед нами заранее обреченная на неуспех попытка применить термин западной мысли к своеобразной, в корне отличной от западного мировоззрения политической теории.

3. Политические воззрения К.С. Аксакова

Действительно, в произведениях К.С. Аксакова нетрудно найти места, где высказываются требования всевозможных свобод, как то: свободы слова, печати, собраний, а также отмены цензуры, крепостного права, вообще законов, ограничивающих действия крестьянского «мира». Например, в «Записке о внутреннем положении России» К.С. Аксаков гневно восклицает: «Правительство не может при всей своей неограниченности, добиться правды и честности; без свободы общественного мнения это и невозможно» . Там же Аксаков требует, чтобы народу была предоставлена «полная свобода жизни внешней и внутренней, которую охраняет правительство» , а в «Дополнениях» еще раз повторяет: «Свобода слова необходима. Земский собор нужен и полезен». Аксаков вообще выступает за минимизацию роли государства исключительно до функций военной охраны от внешнего врага. Государство, по Аксакову, не может вмешиваться в жизнь общества («земли») хотя бы в силу того, что государство есть не более чем мертвая машина - аппарат чиновников, который своим механистическим духом разрушает любую жизнь при одном прикосновение к ней.

Более того, К.С. Аксаков в своих политических статьях и проектах выступает как убежденный сторонник норманнской теории, которая приобретает у него характер своего рода политологического и культурологического аргумента, призванного доказать особенность России как подлинно христианской цивилизации, в сравнении с погрязшим в безбожии и насилии Западом. Аксаков пишет: «... В отличие от европейских государств, русское государство основано не завоеванием, но добровольным призванием власти...» . По Аксакову, государственная власть в Россию «явилась как званый гость по воле и убеждению народа» . Даже пресловутое самодержавие Аксакова, как и других славянофилов, есть своего рода «народное самодержавие», потому что царь здесь видится лишь как воплощение духа народного. Царь един с народом и в годину грозных испытаний обращается к нему напрямую, минуя чиновничий аппарат, например, посредством Земских соборов, на которых, по замечанию Аксакова, государство как бы упраздняется, все предстают перед лицом царя как его поданные, части единого народа («земли»). Аксаков по-своему отрицает даже принцип аристократии. Он утверждает, что в допетровской Руси, которая для него была общественно-политическим идеалом, не существовало аристократии в западном смысле, были же «служилые люди». Бояре могли быть призваны на службу, а могли быть отпущены с нее, и поместья им давались царем, но царь же мог их и забрать, вообще государственные люди набирались царем из «земли» не по принципу благородного происхождения, а исключительно из принципа пригодности для службы. Итак, по Аксакову, все равны перед лицом царя, ведь он может, кого угодно вознести и низвергнуть.

На первый взгляд, перед нами и вправду страстная проповедь либеральной демократии особого толка. При желании в политических взглядах Аксакова можно найти параллели со всеми фундаментальными концепциями западного либерализма: суверенитета народа, гражданского равенства, политических свобод, государства как «ночного сторожа». Но разве что на первый взгляд, потому что внимательное и непредвзятое чтение политических работ Аксакова (и прежде всего «Записок») показывает существенную ошибочность такого ощущения. В действительности параллели между политическим либерализмом и воззрениями К.С. Аксакова поверхностны и формальны. На это давно обратили внимание зарубежные исследователи славянофильства, в частности, это подробно и хорошо разобрал в своих работах польский историк русской философии Анджей Валицкий. В нижеследующих рассуждениях мы во многом будем опираться на его результаты, снабжая их своими комментариями.

Начнем с того, что весь пафос западной либеральной демократии состоит в том, что народ здесь понимается как единственно легитимный источник политической власти. Не случайно основоположники либерализма для обозначения своей доктрины взяли греческое слово «демократия», то есть власть народа. Власть здесь не от Бога, а именно от народа, который является сувереном, правителем, в своих действиях ограниченным лишь законами, которые, впрочем, он сам и устанавливает. Итак, народ в случае либеральной демократии крайне политизирован, он, правда, не правит непосредственно, а через своих представителей, депутатов, но он их регулярно, раз в несколько лет выбирает, погружаясь в пучину политических споров и разногласий между партиями и кандидатами, он следит за ними через институты гражданского общества - общественные организации, СМИ. Свободы нужны народу, чтобы конституционными, законными способами корректировать деятельность государства. Народ, наконец, имеет право прямо вмешиваться в ход политической жизни, если государство начинает служить себе, а не народу. Формы этого вмешательства могут быть разными - от мирных выступлений до вооруженной борьбы или революции. Отцы западного либерализма, например, Ж-Ж. Руссо, недвусмысленно провозглашали право народа на революцию, оно и было реализовано во Франции XVIII века (мало кому известно, что право народа на революцию записано и в конституции США).

Совсем иное понимание предназначения народа и его отношений с государством мы находим у К.С. Аксакова. Русский мыслитель заявляет о характерной аполитичности русского народа: «В русском народе ... вообще нет политического духа. Русский народ, может, единственный в мире действительно христианский народ, который помнил слова Христа: «Воздайте кесарево кесареви, а Божия Богови», помнил он и другие слова: «Царство мое не от мира сего» и потому выбрал для себя путь внутренней правды». Народ русский, по Аксакову, потому и призвал себе в правители варягов из-за моря, что сам не захотел править, погружаться в пучину политических страстей, которые неизбежно ведут к нравственному помутнению . Народ может заниматься нравственным совершенствованием, которое не исключает богатой социальной жизни, торговой, ремесленной деятельности, работы по устроению сельской общинной жизни, и для этого-то, а вовсе не для политического делания, и нужны народу свободы. А политическую власть берет себе царь и его «служилые, государственные люди», причем власть царя не ограничена законом . Исследователи отмечают, что абсолютная монархия в модели Аксакова диалектически дополняет аполитичный народ: «Любая другая форма - демократичная, аристократичная допускает большее или меньшее участие народа в государственной власти, значит, уклонение от пути внутренней правды...». Причем, отношения между царем и народом строятся на взаимном доверии и согласии. Аксаков выступает резко против всякого договора, каковой существует, например, в либеральных государствах между правительством и народом о распределении обязанностей и прав. Царь любит народ и предоставляет ему полнейшую свободу в его собственных, социальных, хозяйственных и тем более религиозных действиях, народ же любит царя и также предоставляет ему полнейшую свободу в области политической.

Если русский народ не склонен к политике, то он, по Аксакову, и не склонен ни к каким революциям. Ведь революция, как и война, есть высшее концентрированное выражение политической борьбы, стремление народа обрести политическую власть, воплотить в жизнь определенный идеал государства. Аксаков пишет: «Россия ... постоянно хранит у себя признанную ею самою власть, хранит ее добровольно, свободно, и поэтому в бунтовщике видит только раба с другой стороны, который так же унижается перед новым идолом бунта, как перед старым идолом власти». Аксаков указывает, что даже русские восстания (как, например, пугачевское) проходили под лозунгами монархическими и легитимистскими (народные массы, пошедшие за Пугачевым, считали нелегитимным воцарение Екатерины, которая, и вправду, пришла к власти в результате гвардейского переворота и убийства собственного мужа, массы считали законным царем Петра Ш, под именем которого и выступил Пугачев).

К этому необходимо добавить, что и понятие «народа» в политическом либерализме и в политической философии Аксакова сильно различаются. Народ в либерализме - механическая сумма граждан, имеющих право голоса, воля же народа - воля случайным образом возникшего большинства. Поэтому либерализм и не знает прав общества, а знает и почитает лишь права человека, ведь он не знает самого общества как самостоятельного, автономного образования, отличного от простой суммы индивидов. Иное дело у К. Аксакова, который народ понимает как совокупность общин. Не отдельный индивид с его негативно понятой свободой, а община, крестьянский мир у Аксакова выступает как первоэлемент общества. Община, по Аксакову, воплощает собой высший принцип христианского братства, и наличие на Руси общины - сохранившейся вплоть до эпохи железных дорог и мануфактур - свидетельство особой приверженности русского сердца христианству. «В общинном союзе не уничтожаются личности, но отрекаются лишь от своей исключительности, дабы составить согласное целое... Они звучат в общине не как отдельные голоса, но как хор... Христианство освятило и просветило общину...И община стала идеалом недосягаемым, к которому предстоит вечно стремиться... Начало общины есть по преимуществу начало славянского племени и в особенности русского народа...» - писал К.С. Аксаков в газете «Молва» . Человек, по мнению Аксакова, может отделиться от общины, но тогда он превращается в изгоя. Только общинник - органическая часть народа. Таким образом, свободы, которые отстаивал Аксаков, предназначались вовсе не для отдельных людей, не для либеральных атомизированных личностей, а для общины. Человек же в общине вовсе не свободен в либеральном смысле слова, он связан неписаными правилами, традициями, обязанностями общинника, другое дело, что такое хоровое бытие, по Аксакову, и есть настоящая свобода, гораздо более подлинная, чем свобода атомизированного человека либерально-капиталистического гражданского общества.

Наконец, принцип, по которому община принимает решения лишь отдаленно, внешне напоминает либерально-демократический, на самом же деле он совершенно противоположен ему. При либеральной демократии решение принимается простым механическим большинством, меньшинство же должно ему подчиниться. Оно может высказывать свое мнение и после обсуждения - это ему позволяет буржуазная свобода слова, но он не может не подчиниться принятому закону. Аксаков считает такую мажоритарную модель крайне несправедливой, ведь такое большинство достигается не подлинным истинным единодушием, а зачастую случайно, за счет голосов людей, которые не очень-то разбираются в существе дела, подкуплены или движимы сугубо корыстным мотивом. При принятии решения в общине, как замечает Аксаков, напротив, не всякий имеет право голоса, его лишены те, которые признаются неразумными или безнравственными. Голоса старейшин, наиболее авторитетных общинников более весомы, чем голоса простых крестьян, зато решение не принимается, пока оно не удовлетворит всех. Разумеется, это будет компромисс, на который многие пойдут неохотно, но без которого невозможен настоящий мир в общине. Никто не должен после принятия решения остаться обиженным настолько, чтоб это решение не признавать, иначе община перестанет быть общиной, она расколется на враждующих индивидов. Таким образом, решение в общине всегда принимается единогласно.

Итак, мы думаем вполне можно согласиться с выводом Анджея Валицкого: «Архаический либерализм» К.С. Аксакова был либерализмом разве что в самом общем туманном смысле этого слова; с либерализмом как исторически определенным общественным мировоззрением, мировоззрением буржуазным он, в сущности, не имел ничего общего» . Если уж искать продолжателей идей Аксакова, то мы их обнаружим среди русских народников, сторонников особого русского крестьянского социализма . Правда в отличие от них Аксаков был и остался верным церковному православию. В этом смысле К.С.Аксаков был одним из первых в истории русской мысли православным христианским социалистом.

_________

  1. См. об этом А. Никифорова «Общественно-политические взгляды К.. Аксакова и «Записка о внутреннем состоянии России». С Интернет-ресурса «Rusfil».

  2. См. Александр Каплин. «... А с Константином Сергеевичем, я боюсь, мы никогда не сойдемся. Краткий очерк толкований и понимания жизни и наследия К.С. Аксакова». Статья 1. - Интернет-ресурс «Русская линия».

  3. В этом философы Серебряного века продолжают Соловьева, который также именовал славянофилов либералами, но только архаическими, однако, во времена Соловьева эта трактовка не получила распространения.

  4. Н. Бердяев. Константин Леонтьев. Очерк из истории русской религиозной мысли. Алексей Степанович Хомяков. - М., 2007. - С. 430-431.

  5. Н.О. Лосский. История русской философии. - М.,1991. - С. 47.

  6. А. Никифорова. Общественно-политические взгляды К. Аксакова и «Записка о внутреннем состоянии России». - С Интернет-ресурса «Rusfil».

  7. Это в определенной мере касается и других славянофилов, однако в каждом отдельном случае это следует особо оговаривать, так как взгляды Киреевского, Хомякова, Самарина, И.Аксакова, К. Аксакова при всех общих тенденциях иногда значительно различались.

  8. Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. Выпуск 2. - Реферативный сборник. - М., 1992. -С. 55.

  9. Там же. - С. 57.

  10. Там же.

  11. В «Записке...» Аксаков употребляет выражение «государственная машина из людей». - Там же. - С. 48.

  12. Там же. - С. 44.

  13. Там же.

  14. Там же. - С. 49.

  15. Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. Выпуск. 2.- Реферативный сборник. - М., 1992.

  16. Там же. - С. 52.

  17. Как видим, К. Аксаков ни только не видит ничего дурного в том, чтоб немцы правили на Руси, он считает это естественным, ведь наиболее совершенные формы государства разработаны именно на Западе, русские же склонны жить «миром», общиной, главное, чтоб это государство, немецкое по духу, не вмешивалось в дела русского народа. Тут обнаруживается серьезное противоречие во взглядах самого Аксакова. Не совсем понятно: прочему тогда он выступает против реформ Петра Великого. Ведь Петр ввел западные порядки именно в высших сословиях, сохранив при этом их служилый характер (обязательность службы дворян была отменена лишь при Екатерине П. На народ вестернизация Петра не распространялась, народ сохранил русские устои жизни - от общины до костюмов. Так что выходит, Петр вернул государству его изначальный, немецкий характер, осуществил, если хотите, «второе призвание варягов». С точки зрения Аксакова, ему можно вменить в вину лишь то, что он сам онемечился (тогда как царь должен оставаться главой «земли», то есть оставаться русским, даже при немецком государстве), и кроме того, Петр сильно ограничил права церкви.

  18. По Аксакову выходит, что, беря власть, царь берет на свою душу грех, с которым сопряжена всякая политическая власть, невозможная без насилия, лицемерия, обмана. Однако делает он это из народолюбия, чтоб избавить народ от греха власти, дать ему возможность жить в нравственной чистоте. Сам же царь обязательно должен быть близок к церкви, только церковь православная может ему отпускать грехи, которых у него, чем дальше, тем больше.

  19. Там же. - С. 53.

  20. Там же.- С. 45.

  21. К.С. Аксаков. Эстетика и литературная критика. - М., 1995. - С. 364 -365.

  22. Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. Выпуск. 2. Реферативный сборник. - М., 1992 - С. 66.

  23. См. об этом у Анджея Валицкого.

  24. Либералы, которые потешались над советскими «выборами без выбора», не понимали, что советская система была в этом смысле наследницей русской общины, единогласным голосованием советский народ (выражаясь терминами Аксакова «земля») как бы предоставлял государству, точнее партии, вершить политику по своему усмотрению, и тем самым выказывал ей доверие. Введение альтернативных выборов при Горбачеве означало политизацию народа и его раскол, (с другой стороны, можно сказать также, что партия во время перестройки потеряла доверие народа).

  25. Там же. - С. 60.

  26. На это указывает не только А. Валицкий, но и, например, С. Г. Кара-Мурза, называющий народников «левыми славянофилами».

ТИМИРХАНОВ В.Р.,

к.филол.наук,доц. БГПУ им. Акмуллы

ЛИНГВОФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ К.С. АКСАКОВА: САМОБЫТНЫЙ ГОЛОС ЯЗЫКА

В начале ХХ века в России (прежде всего в трудах религиозных ученых П.А. Флоренского, С.Н. Булгакова и А.Ф. Лосева) формируется уникальная русская философия имени, до сих пор по-настоящему не оцененная лингвистикой, но предлагающая науке о языке весьма плодотворную концепцию. Это был сплав собственно научных открытий в области анализа языковых фактов, философско-методологических принципов интерпретации лингвистического материала и лежащих в их основе положений мистико-аскетического учения Православной церкви. Становлению новой русской философии языка в ХХ в. способствовали, как минимум, два решающих фактора:

1) афонские споры о почитании Имени Божия, которые привлекли внимание научного сообщества к изначально сугубо внутрицерковной проблеме и монашеской практике умной молитвы, благодаря чему отдельные догматические положения святоотеческого предания были перенесены в сферу светского знания (в частности, лингвистического) и востребованы в качестве его методологической основы;

2) наличие в России предшествующего опыта философско-лингвистических построений, связывающих решение важнейших вопросов об устройстве языка не с применением абстрактных рационалистических схем, а с намерением получить выводное знание из самого языка как выражения сути народного духа, с поиском ключей к той метафизической области, в которой коренится сила, рождающая язык.

Одним из самых последовательных и убежденных проводников такой линии в отечественной науке о языке был, безусловно, Константин Сергеевич Аксаков, сын известного русского писателя С.Т.Аксакова. Именно потому о нем имеет смысл говорить как о предвестнике лингвистического имяславия ХХв.

Основной пафос лингвистических работ К.С. Аксакова сводится к тому, что русский язык, если перестать препарировать его при помощи искусственно изобретенных для других языков инструментов, сам предоставит исследователю ценнейшие свидетельства своего устройства. Это будет возможно в том случае, когда позиция оценки языковых фактов органично сольется с философским, религиозным, историко-культурным и нравственно-этическим пониманием духовных основ русской жизни.

Какими были наиболее принципиальные позиции К.С. Аксакова, ставящие его в один ряд с более поздними идеологами самобытной русской философии слова?

Отправным пунктом лингвофилософской мысли К. С. Аксакова является непоколебимый реализм, придающий твердую устойчивость взглядам ученого на природу языка, его историю и свойства. Ученый абсолютно убежден в том, что, во-первых, и понятия, и связанные с ними языковые формы выражают истинные сущности мироустройства, и, во-вторых, никакая реальность не возникает в результате исключительной работы рассудка, наоборот, подлинная и настоящая реальность дана прежде, чем начинается ее мыслительная обработка. Отсюда идет у Аксакова категорическое требование слушать голос самого нашего языка, в котором засвидетельствованы, благодаря его теснейшей изначальной связи с духом, самые существенные, сущностные основы мира.

Так реализм Аксакова фактически приводит его к онтологическому отождествлению языка и мышления. Несмотря на серьезную увлеченность гегелевской диалектикой, для Аксакова оказывается решительно неприемлемым такое понимание языка, при котором ему отводится скромная роль инструмента мысли. «В языке самом, в его создании и построении - от создания слов до малейших его изменений - выразилась мысль или, лучше, мышление человека» [1, 530]. Язык представляется Аксакову не столько средством, сколько воплощением мысли. Язык дает разуму и духу свое тело, и в этом теле, как в особом мире, высвечиваются формами языка не только природные, но и надприродные, нетварные законы бытия. Бытие же языка создается духом и рожденным от него разумом. Слово для Аксакова - это «голос познающего разума, данного свыше» [1, 322]. Можно предположить, что, с одной стороны, язык как «небесный дар» отразил в себе промыслительную силу духа, сообщающую человеку возможность мировосприятия и познания себя и мира. С другой стороны, как образ человеческой мысли язык есть способность человека сообразовывать свое понимание сущего с существующим порядком вещей и вырабатывать на этой основе свои способы обретения в мире, принципы строительства своей истории, культуры, системы ценностей. Касаясь сразу двух сфер бытия, божественной и человеческой, язык оказывается причастен к каждой из них. В этом пограничном состоянии языка проявляются его важнейшие онтологические черты, своеобразие его природы.

По мнению Аксакова, язык и мышление тождественны, но не равны друг другу. Как сказали бы его последователи в ХХ в., язык и мышление не раздельны, но и не слиты, так что язык имеет «свою неотъемлемую самостоятельность и жизнь» [1, 321]. В слове, благодаря его формам, осуществляется познание движений духа разумом. Понимание, образование смыслов покоится на этом тождестве мысли и слова: «Язык есть необходимая принадлежность разума, конкретно явившего, выразившего обладание природою через сознание, и только через это обладающего ею» [1, 322].

Органическое единство языка и мышления есть для Аксакова такое их взаимодействие, благодаря которому становится возможным познание мысли через слово и слова через мысль. В языке мысль выражается, в нем мысли обретают свои формы. Мышлению, стремящемуся охватить и объяснить мир, нельзя избегнуть именования, т.е. такого процесса, в котором становится возможным соотнесение понимаемого с другими смыслами и происходит закрепление результатов этого поиска в словесной форме. В языке, таким образом, происходит осознание разумом природы, и человек при помощи языка получает способность охватывать, отражать, понимать, интерпретировать мир, конструировать его в языковых формах. Аксаков пишет: «... В самом высшем своем полете, своем существовании, она (мысль) носит на себе это слово, отвлекаемое вместе с нею... Но слово тут, и без него нет и не было бы мысли: и всегда, остановившись, можно вглядеться в конкретность его существования, выражения, формы. С другой стороны, и слово само по себе не остается как бы одно, покинутое мыслью. В нем всегда мысль... и нераздельна связь мысли со словом, как нераздельна связь содержания с выражением, идеи с формою, конкретно выразившаяся» [1, 322].

Обладая собственным бытием, язык, по мысли Аксакова, имеет собственное мышление и формируемые на его основе законы внутренней жизни, особые линии развития. Понятно, что движущей силой всех этих процессов в языке выступает духовное начало. Синонимом такого начала для Аксакова в одних контекстах становится Божий промысел, в других - народное самосознание. «Язык мыслит... сам в себе; но если мыслить, то логически» [1, 536]. Поиском такой логики, обнаружением исконных, соответствующих самой сути языка оснований оформления словом сложного и всегда таинственного сотворчества, соработничества коллективной соборной мысли народа и Божественного произволения, и должно, по убеждению Константина Аксакова, заниматься русское языкознание. Мы предполагаем, что уже здесь, в этом посыле, задолго до фактического обоснования лингвистикой имяславия синергийной природы языка, аксаковская мысль подспудно и во многом интуитивно угадывает этот вектор будущего направления отечественной лингвофилософии.

Онтологизм аксаковской позиции в то же время проявляется не только в принципиальном признании изначальной тождественности слова и мысли. Как языковед, К.С. Аксаков глубоко уверен в том, что любое грамматическое описание вторично, производно от самоценного языкового материала. Только факты истории языка, реально обнаруживаемые в языке связи, судьба языковых форм, объективное наличие словесных классов и групп, категорий и разрядов, определяемых не умозрительно, но обоснованных применительно к живой плоти языка, - только такие факты могут обеспечить адекватное изучение языка. Только такая логика, которая оказывается выводимой из органически цельного понимания самим языком своих собственных фактов как явлений сущности, способна решить задачи достоверной лингвистической теории. Аксаков неоднократно заявляет: «Вот как понят и, прибавим, глубоко понят глагол Русским языком... Для того, чтобы понять смысл этой области Русского слова, нужно обратиться к каждому глаголу, к его личности, - так сказать, найти законное объяснение употреблению каждого, - и тогда возникнет стройность и порядок» [1, 426, 417, 418]. И далее: «В языке для нас важно то, что в языке же самом получило форму, форму язычную. На основании самого языка, самой речи можем мы означить и определить часть речи» [1, 540]. Признав онтологический приоритет языка над любыми выводными теориями, Аксаков ставит оценку качества грамматического учения в прямую зависимость от идеологического фундамента, определяющего философский менталитет ученого.

Итак, обращаясь к языковым свидетельствам, фиксирующим историей и составом словесных форм явленную человеку логику мироустройства и жизни духа, Константин Аксаков намеревается под особым углом рассмотреть понимание русским умом и русским языком значений и свойств его грамматической системы.

В знаменитом рассуждении «О Русских глаголах» внимание ученого привлекают не те формальные характеристики предикатов, которые являются слабыми и беспомощными отражениями попыток абстрактной грамматической теории навязать русскому языку представления о чуждых ему свойствах иноязычных образцов, но только такие категориальные основания, в пределах которых русский глагол имел бы полную и свободную возможность реализовать свои сущностные черты. Вот почему в аксаковской модели глагола временные и залоговые отношения отходят к периферии морфологической системы, а в качестве ядерной ее части рассматриваются видовые различия. Вид, или, в терминологии Аксакова, «качество действия», есть тот стержень, на который нанизываются многочисленные, разнообразные и, на первый взгляд, хаотичные проявления русской глагольной семантики и вокруг которого формируются все способы функциональной реализации этой части речи. Благодаря виду, «глагол в Русском языке выражает самое действие и его сущность» [1, 414]. Прослеживая движение «глагольной мысли» от «самого существа», Константин Аксаков находит формы такого самоосуществления при выходе «из неопределенности» (форма инфинитива) и трансляции «в мир явлений, в мир преходящего» (форма так называемого однократного вида) и далее - к новому определению, «окончательно исчерпывающему весь ход его осуществления» (форма так называемого многократного вида) [1, 423 - 424]. «Итак, действие, проходя путь своего осуществления, является наперед 1) неопределенным, при чем оно обозначается прежде всего как неопределенное сущее или существенное, и потом уже отвлекается, как общее понятие, и становится неопределенным отвлеченным... Далее 2) действие определяется, - и является, как момент, в самом живом своем виде, со всей силой живого мгновения, наконец, 3) действие, принявши определение момента, открывает возможность безграничному ряду осуществленных моментов и перестает быть действием» [1,425].

К сути видообразования Аксаков подходит как к словоизменительной категории, считая видовые варианты формами одного и «того же глагола» [1, 417]. Современная теория глагольной аспектуальности во главу угла ставит понятия целостности и достижения внутреннего предела; грамматическая логика приводит и Аксакова к похожему пониманию видовых закономерностей, заставляя его не раз подчеркивать отношение развития действия к моменту, значения длительности или прерывности у глаголов. Однако семантическая база видовых различий мыслится Аксаковым значительно шире, она включает и такие характеристики, как отвлеченность и осязательность, замкнутость, исчерпанность, интенсивность, определенность. Значению определенности в этом ряду Аксаков придает самостоятельный, в некотором роде, первичный смысл, и в свете новейших исследований по истории языка это мнение более чем актуально, ибо сегодня мы почти наверняка знаем, что исторически аспектуальные отношения формировались на базе специфически понимаемых индоевропейским языком довидовых семантических категорий определенности - неопределенности. Чрезвычайно важным условием осуществления видовой семантики русского глагола становится для Аксакова особая смысловая заряженность, потенциальность, открытость к развертыванию, т.е. своего рода семантическая латентность. Так, глаголы неопределенного вида (со значением «неопределенного действия в самом себе») таят в себе возможность перехода к форме «неопределенно сущей» и причинно соотносятся с таковой: «Действие неопределенное, при дальнейшем ходе мысли, понимается отвлеченно, как сила, как возможность... Примеры уясняют еще более нашу мысль: птица летит, потому что летает; рыба плывет, потому что плавает» [1, 421]. Семантическое движение от глаголов неопределенного вида к однократным мыслится как переход действия «в мир явлений, в мир преходящего» и «предстает как живой, конкретный момент, ... до которого действие достигает, но которое зато является только как наступающее мгновение и длится, как мгновение» [1, 423-424], например, кричу - крикну, стучу - стукну. Значение глаголов однократного вида, в свою очередь, внутренне предрасположено к будущему развитию, имеет в себе залог предстоящей, новой трансформации и потенциально содержит отсылку к «цепи определившихся моментов» в глаголах многократного вида: «Один момент естественно предполагает неограниченное множество моментов, - и действие принимает новый вид, необходимый в области определенного явления. Момент наступающий, совершившись, дает возможность выступить другому такому же, который, в свою очередь, открывает место следующему, и т.д.» [1, 424]. Таким образом, в смысловой «заряженности» серии последовательных формообразований глагола коренится энергетическая основа смыслового самодвижения, самомышления русского глагола. Прослеживая данную логику и пытаясь уловить способ становления сущности в ее языковых явлениях и поочередности воплощения языковых форм, Константин Аксаков приходит к важному для языка онтологическому заключению: «Таково стремление глагола обнаружиться, таково общее условие всего бытия» [1, 421] .

Более того, всякий раз, когда речь заходит о том, как реализует язык собственное понимание сути бытия, меняется и общая модальность самого лингвистического описания, приемы и формы конструирования аксаковского текста, его метаязык. Здесь на первый план выходят активные способы содержательной и синтаксической организации предложения, особенно конструкции с начальным положением субъекта-подлежащего и прямым порядком слов. Подобная текстовая стратегия подкрепляется включением в состав высказывания глаголов, актуализирующих на уровне речевых смыслов значения целенаправленности, воли, сознательности работы языка, производимой им для выстраивания и упорядочения системы своих форм. Так, сказуемыми в конструкциях, где в роли субъекта называется язык, выступают слова: понимает, управляет, (самостоятельно) образовал, обратил (внимание), вывел (заключение), предъявляет (свои права); предлогу (в современном понимании - глагольной приставке) приписываются следующие активные признаки: сливает, освобождает, проникает, приносит, возводит. Вполне очевидно, что модус и пафос лингвофилософского текста Константина Аксакова оказывается непосредственно подчинен задачам вербализации такого типа знания, при котором сам язык или языковая единица выступают в роли полноправного и ведущего субъекта познавательной активности.

Выдвижение категории вида в центр глагольной системы позволяет Аксакову, главным образом, обрести уверенность в том, что русское сознание специфически мыслит действительность. Русская языковая картина мира в связи с этим кажется ученому доказательством того, что «разум слова является главным основанием в нашем языке» [1, 433], и этот разум ближе и строже соответствует самой сути мироздания. «...Русский язык совершенно особенно и самостоятельно образовал глагол. Язык наш обратил внимание на внутреннюю сторону или качество действия, и от качества уже вывел, по соответствию, заключение о времени. - Такой взгляд несравненно глубже взгляда других языков. Вопрос качества, вопрос: как? есть вопрос внутренний и обличает взгляд на сущность самого действия; вопрос времени, вопрос: когда? есть вопрос поверхностный и обличает взгляд на внешнее проявление действия. Я нисколько не завидую другим языкам и не стану натягивать их поверхностных форм на Русский глагол» [1, 416]. И далее: «...Значение внутреннее, дух, мысль слова занимают первое место в нашем языке вообще» [1,436].

Вслушиваясь в родной язык как голос самого бытия, К.С. Аксаков понимал, что здесь необходимо проникновение в такую глубину, где понимание законов мирового порядка сопряжено с основами духовной жизни народа, а, значит, и внутренними причинами языковых процессов: «Чтобы найти основу изменчивых явлений действия, нужно погрузиться во внутрь самого действия, нужно психологическое, так сказать, исследование, чтобы понять внутреннее единство сего, во внешности волнующегося мира. Русский язык вполне понимает и выражает это в своем глаголе, он не подчиняет отдельных глаголов внешним рамкам» [1, 417].

Аксаков находит выражение мысли русского глагола в промыслительном воплощении духа в языковых формах. Эти формы в системе видовых отношений, представленных ученым, связаны друг с другом специфическим развертыванием внутреннего смыслового замысла, последовательно осуществляемого от одного значения к другому. Это открытие Аксакова, каким бы наивным оно ни казалось в свете современных данных о глагольном виде, удивительным образом соотносится с тем, что нам известно теперь об особенностях понимания категорий процесса и временных отношений в древнерусском языке. Нелинейное восприятие времени, свойственное восточнославянской народности, очевидно, было выстроено таким образом, что события, мыслимые как начавшиеся в прошлом, могли сохраняться в качестве фактов настоящего, транслировались в новое действие или состояние. Процесс, имевший давнее начало, мог переживаться как живой и обновляющийся, не утративший своей силы. Подобное понимание преемственности событийного ряда, продолжения, а не замены одного события другим, поддерживалось в системе древнерусского глагола формами имперфекта, перфекта и плюсквамперфекта II. Предполагается, например, что плюсквамперфект П, будучи исконно русской формой, был связан с обозначением такого процесса, источник которого находится в далекой ретроспективе, но результат пролонгирован, отложен, отсрочен, не имеет окончательного завершения к моменту речи.

Последовательно отстаивая идею о приоритете категории вида в системе русского глагола, Аксаков с недоверием относится к источнику религиозного, жизненного и научного опыта, как к основе миропонимания.

В общих философских установках К.С. Аксакова, в его воззрениях на природу языка и в анализе отдельных языковых фактов мы видим самостоятельные и убедительные черты такого подхода, который знаменовал решительное возвращение русской лингвистической мысли к основам православия, к исконным устремлениям русского духа. По мнению В.В. Зеньковского, «все это связывалось с подлинной святоотеческой традицией, но в то же время и со всем тем ценным, что созрело в науке, в философии, вообще в культуре нового времени. Новый «эон» мыслился... как построение нового культурного творческого сознания, органически развивающегося из самых основ православно-церковной установки» [2, 231]. Этот знаменательный философский и научный (лингвистический) разворот становится едва ли не первым свидетельством зарождения тех оригинальных принципов, которые начинают вызревать в особое онтологическое учение о языке, решительно заявившее о себе к началу ХХ в. Одним из первых в языкознании это новое настроение уловил Константин Сергеевич Аксаков, заповедав русской философии слова развивать наиболее принципиальные для нее, реалистические позиции.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аксаков К.С. Полное собрание сочинений.- Т. 2. Ч.1. - М., 1885.

2. Зеньковский В.В. История русской философии. - Харьков; М., 2001.

Константин Аксаков

ОПЫТОВ СИНОНИМОВ

Публика - народ

Было время, когда у нас не было публики... Возможно ли это? - скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика - явление чисто западное

и была заведена у нас с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом: выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним как перед учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является над народом как будто его привилегированное выражение; в самом же деле публика есть искажение идеи народа. Разница между публикою и народом у нас очевидна (мы говорим вообще, исключения сюда нейдут).

Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве - Кузнецкий мост. Средоточие народа - Кремль.

Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ - по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ - в русском. У публики - парижские моды. У народа - свои русские обычаи. Публика (большею частью, по крайней мере) ест скоромное; народ ест доступное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встал опять работать. Публика презирает народ; народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте, а в народе - золото в грязи. У публики - свет (monde, балы и пр.); у народа - мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас - почтеннейшая, народ - православный.

«Публика, вперед! народ, назад!» - так воскликнул многозначительно один хожалый.

_______

  1. Статья «Опыт синонимов...» была опубликована в газете «Молва», № 36, 14 декабря 1857 года.

  2. Хожалый - «рассыльный, кто ходит с приказаниями, разносит бумаги и пр.; полицейский солдат, городовой, служитель при полиции» (В.И.Даль).

ФЕДОРОВ П. И.,

зав. информационно-библиографическим отделом

библиотеки БГПУ им. М. Акмуллы

«…И БЕЗДНЫ МРАЧНОЙ НА КРАЮ»

(Тема пира у А. С. Пушкина и К. С. Аксакова)

Если принять за формулу, что на реформы Петра I Россия ответила Пушкиным, то смысл этого ответа состоял не столько в создании современного языка и русской классической литературы, сколько в осмыслении природы человеческой нравственности. Отказавшись от своего крестного пути и пройдя через испытания "Смутного времени" и светского просвещения ХVIII века, русское общество во времена Пушкина в лице своих наиболее ярких и глубоких представителей стало задумываться о синтезе достижений европейской цивилизации с отечественными духовными традициями.

Пушкин как человек образованный, верующий и страстный, к тому же наделенный незаурядным талантом, через свое творчество стремился постигнуть природу человеческой греховности для того, чтобы попытаться ее преодолеть. В этом отношении особенно показательны его "Маленькие трагедии", каждая из которых служит иллюстрацией одного из пороков: скупости, зависти, прелюбодеяния и гордыни. Причем, порядок трагедий составлен так, что перечисление человеческих грехов, как и в "Добротолюбии", идет по возрастающей. "Пир во время чумы" завершает этот цикл постановкой проблемы, актуальной и для ХХ, и для ХХI веков. Многие отечественные мыслители от В. Белинского до Л. Шестова и М. Дунаева задумывались над страшным смыслом "Гимна" Председателя пира. По мнению современной исследовательницы Н.Язевой, "эти строки сочинил тот, для кого "Бог умер", - и Председатель спешит занять его место, произнести проповедь, создать новую религию непокорства и гордыни. Он чувствует себя сверхчеловеком..." [1, 113]. Будучи сильной натурой, подобной Наполеону и декабристам, Председатель не боится смерти, глядя ей прямо в глаза. Пир в зачумленном городе для опьяненных оргиями и страхом близкой гибели людей кажется мужественным вызовом смерти и даже победой над ней силы человеческого духа:

Итак, - хвала тебе, Чума,

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И девы-розы пьем дыханье, -

Быть может... полное Чумы! [2, 338]

Сочиняя в холерную осень 1830 года в Болдино "Пир...", Пушкин с христианских позиций оценивал свою разгульную молодость и стремление к неверному использованию блага свободы как искушение бесовством. Только пропустив бесов через себя, можно было создать такой выстраданный драматический конфликт священника и Вальсингама. Председатель пира Вальсингам "в отличие от своих жертв /.../ ни на минуту не теряет здравого смысла" [1, 115]. Подобно героям Ф. Достоевского и Ф. Ницше, но задолго до них, герой Пушкина, одержимый гордыней, не способен смириться перед Богом, обрекая себя тем самым на отчаяние от непостижимого ужаса происходящего. Как пишет Н. Язева, "Он способен осознать свое беззаконие, гордясь им, но не может в нем раскаяться, то есть освободиться, очиститься от него" [1, 115] Отразив в Вальсингаме самые темные, "бунтарские" стороны своей души, Пушкин попытался освободиться от них. Однако поэт не был бы самим собой, если бы поставил идеологические задачи выше художественных. Пушкин покинул Вальсингама вместе со священником, сделав последнего смиренным победителем над гордым сверхчеловеком. По словам Н. Язевой, ""Пир продолжается", и не в "отчаянии" остается Председатель, а в "глубокой задумчивости" человека, в душе которого нет места для покаяния-задумчивости врубелевского "Демона"" [1, 116].

Существует и другая точка зрения на эту трагедию, выраженная поэтом и критиком А.Соломиным. Он считает, что священник уходит, почувствовав духовную победу Вальсингама. По его мнению, ««Чума» - это сама Жизнь. И принимать ее надо такой, какая она есть: со всеми радостями и горестями и неизбежным концом. Сидеть и горевать об ушедших, а тем более о том, что и сам умрешь, значит - гневить Бога» [3, 145]. При этом критик ссылается на «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца, оценивающего «Пир...» как пушкинскую формулировку жизни, приготовленную в лучшем виде и увенчанную ее предсмертным цветением - поэзией.

К. Аксаков почти через 30 лет после А. Пушкина в своей статье «Повесть о бражнике» (1859) оказался близок этой позиции. Он тоже усматривал в пирах бражника поэзию, а не оргию, творчество, а не вакханалию. Мужественное приятие жизни и смерти было для обоих художников осознанной позицией. Как пишет А. Соломин, «это и есть истинное смирение, а не ложное смирение священника, которое, на поверку, оборачивается богохульством» [3, 146].

Однако другой великий русский поэт ХХ века Марина Цветаева через 100 лет после создания «Маленьких трагедий» так оценила «Пир во время чумы» в своей статье «Искусство при свете совести» (1932): «Пушкину, чтобы написать песню Пира, нужно было побороть в себе и Вальсингама и священника, выйти, как в дверь, в третье» [4, 154]. По мысли М. Цветаевой, «От чумы (стихии) Пушкин спасся не в пир (ее над ним! То есть Вальсингама) и не в молитву (священника), а в песню» [4, 154] Цветаева, как поэт Серебряного века, уже не способна видеть в пире преодоление смерти, как Пушкин и К. Аксаков, и как это видел простой русский православный человек во времена создания «Повести о бражнике». В песне Вальсингама она видит кощунство. Это кощунство, по ее мнению, состоит в том, что мы «утратили страх, что мы из кары делаем - пир, из кары делаем дар, что не в страхе Божием растворяемся, а в блаженстве уничтожения» [4, 156]. Надо было настолько оторваться от своих корней, чтобы столь категорично утверждать, что «после гимна Чуме никакого Бога не было» [4, 156]. По мысли Цветаевой, от «Пира...» остаются в душах лишь две песни: песня Мэри и песня Вальсингама, песня Любви и песня Чумы. Гений Пушкина, по ее мнению, в том, что он не противопоставил гимну Чуме молитвы. «Так, с только гимном Чуме, - пишет Цветаева, - Бог, добро, молитва остаются - вне, как место не только нашей устремленности, но и отбрасываемости: то место, куда отбрасывает нас Чума» [4, 155] . Для Цветаевой Чума - это бич Божий, Его воля. А пир для нее - это чистая радость удару, блаженство полной отдачи стихии. В финале трагедии священник уходит молиться, Пушкин - петь. Цветаева считает, что «именно Вальсингам Пушкина от чумы спасает - в песню, без которой Пушкин не может быть стихийным собой» [4, 157] . И здесь Цветаева делает очень важное замечание, характерное для русской культуры первой половины ХХ века: «Последний атом сопротивления стихии во славу ей - и есть искусство» [4, 157] . Под это определение можно подвести не только песню Вальсингама, но и поэму А. Блока «Двенадцать». Но если Вальсингам, дав поэту песню, берет на себе его конец, то Блок и Пушкин остаются жить в своих твореньях. Уж кому, как не Цветаевой, было об этом знать: «Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет, ибо все возвращает тебя в стихию стихий: слово» [4, 157] .

Режиссер А. Галкин, опираясь на работу основателя тартусско-московской школы семиотики профессора Ю. М. Лотмана «Опыт реконструкции пушкинского сюжета об Иисусе», сделал попытку через анализ «Пира во время чумы» прийти к постижению существенных моментов пушкинской художественной системы в целом. По версии Лотмана, все множество описаний пиров в произведениях Пушкина можно свести к трем основным первоэлементам из незавершенной поэтом «Повести из римской жизни». Эту вещь Пушкин намеревался строить на сопоставлении трех пиров: римского, египетского и христианского. В «Пире во время чумы» все эти три пира соединяются.

Тост Молодого человека в начале этой маленькой трагедии напоминает «римский» пир Петрония. Как пишет А. Галкин, «...И для Петрония, и для Молодого человека пир заключается в отвлечении от реально существующего, вместо чего организуется (инсценируется) пир-видимость. Обман для самого себя» [5, 194]. По существу, Молодой человек своим тостом призывает с помощью самообмана и ухищрения рассудка временно забыть о приближении неизбежной смерти, то есть удержать ускользающий пир в себе и для себя. Тост Молодого человека нес опасность превращения пира в «переодетую реальность». К тому же кто-то из пирующих мог оспорить несерьезность взгляда на смерть общего друга. И только реплика Председателя смогла предотвратить и то, и другое.

«Египетский» пир Клеопатры отчуждает ее от живого человеческого начала в себе самой ради власти как таковой. «Лишив себя выбора, - считает А. Галкин, - Клеопатра стала словно бы неодушевленной вещью, куклой, изощренным приспособлением для плотских утех. Она поставила себя по ту сторону жизни и смерти, сделалась проводником власти смерти над «нормально» переживающими свою смертность» [5, 195]. Линии «египетского» пира близок образ Священника в «Пире во время чумы». Он требует прекращения пирования в принципе, не вдаваясь в его характер, запрещая тем самым всякое проявление жизни. Этот гонитель пиров обладает той же саморазрушительной волей к власти, что и Клеопатра. По мнению А. Галкина, «в самом отказе Священника от «пира в себе», от надежды на обретение его, есть что-то от самоказни» [5, 198]. И хотя он искренне считает себя подлинным христианином, все его поступки несут на себе печать фарисейства. Как пишет А. Галкин, «для такого Священника Бог - источник власти, а не надежды» [5, 199]. Он стремится свести счеты с Председателем, лишающим его паствы, и зовет отчаявшихся людей уйти с ним, не имея никакой позитивной программы. Священник, используя дьявольский прием, бьет в самое больное место Председателя - память его умерших матери и жены. При этом ему настолько чужд образ пира «царствия небесного», что, согласно его модели мира, даже «в самых небесах» - плачут и страдают. О матери Вальсингама он говорит, что она «плачет горько в самых небесах, взирая на пирующего сына» [2, 339], стремясь этой провокацией вызвать ответную агрессию по отношению к «служителю Божьему».

Председатель кротко принял удар Священника на себя и не нанес удара ответного. Он не пошел на поводу у ситуации единоборства, поскольку ему было важно не внешнее достоинство, а сохранение пира. По мнению А. Галкина, пирование Председателя «это переживание полноты реальности в данный момент, в котором «сегодня» не сводится к «заботе о завтра» («сейчас» не отложено «на потом»)» [5, 196]. Подлинный пир, а не подделка, - нерукотворное непостижимое таинство. Общность пирующих в «Пире...» держится на признании Председателя учителем надежды. Всех здесь объединяет не возможность ухода от реальности в праздность или самообман, а стремление приобщиться к пиру-в-себе. Именно такой пир помогает преодолению собственного внутреннего барьера, мешающего приятию мира во всех его проявлениях:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья -

Бессмертья, может быть, залог! [2, 338]

Как считает А. Галкин, «чтобы овладеть «залогом бессмертья», следует переступить порог страха смерти - преодолеть сознание смертности» [5, 193]. Такое преодоление дает третий тип пира, явленный в трагедии Пушкина, - христианский. «Перед нами - пир-преодоление, - пишет А.Галкин, - в каждое мгновение создающий сам себя вопреки обстоятельствам как некий позитивный образ жизни» ([5, 193]. Христианский пир-преодоление - это возрождение и торжество человеческого духа, чудо победы Иисуса над ветхозаветным Законом, олицетворяющим недоверие к людям в их способности самостоятельно следовать Истине. Открытая Христом внутренняя свобода, стремящаяся достичь богочеловеческого идеала любви, чудо Благодати преодолевают рабство ветхозаветного Закона, осуждающего греховную природу человека на зло, страдание и смерть.

В оценке древнерусской «Повести о бражнике» К. Аксаков близок пушкинской трактовке христианского пира. Конфликт Закона и Благодати, выраженный у Пушкина в образах Священника и Председателя, в народной повести раскрывается в прениях бражника со святыми перед вратами рая. И когда безупречный в своей праведной жизни Иоанн Богослов, подобно пушкинскому Священнику из «Пира...», не пускает бражника в рай, тот напоминает ему его же слова о любви: «Друг друга любите». Конечно, между святыми древнерусской повести и пушкинским Священником огромная разница, поскольку они не являются прямыми антагонистами главного героя, но их роднит общая «слепота», не позволяющая увидеть за пиром подлинный суд Божий. В отличие от героя Ф. Достоевского Смердякова, освободившегося от традиционной морали, но оставшегося рабом своих низменных страстей, бражник народной повести, укорененный в традиционной культуре, является подлинно свободным человеком. Как пишет о нем К. Аксаков, "Пусть человек пирует - и славит Бога, пусть пирует - и любит братьев, пусть пирует - и хранит чистоту, пусть пирует - и (что всего важнее) не поклоняется идолам, то есть ничему не рабствует" [6, 415]. Свобода бражника и его веселие проистекают из его прочной связи с Богом. Внутренняя жизнь бражника, проводившего свою жизнь в веселье и пирах, была полна смирением духа. "А я,- говорит бражник,- я во все дни Божии пил, но за всяким ковшом славил Бога, не отрекался от Христа, никого не погубил, был целомудрен и не поклонился идолам" [6, 413]. Об этом же писал К. Аксаков в своей предсмертной статье "Рабство и Свобода" (1860): "Всегда все дело внутри, в духе. Истребите, вырвите рабство, вырвите холопское отношение, - и тогда вы освободите человека" [7, 199]. Еще в статье 1854 года "О чудесном и сверхъестественном" (так и не увидевшей свет) К. Аксаков исходил из понимания жизни как нелегкого, но необходимого человеку процесса духовной борьбы: "Как материя, уподобляющаяся духу и одолевающая свободный дух, - такая сила есть сила чувственная, темная, недобрая, недостойная человека, сила, полагающая рабство и плен, лишающая свободы и воли /.../ Выше всех этих чудес стоят дух и свободная воля человека; выше всего духовный мир, в котором вера в Бога, любовь к Богу и разумение Бога. /.../ Вообще же весь этот необъятный мир чувственной силы есть мир темный, и предаваться ему - значит отдавать себя чувственности, материи. Путь человека есть иной - путь духа, сознательный и ясный" [8, 157-158]. Как комментирует эти строки Е. И. Анненкова, "Уже в таком истолковании духа - залог окончательного приятия одухотворенного, полнокровного бытия" [8, 158].

Молчание Председателя в финале трагедии дает возможность всем самостоятельно увидеть то, что он видит сам. Как считает А. Галкин, «...За его молчанием, по-видимому, стоит неназываемое. <...> Истина в высшем своем выражении - неназываема, безымянна. <...> То, что может быть облечено в словесную форму, - как правило, лишь отход от нее, самоутверждение притязающего на обладание ею» [5, 200]. Как и для святых в «Повести о бражнике», одно дело - помнить заповедь «возлюби», другое - любить самому. Смерть вошла в мир вместе с грехом Адама и подчинила первого человека законам природы, безличным законам механики. Свободный от всякого греха человек, подобно Иисусу, свободен нарушать Закон, поступая сообразно внутреннему стремлению творить добро. Это не грех и не беззаконие, а подчинение высшему небесному закону. По этому закону Благодати живут бражник и Председатель. Но если в народной повести с самого начала ясно, что суд Божий совершился и оправдал бражника, то в «Пире во время чумы» этот суд искусно маскируется. С одной стороны, у Пушкина не было никаких сомнений, что любое литературное изображение Христа вызовет возражения духовной цензуры, а сходство Священника с митрополитом Филаретом (на что указывают некоторые исследователи), поучавшего поэта правильному отношению к жизни, подобно лицемерам-фарисеям, первым из которых был первосвященник Каиафа, грозило отлучением от церкви; с другой стороны, открытый конфликт Председателя с лицемерием Священника лишь отдалял от Истины и грозил уничтожить пир. Финал «Пира во время чумы» подводит к отождествлению автора с Председателем, а зрителя - с пиром. В конечном счете, этот процесс должен привести от пассивного восприятия пира, идущего от Председателя, к собственному пиротворению. Как считает А. Галкин, к открытости себя-вопроса - безмолвной открытости сердца - вот, возможно, к чему, по замыслу Пушкина, подводит читателя-зрителя - через сопереживание «безмолвствующему» Председателю - финал «Пира во время чумы»» [5, 200].

Для К. Аксакова образ бражника из древнерусской народной повести представлял не только академический интерес. Ухаживая в 1859 году за умирающим отцом, он осмысливал итоги его земной и творческой жизни с позиций русской православной нравственности. И с этой точки зрения жизненный и творческий путь Сергея Тимофеевича Аксакова был подобен судьбе героя древнерусской «Повести о бражнике». С. Т. Аксаков был «чашей пира» не только для своей семьи, но и для православной части русской культуры своего времени, поскольку соединял в себе любовь к земной жизни с истинным смирением перед волей Творца. В этом он был близок творческому гению Пушкина и его герою Вальсингаму. Об этом редком даре написал как-то К. Аксаков в одном из своих стихотворений:

Блажен, чей дух ни пир, ни келья

Не могут возмутить до дна;

Кому источником веселья -

Души прекрасной глубина.

Кто света путь оставил зыбкий,

Как лебедь бел, - и сохранил

Всю прелесть чистую улыбки,

И стройный хор душевных сил [9, 181]

Пушкин и К. Аксаков обладали редким даром прозревать в кажущихся тусклыми и однообразными поверхностному взгляду произведениях народной культуры яркие краски и глубину древнерусских устных икон, скрытые под копотью трагических столетий. Нужно было обладать поистине богатырской силой духа и непоколебимой верой, чтобы в атмосфере лицемерия и равнодушия общественности к вопросам веры славить Бога за радостный дар жизни. Аскетизму религиозных фанатиков, видящих в земном существовании лишь промежуточный этап для подготовки к смерти, и гедонизму либеральных мыслителей, отвергающих традиционную мораль и прокладывающих дорогу будущей всеразрушающей вседозволенности, Пушкин и К. Аксаков противопоставляли серьезность в вопросах веры и чистую радость земного веселья жизни. Одними из первых в европейской культуре они поняли, что она не постигла истинной любви. А не постигнув любви к жизни, невозможно было постигнуть и любви к Богу. Потому-то Пушкин и К. Аксаков признавали законным и вслед за создателями "Повести о бражнике" благословляли «веселье жизни, которое, на нравственной высоте, становится хвалебной песнью Богу» [6, 415].

ЛИТЕРАТУРА

1. Язева Н. "Пушкин в подробностях" : опыт прочтения маленькой трагедии "Пир во время чумы" // Лит. учеба. - 1998. - № 4/5/6. - С. 109-117.

2. Пушкин А. С. Пир во время чумы. /из Вильсоновой трагедии: The city of the plague) // Пушкин А. С. Евгений Онегин; Драматические произведения; Романы; Повести / вступ. ст. и примеч. Д. Благого.- М., 1977. - С. 333-340.

3. Соломин А. Эзотерический смысл «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина // Свободная мысль.- 2006. - № 11/12. - С. 126-147.

4. Цветаева М. Из статьи «Искусство при свете совести» // Цветаева М. Мой Пушкин.- СПб., 2006.- С. 152-160.

5. Галкин А. Вальсингам и его Двойник // Совр. драматургия. - 2005. - № 1.- С. 192-202.

6. Аксаков К. С. Повесть о бражнике // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика / сост., вступ. ст., коммент. В. А. Кошелева.- М., 1995.- С. 412-416.

7. Аксаков К. С. Рабство и Свобода / публ., вступ. заметка и примеч. В. А. Кошелева // Москва. - 1991. - № 8.- С. 197-201.

8. Анненкова Е. И. Аксаковы. - СПб. : Наука, 1998. - 367 с. : ил.

9. Стихотворения А. С. Хомякова и К. С. Аксакова / с предисл. Т. П. - СПб., 1913.

ИЗУЧЕНИЕ ТВОРЧЕСКОГО НАСЛЕДИЯ С.Т. АКСАКОВА

САЛОВА С.А.,

доктор филол. наук БашГУ

А.Т. БОЛОТОВ И С.Т. АКСАКОВ:
О КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ
"ДЕТСКОЙ ТЕМЫ" В РУССКОЙ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ
ПРОЗЕ XVIII – XIX ВЕКОВ

За Сергеем Тимофеевичем Аксаковым прочно закрепилась репутация талантливого, но довольно архаичного писателя, так и не изумившего искушенных читателей-современников дерзким экспериментаторством, ошеломляющими своей новизной художественными открытиями и решениями. Однако ни близкое знакомство и творческие контакты с главными "беседчиками" Александром Семеновичем Шишковым и Гаврилой Романовичем Державиным, ни критичное отношение к просветительской философии и близость к славянофилам отнюдь не отменяют отчетливой и достаточно яркой новаторской природы его творчества. Напротив, тесная связь с лучшими традициями отечественной и зарубежной литературы диктует необходимость рассматривать С.Т.Аксакова не как сакраментального писателя-традиционалиста, но как тип "культурного писателя", вобравшего в себя, творчески переработавшего и освоившего многообразный философско-эстетический и художественный опыт нескольких литературных поколений. К настоящему времени научное осмысление творчества С.Т. Аксакова в контексте литературы XVIII - XIX веков уже имеет весьма прочные основы и доказало свою безусловную перспективность. Благодаря этому отрадному обстоятельству все сильнее ощущается настоятельная необходимость в поиске инновационных исследовательских подходов к научному освоению многожанрового наследия этого некогда практически забытого прозаика, поэта, драматурга.

Относительно новым и еще очень слабо разработанным направлением в исследовании творчества С.Т. Аксакова на сегодняшний день продолжает оставаться круг проблем и вопросов, связанных с детальной реконструкцией культурно-исторического контекста его отдельных сочинений и творческого наследия в целом. Данное замечание напрямую касается, в частности, такой первостепенно важной для Аксакова темы, как тема детства, неоднократно становившаяся предметом художественного изображения в его произведениях, в том числе и в одной из главных, хрестоматийных его книг - "Детские годы Багрова-внука".

Заметим попутно, что русская проза о детстве (в том числе и автобиографическая) достаточно активно изучается современными исследователями.

Можно говорить даже о существовании целых направлений в ее научном освоении. Однако авторы таких (в подавляющем большинстве весьма ценных) работ либо заняты по преимуществу изучением хронотопа и жанрового своеобразия анализируемых произведений, либо нацелены на выявление традиционных для темы детства образов, мотивов и архетипических ситуаций. При этом собственно культурологические аспекты "детской темы", как правило, остаются на периферии специального интереса историков отечественной литературы. Творчество Аксакова в этом смысле не является исключением. Не секрет, что еще не получил должной научной оценки и не подвергнут глубокому осмыслению тот факт, что детство биографического автора известной трилогии пришлось на годы и десятилетия, которые несли на себе четкий отпечаток происшедшей в XVIII веке педагогической революции, вызвавшей кардинальное изменение социокультурной ситуации в отношении к детству и ребенку.

Вот что пишет об этих значительных переменах Марина Роджеро, автор статьи "Воспитание" в недавно вышедшем историческом словаре "Мир Просвещения": "Еще одним важным завоеванием века Просвещения стало открытие детства, а точнее - его переоценка на основе сенсуализма и научной психологии. Прежний, традиционный взгляд на характер ребенка в основе своей был пессимистичным, а сама детская жизнь, легко обрывавшаяся и так же легко воспроизводившаяся в биологическом цикле Старого порядка, почти ничего не стоила. Первая фаза человеческой жизни считалась временной, переходной, из нее надо было как можно скорее выходить в стадию зрелости. Однако с течением времени на ребенка стали смотреть иначе: он превратился в объект особой заботы, одновременно и материальной, и моральной. Благодаря произведениям таких мыслителей, как Руссо и Кондильяк, с разных позиций готовивших этот идейный переворот, вполне сравнимый с революцией Коперника, Просвещение как бы заново открыло в ребенке чистоту, обаяние, жизненную энергию. "Нашествие детства на сферу чувств" (Ф. Арьес), безусловно, отразило в сфере культуры (в новых обычаях, менталитете, чувствах) те же процессы, которые наблюдались в демографическом поведении людей (снижение рождаемости и детской смертности). Люди придавали все большее значение личной жизни, а отношения между родителями и детьми становились все более эмоциональными" [5, 249].

Применительно к России последней четверти XVIII и первых десятилетий XIX века о разительных изменениях в общем стиле культуры на уровне бытового отношения к ребенку еще в советскую эпоху, в конце 70-х - начале 80-х годов ушедшего столетия, убедительно говорил и писал Ю.М. Лотман в своих "Беседах о русской культуре": "Стремление к "естественности" прежде всего оказало влияние на семью. Во всей Европе кормить грудью стало признаком нравственности, чертой хорошей матери. С этого же времени начали ценить ребенка, ценить детство.

Раньше в ребенке видели только маленького взрослого. Это очень заметно, например, по женской одежде. В начале XVIII века детской моды еще нет. Детей одевают в маленькие мундиры, шьют им маленькие, но по фасону - взрослые одежды. Считается, что у детей должен быть мир взрослых интересов, а само состояние детства - это то, что надо пробежать как можно скорее. Тот, кто задерживается в этом состоянии - тот митрофан, недоросль, тот недоразвит и глуп.

Но Руссо сказал однажды, что мир погиб бы, если бы каждый человек раз в жизни не был ребенком... И постепенно в культуру входит представление о том, что ребенок - это и есть нормальный человек. Появляется детская одежда, детская комната, возникает представление о том, что играть - это хорошо. Не только ребенка, но и взрослого, надо учить, играя. Учение с помощью розги противоречит природе.

Так в домашний быт вносятся отношения гуманности, уважения к ребенку" [4, 53 - 54].

Зародившиеся в эпоху Просвещения новейшие представления о самоценности детства как важного этапа в человеческой жизни, признание за ребенком естественного права на уважение со стороны взрослых с логической закономерностью привело к "открытию" темы детства отечественной словесностью. Постепенно оформилась и довольно разветвленная система литературных представлений о детстве, заметное место в которой занимает книга Аксакова о детских годах Багрова-внука.

Просветительские представления о ребенке, не утратившие своей принципиальной новизны и свежести и к середине XIX века, не в последнюю очередь определили авторскую стратегию Аксакова, предпринявшего попытку художественно воссоздать "довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных, новых впечатлений"[1, 15]. Культурологическая характерность индивидуально-авторского подхода Аксакова к решению поставленной творческой задачи проявляется с особенной наглядностью при сопоставлении его манеры ведения повествования о детстве своего героя с нарративной практикой Андрея Тимофеевича Болотова. Известный в свое время естествоиспытатель, агроном, натуралист, просветитель, тот вошел в историю русской культуры и литературы прежде всего, как автор чрезвычайно объемного по размеру (состоящего из 29 рукописных томов по 400 с небольшим страниц в каждом томе) и весьма широкого по хронологическому охвату материала труда под названием "Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков". Небольшие фрагменты этих мемуарно-автобиографических "записок" появились в 1858 году в журнале "Библиотека для чтения" и вызвали положительный отклик у Д.И. Писарева, особо отметившего "громадный повествовательный талант" Болотова. Отдельным изданием его мемуары впервые вышли в свет в 1871 - 1873 годах в виде четырехтомного приложения к журналу "Русская старина", подготовленному к печати известнейшим тогдашним знатоком русского XVIII века М.И. Семевским.

Нам неизвестны факты знакомства Аксакова с мемуарами Болотова. В данном случае не это важно. Первостепенный интерес для нас представляют принципиальные отличия в предложенных ими просветительских по духу интерпретацях отдельных сходных событий, происшедших с героями их автобиографических повествований в раннем детстве и якобы сохранившихся в их памяти.

Как уже подчеркивалось выше, весьма характерной для социокультурной ситуации рубежа XVIII - XIX веков стала нежная родительская (главным образом материнская) забота о здоровье ребенка. Эти новые бытовые веяния, вторгшиеся в традиционный уклад жизни дворянской семьи, получили художественное преломление в автобиографических повествованиях Аксакова и Болотова. В экспозиции рассказов о первых годах жизни своих героев, оба автора акцентно выделили (хотя и с разной степенью подробности разработали) мотив их счастливого избавления и спасения, или - точнее - благополучного выздоровления после смертельно опасных для жизни ребенка болезней. Вот как описывает Болотов трепетную заботу о нем родителей в первые годы его жизни: "О самом первом периоде моей жизни или о времени моего младенчества много говорить мне о себе нечего, ибо со мною не происходило ничего особливого, и сказать разве то, что воспитывали меня с особливым (подчеркнуто мною - С.С.) старанием и берегли, как порох в глазе, но тому и дивиться не можно. - Мать моя была уже не гораздо молода и детей более родить уже не надеялась, а сына ни одного еще живого не имела; все бывшие до меня умирали в самом еще младенчестве, следовательно, имела она причину опасаться, чтоб и со мною того же не сделалось, а особливо потому, что я с самого младенчества подвержен был многим болезненным припадкам, почему легко можно заключить, что жизнь моя была обоим родителям моим гораздо нужна и драгоценна" (подчеркнуто мною - С.С.) [3, 8, 9].

Гораздо более подробно и обстоятельно пишет о перипетиях продолжительной болезни главного героя своей книги Аксаков: "... я начинаю себя помнить уже очень больным, и не в начале болезни, которая тянулась с лишком полтора года, не в конце ее (когда я уже оправлялся), нет, именно помню себя в такой слабости, что каждую минуту опасались за мою жизнь. Один раз, рано утром, я проснулся или очнулся, и не узнаю, где я... Подле меня тревожно спит, без подушек и не раздетая, моя мать. Как теперь, гляжу на черную ее косу, растрепавшуюся по худому и желтому ее лицу...

Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили меня и, наконец, залечили почти до смерти, доведя до совершенного ослабления пищеварительные органы; а может быть, что мнительность, излишние опасения страстной матери, беспрестанная перемена лекарств были причиною отчаянного положения, в котором я находился.

Я иногда лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между сном и обмороком; пульс почти переставал биться, дыхание было так слабо, что прикладывали зеркало к губам моим, чтоб узнать, жив ли я; но я помню многое, что делали со мной в то время и что говорили около меня, предполагая, что я уже ничего не вижу, не слышу и не понимаю - что я умираю. Доктора и все окружающие давно осудили меня на смерть: доктора - по несомненным медицинским признакам, а окружающие - по несомненным дурным приметам, неосновательность и ложность которых оказались на мне весьма убедительно. Страданий матери моей описать невозможно, но восторженное присутствие духа и надежда спасти свое дитя никогда ее не оставляли" [1, 17 - 19].

Даже самое беглое сопоставление двух приведенных отрывков дает отчетливое представление об отличительных особенностях и различной мотивации поведения родителей героев по отношению к больному ребенку. Родительская любовь небогатых Болотовых к своему единственному (!) сыну носит по преимуществу прагматично-рациональный характер: жизнь его для них "гораздо нужна" и, вероятно, поэтому "драгоценна". Впрочем, столь высокие представления о ценности жизни ребенка, трепетное попечение о его здоровье, раннее обучение грамоте не исключали периодического обращения родителей Болотова к традиционным мерам наказания ребенка за проступки - порке. Так воспоминание Болотова о неудавшейся попытке поплавать на доске по купеческой сажелке (то есть по искусственном пруду с напущенной в него рыбой) заканчивается признанием, что его и всех участников этой затеи "пересекли, и мне запрещено было более ходить в сад и играть с ними" [3, 21].

Что касается Аксакова, то повествуя о самоотверженности, с какой мать ухаживала за смертельно больным сыном, он сознательно противопоставил ее "восторженное присутствие духа" и непреклонное желание "спасти свое дитя" традиционной, патриархальной модели поведения матери в подобных ситуациях, буквально навязываемой Софье Николаевне ее дальней родственницей Чепруновой: "Матушка Софья Николаевна, - не один раз говорила, как я сам слышал, преданная ей душою дальняя родственница Чепрунова, - перестань ты мучить свое дитя; ведь уж и доктора и священник сказали тебе, что он не жилец. Покорись воле Божией: положи дитя под образа, затепли свечечку и дай его ангельской душеньке выйти с покоем из тела. Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь..." Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все, что может, для моего спасенья, - и снова клала меня бесчувственного в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а сели и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханием - и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время. Так бывало не один раз" [1, 19 - 20].

И последнее наблюдение. В памяти Болотова в основном сохранились воспоминания о мальчишеских проказах, напастях и курьезных приключениях его детства: о поломке карманных часов отца; о ружье, выстрелившем во время осмотра устройства замка; о прыжке с понесшейся во всю прыть маленькой необъезженной лошадки, из-за чего мальчик чуть не попал в самое "бучило"(омут); об обмороке при стрельбе из пушек и т.п. Фенологические же зарисовки Болотова, считающегося "первым из русских мемуаристов, философски обосновавшим необходимость гармонии человека и природы" [2, 90], относятся уже к зрелому периоду его жизни. Что касается Аксакова, то открытие мира начинается у Сережи Багрова с пробуждения любви к миру природы, где "всякая птичка, даже воробей, привлекала мое вниманье и доставляла мне большое удовольствие" [1, 22] и постоянно то пересекается, то идет параллельно с постижением сложных хитросплетений взаимоотношений между людьми.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аксаков С.Т. Детские годы Багрова-внука. Уфа, 1977.

2. Антюхов А.В. Истоки русской фенологии в дворянских записках восемнадцатого столетия // Научные доклады высшей школы. Филологические науки.- 2003. № 1.

3. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. В 3 т. Т. 1: 1738 - 1759.- М., 1993.

4. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начало XIX века).- СПб., 1994.

5. Мир Просвещения: Исторический словарь.- М., 2003.

ЕВДОКИМОВА Е В.,

к.филол.наук, доцент БашГУ,

РЯБЧЕНКО Н.Н.,

Аксаковский стипендиат 2006 г.

выпускница БашГУ

ЯЗЫКОВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКА
В ТЕКСТЕ ПОВЕСТИ С.Т. АКСАКОВА "ДЕТСКИЕ ГОДЫ БАГРОВА-ВНУКА"

Повесть С.Т.Аксакова «Детские годы Багрова-внука» - это произведение, оказавшее существенное влияние на формирование в 50-е гг. XIX века нового жанра русской литературы - автобиографической повести о детстве. История ребенка - это мир, увиденный его глазами и наполненный его переживаниями. Удивительным образом удалось С.Т.Аксакову отразить особенности детского мировосприятия сквозь призму уже взрослого, познавшего жизнь человека: ведь Багров-внук является и главным героем, и рассказчиком, он не просто вспоминает детство, но старается воспроизвести свои прежние ощущения маленького мальчика и взрослого, связав их во времени. Автор словно оглядывается назад и приводит детские впечатления, а в то же время многое оценивает с высоты прожитых лет.

Впервые в русской литературе С.Т.Аксаков представил ребенка в качестве путешествующего и рассуждающего в пути главного действующего лица и уделил большое место переживаниям, которые сопровождают Сережу Багрова в дороге [3, 82]. В повести несколько дорог, они ведут в разные места, и совершает путешествия Багров-внук в разное время жизни (об этом свидетельствуют и названия глав «Дорога до Парашина», «Зимняя дорога в Багрово», «Летняя поездка в Чурасово», «Возвращение в Уфу к городской жизни» и др.). Путешествия предоставляют ребенку огромное количество впечатлений, переживая которые он непременно открывает для себя что-то новое. Он растет физически и духовно, дорога - стимул этого роста. Не случайно исследователи творчества С.Т.Аксакова отмечали, что в повести «Детские годы Багрова-внука» дорога - это не просто реальное место событий, не фон, на котором они разворачиваются, это эпический образ, средоточие динамического и статического начал, находящихся в известном равновесии. Внутренний мир героя и мир, окружающий его, предстают в гармонии, в единстве [2, 35].

Главный герой повести вспоминает свое детство, которое он провел в Уфе и в нескольких селах, составляющих «родовую отчину» семейства Багровых (Аксаковых). Это была пора его путешествия в пространстве и времени, и текст дает нам возможность для языкового представления путешественника, его настроений и переживаний в дороге.

В начале повести мы обнаруживаем, что самые ранние детские воспоминания Сережи Багрова связаны с дорогой: Заметив, что дорога мне как будто полезна, мать ездила со мной беспрестанно: то в подгородние деревушки своих братьев, то к знакомым помещикам... Дорогой, довольно рано поутру, почувствовал я себя дурно... [1, 236]. Итак, первое путешествие устроено для оздоровления мальчика, и оно стало значительным событием в жизни героя, т. к. благоприятное действие окружающей природы сделало свое дело - вскоре после поездки он выздоровел: Лес, тень, цветы, ароматный воздух так мне понравились, что я упросил не трогать меня с места... Мне становилось час от часу лучше, и через несколько месяцев я был почти здоров. Я приписываю мое спасение... движению и воздуху. Чудное целительное действие дороги не подлежит сомнению [1, 231]. Словно в благодарность посвятил С.Т.Аксаков дороге следующие почти поэтические, исполненные глубокого чувства строки: Дорога удивительное дело! Ее могущество непреодолимо, успокоительно и целительно. Отрывая вдруг человека от окружающей его среды, все равно, любезной ему или даже неприятной, от постоянно развлекающей его множеством предметов, постоянно текущей, разнообразной действительности, она сосредоточивает его мысли и чувства в тесный мир дорожного экипажа, устремляет его внимание сначала на самого себя, потом на воспоминания прошедшего и, наконец, на мечты и надежды - в будущем; и все это делается с ясностью и спокойствием, без всякой суеты и торопливости [1, 259].

Маленький мальчик с раннего возраста знакомится с дорогой. В отрывке «Дорога до Парашина» мы видим, как речевое поведение героя определяется спецификой языковой личности автора текста, выражающего свое отношение к герою повествования и к той среде, которая его окружает: Здесь начинается ряд еще не испытанных мною впечатлений [1, 238]. С этого момента Сережа Багров начинает путешествовать. Анализируя в тексте повести восприятие дороги мальчиком, легко заметить, что пространство заполнено теми предметами, которые волнуют в данный момент его детское воображение. Пространство это, несомненно, протяженное, потому что он постигает его в движении, во время путешествия, в дороге. Поэтому в тексте повести мы обнаруживаем схождение линии пространственной - это окружающий путешественника мир, и линии восприятия, которая отражает представления этого путешественника - на основе восприятия - о пространстве. Они неотделимы и переходят одна в другую: во время путешествия, в дороге, Сережа Багров ощущает, воспринимает окружающий мир, формируются его представления об этом мире. Такая ситуация дает возможность автору характеризовать путешественника как личность - все вокруг читатель воспринимает сквозь призму взгляда маленького мальчика: Сначала смешанною толпою новых предметов и образов роились у меня в голове Дема, родники, ржаное поле, мельница [1, далее цит.с.237-265]. Таким образом, мы видим, что этот взгляд фокусирует, запечатлевает сразу многое. Восприятие любого события в дороге определяется его пространственной характеристикой, при этом значительна роль самого автора высказывания, который ограничивает события и выделяет те или иные пространственные ориентиры. Каким же представляется нам рассказчик, путешественник Сережа Багров? В дальнейшем мы попытаемся раскрыть некоторые особенности языкового представления героя, сравнив описание двух «дорог» в отрывках «Дорога до Парашина» и «Зимняя дорога в Багрово».

I. В «Дороге до Парашина» Аксаков наделяет своего героя следующими чертами:

1) он любопытен, любознателен и ему интересна вся дорога заранее; это подтверждается следующими конструкциями:

Я был очень доволен, узнав, что мы поедем на своих лошадях...

Я с большим любопытством стал расспрашивать обо всем наших перевозчиков.

С каким вниманием и любопытством смотрел я на эти новые для меня предметы.

Сколько новых предметов, сколько новых слов! Отец удовлетворял моему любопытству...

...я весь в движении и волнении принялся расспрашивать... Отец как-то затруднялся удовлетворить всем моим вопросам.

2) он испытывает удивление, недоумение и даже потрясение от всего увиденного, т.к. все происходит с ним впервые:

Я был так поражен этим невиданным зрелищем, что совершенно онемел. Уженье просто свело меня сума!

Все смеялись, говоря, что от страха у меня язык отнялся, но это было не совсем справедливо: я был подавлен не столько страхом, сколько новостью предметов...

Сердце так и стучало у меня в груди.

Столько увидел и узнал я в этот день, что детское мое воображение продолжало представлять мне в каком-то смешении все картины и образы, носившиеся передо мной.

Все это меня очень занимало.

Я был изумлен, я чувствовал какое-то непонятное волнение...

Я не вдруг заснул

Порой эти состояния достигают высшей степени проявления и даже переходят в испуг:

Я очень испугался такого неожиданного путешествия...

Все смеялись, говоря, что от страха у меня язык отнялся...

3) он испытывает удовольствие и радость от увиденного, и именно радостное состояние становится в дороге главным, определяющим. Об этом свидетельствуют следующие конструкции:

Такое удовольствие, что я и сказать не могу...

...и я с большим удовольствием рассматривал и замечал их особенности.

Я... не помня себя от радости, принялся хлопотать...

Я не имел о них понятия и пришел в восхищение...

Я ожидал с радостным восхищением...

Это опять для меня было новое удовольствие.

Удочка и дрожащий поплавок приводили меня при одном воспоминании в восторг, и мне стало так весело, как никогда не бывало.

Я уже совершенно опомнился, и мне стало так весело, как никогда не бывало.

Я принял в другой раз на свою душу такие же приятные впечатления...

Все эти характеристики присущи ребенку, впервые путешествующему, познающему окружающий мир. Здесь проявляется одна из особенностей творчества С.Т.Аксакова, на которую не раз указывали литературоведы: любовь и внимание к деталям, отсутствие больших, панорамных картин. Обращает на себя внимание обилие лексики эмоционального состояния и переживания: волнение, восхищение, восторг, радость; свело с ума, был поражен, сердце так и стучало, был изумлен. И слова, и конструкции повторяются, что создает определенный эмоциональный фон отрывка.

Итак, в первом путешествии перед нами открытый для восприятия нового маленький мальчик, для которого все в дороге становится предметом радостного восхищения. Здесь у него нет никаких других мыслей, кроме волнующих впечатлений. Дорога так хороша, что и в будущее он смотрит только с надеждой: Приятные надежды опять зашевелились в моей голове.

П. По-другому рисует С.Т. Аксаков своего героя в главе «Зимняя дорога в Багрово». Между первым и вторым путешествием проходят осень и зима, насыщенные самыми разными событиями - как радостными, так и печальными. Цель этого путешествия - навестить умирающего дедушку, и это очень огорчает Сережу. Кроме того, в нем живы печальные воспоминания о тех днях, которые провели они с сестрицей в Багрово без родителей.

Сам автор уже в начале главы говорит о том, что перед нами будет и другая дорога, и другой путешественник: Эта дорога, продолжавшаяся почти двое суток, оставила во мне самое тягостное и неприятное воспоминание. Мы можем охарактеризовать путешественника следующим образом:

1) исчезли изумление, удивление, любопытство, но остались страх и тревога: Я пришел в ужас...

Я высказал все свои сомнения и страхи матери...

У меня было и предчувствие, и убеждение, что с нами случится какое-нибудь несчастие..., что мы или замерзнем, или захвораем...

Я не могу описать тревоги и волнения, которые я испытывал тогда.

2) страх становится основой для веры в предчувствия:

Невеселая будущность представлялась мне впереди.

Ночная темнота нагнала страхи и предчувствия на мою больную душу...

Именно с этих пор у меня укоренилась вера в предчувствия, и я во всю мою жизнь страдал от них более, чем от действительных несчастий.

3) путешественник злой, раздражительный и уставший от дороги: Я повиновался с раздражением и слезами. Свое раздражение он вкладывает в характеристику окружающих явлений и предметов:

Наконец, доплелись мы до какой-то татарской деревушки.

Мы вошли в гадкую мордовскую избу, кажется, отвратительней этой избы я не встречал. Тогда же поселились во мне ужас и отвращение к зимней езде на переменных лошадях...

Мочальная сбруя, непривычные малосильные лошаденки - все это поистине ужасно.

Если в первой поездке Сереже хотелось своего путешествия, то сейчас он с радостью и облегчением почувствовал ее окончание, и в то же время ощущал себя разбитым и измученным: В голове моей происходила совершеннейшая путаница разных впечатлений, воспоминаний, страха и предчувствий. И с грустью сам путешественник констатирует: Той летней степной дороги не было теперь и следочка.

Здесь лексическое наполнение текста иное, чем в первом отрывке: отрицательная эмотивная лексика - раздражение, страх, сомнение, тревога, ужас, предикаты болезненного состояния, печали, страха - задохся, захвораем, ушибся, огорчило, стало тошно и дурно, было грустно, привели в беспокойство, испытывал мучения, пришел в ужас, слова стилистически окрашенные - тошно, тащимся, доплелись, гадкой, отвратительной лошаденки.

По-прежнему автор следует приему многократного повторения, и здесь тоже создан эмоциональный фон, но напряженный, полный тревоги и неприятных ощущений. Цель достигнута: читатель смотрит на мир дороги глазами героя, который воспринял эту дорогу сквозь призму своих настроений и чувств.

Итак, Аксаков поместил своего героя в ситуацию дороги не единожды, и это не случайно. Он стремится показать и скоротечность жизни (ведь не так уж много времени прошло между этими путешествиями), и быстро изменяющееся восприятие окружающего мира ребенком, для которого не существует полутонов, а есть только черное и белое: летняя дорога, яркая, приятная, полная новых ощущений, доставляла мальчику удовольствие, такой же могла оказаться и зимняя дорога - ведь до сих пор он зимой никуда не ездил (она тоже могла быть наполнена новизной впечатлений), но у мальчика уже есть груз памяти, и все неприятные мысли, связанные с предстоящей встречей с умирающим дедушкой, он переносит на свое путешествие. Так формируется мироощущение и мировоззрение ребенка.

Дорога позволяет автору заглянуть в душу героя, поездки мотивируют стремительное расширение круга наблюдений и впечатлений Сережи Багрова о природе, о семье, о жизни крестьян, об особенностях быта людей разных национальностей. И постепенно, через сотворенное писателем слово, мы проникаем в этнокультурную ситуацию эпохи, а принцип детализации, которому следует СТ.Аксаков, позволяет создать полную картину того мира, который открывается герою. Языковые средства служат для создания повествовательного эффекта движения, развития событий, перехода от одной сюжетной ситуации к другой и одновременно характеризуют героя повести - путешественника. Дорога Сережи Багрова - это дорога в мир, где он останется уже навсегда, ведь детство не возвращается. Много истин познает он на этом пути.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аксаков СТ. Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука. Воспоминания. - М, 1973.

2. Дудина Л.Н. Мотив дороги в мемуарной хронике СТ. Аксакова «Детские годы Багрова-внука» //СТ. Аксаков и славянская культура. Тезисы докладов юбилейной конференции.- Уфа, 1991. С.35-38.

3. Подгурская Э.Б. Путешествие как духовный путь (по книге СТ. Аксакова «Детские годы Багрова-внука» //Аксаковские чтения: духовное и литературное наследие семьи Аксаковых. Материалы Международной научно-практической конференции. Ч. 1 . - Уфа, 2001. С.81-84.

САЛЬНИКОВА В.В.,

аспирант Бирского ГПИ

ОБРАЗ ЛЕСА
В ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА СЕРЕЖИ БАГРОВА

На материале произведения
С.Т. Аксакова "Детские годы Багрова - внука"

Исследованиям славянской лесной терминологии посвящены работы известных славистов: Й.Трира, К.Машинского, Н.И.Толстого, О.Н.Трубачёва, Л.М. Васильева и т.д. Так, Т.И.Вендина рассмотрела словообразовательные особенности диалектной лексики леса; в работах Г.М.Курбангалеевой представлен анализ семантики и функционирования наименований леса в русских говорах Башкирии; Н.В.Казанцева исследовала народные названия поля на месте вырубленного леса в русских говорах Нижегородской области. Для нас же представляет интерес лексика леса как один из фрагментов языковой картины мира ребёнка в произведении С.Т.Аксакова "Детские годы Багрова - внука".

Образ леса как символ русской природы представлен в языковой картине мира Серёжи Багрова необычайно богато и ярко. На страницах книги мы встречаем восторженную открытость героя впечатлениям природы, восхищение красотой леса.

Первое знакомство Серёжи с лесом произошло ещё в раннем детстве, когда он был серьёзно болен. По мнению лирического героя, именно дорога и особенно стоянки и длительный отдых в лесу исцелили безнадежно больного мальчика: "Вынесли меня из кареты, постлали постель в высокой траве лесной поляны, в тени дерев, и положили почти безжизненного... Вдруг точно проснулся и почувствовал себя лучше, крепче обыкновенного. Лес, тень, цветы, ароматный воздух мне так понравились, что я упросил не трогать меня с места" [1, 230].

В образно-языковой картине мира пятилетнего Серёжи Багрова присутствует не только нейтральное обозначение - слово лес, но и другие наименования: урема [1, 240] , чаща [1, 265], редколесье [1, 266], роща [1, 240], содержащие в своих значениях дополнительные семантические признаки, чаще характерологического типа. Часто встречается в тексте слово урема.

Урема - это наименование леса, растущего в пойменных местах; слово тюркского происхождения. В словаре В. Даля оно приводится со следующим значением: "пойменный лес и кустарник, растущий по берегу реки" (т. IV, с. 508). Урема - это еще и растительность по берегам реки, главным образом, ива, осока, ольха, кустарники, густые травы. Интересно, что С.Т.Аксаков особенно любит урему: его привлекает большая свежесть уремы по сравнению с обычным лесом.

Как можно видеть по тексту, ребенок не просто знает и употребляет слово лес и дифференцирует его по различным видам, но характеризует эпитетами: лесистая урема [1, 241], зеленая урема [1, 240], ровное редколесье [1, 264], густая чаща деревьев [1, 265], липовые и березовые аллеи [1, 273], прекрасные рощи [1, 264], зеленые рощи [1, 375], березовая роща [1, 377], чудесные леса [1, 300], разнообразное чернолесье [1, 315], молодой лес [1, 456], грачовая роща [1,446]. Это свидетельствует о развитой способности ребенка к восприятию и дифференциации окружающего мира.

Взрослея, Серёжа иначе воспринимает и чувствует лес, природу. Он и сам замечает это: «Я не один уже раз переправлялся через Белую, но, по-тогдашнему болезненному моему состоянию и почти младенческому возрасту, ничего этого не заметил и не почувствовал; теперь же я был поражен широкою и быстрою рекою, отлогими песчаными её берегами и зеленою уремой на противоположном берегу" [1, 240 ].

Ребёнок постепенно открывает новое для себя, постигает тайны окружающего мира, оценивает прекрасное. Так, в четырёхлетнем возрасте Серёжу поражает грандиозность уходящих ввысь деревьев. Мальчик различает их и хочет узнать, как они называются. Аксаков пишет: "Сначала дорога шла лесистой уремой, огромные дубы, вязы и осокори поражали меня своею громадностью, и я беспрестанно вскрикивал: "Ах, какое дерево! Как оно называется?" Отец удовлетворял моему любопытству" [1, 241].

В образно-языковой картине мира пятилетнего ребёнка уже присутствует лексика, связанная с наименованием видов деревьев: осокори [1, 241], липы, берёзы, ели [1, 274], дубы, вязы [1, 241].

Заезжая в лесистую урему, мальчик радуется разнообразию ягодных деревьев и других древесных пород, живописно перемешанных, что находит отражение в его языковом мире. "Толстые, как брёвна, черёмухи были покрыты уже потемневшими ягодами; кисти рябины и калины начинали краснеть; кусты чёрной спелой смородины распространяли в воздухе свой ароматический запах; гибкие и цепкие стебли ежевики, покрытые крупными, ещё зелеными ягодами, обвивались около всего, к чему только прикасались; даже малины было много..." [1, 246]. Как мы видим, в лексике ребёнка этого возраста присутствуют не только наименования леса, но и названия деревьев, кустарников, их частей и плодов, растущих на них.

Особенно ценна для нас фиксация того, что ребёнку известна и диалектная лексика: урема [1, 240], бобовник: "... бобов же дикого персика, называемого крестьянским бобовником, я нащипал себе целый карман..." [1, 259], чилызник: "...дикая акация, или чилизник" [1, 441].

Маленький мальчик визуально оценивает деревья, и в его языковой картине мира присутствует лексика со значением размера, объёма, возраста деревьев, а также цвета, аромата, характерного поведения. Например, огромные дубы [1,241], толстые черёмухи [1, 246], необыкновенной величины кусты смородины и барбариса [1, 274], большие и стройные деревья, крупные ягоды [1, 352], молодые дубки [1, 456] гибкие и цепкие стебли обвивались, зеленые ягоды, кисти рябины и калины начинали краснеть, ароматический запах.

Особый интерес представляет эпизод с изображением громадных дубов. Серёжу Багрова поражает высота и мощь деревьев-великанов. Аксаков пишет: "... по берегу росло десятка два дубов необыкновенной вышины и толщины. Сзади мостков стоял огромнейший дуб в несколько обхватов толщиною; возле него рос некогда другой дуб, от которого остался только довольно высокий пень, гораздо толще стоявшего дуба; из любопытства мы влезли на этот громадный пень все трое, и, конечно, занимали только маленький краешек. Отец мой говорил, что на нём могли бы усесться человек двадцать" [1, 315]. Отец объясняет шестилетнему Серёже, как определяется возраст дуба: "Он указал мне зарубки на дубовом пне и на растущем дубу и сказал, что башкирцы каждые сто лет кладут такие заметки на больших дубах, в чём многие старики его уверяли; таких зарубок на пне было только две, а на растущем дубу пять. Отец прибавил, что он видел дуб несравненно толще, и что на нём находилось двенадцать заметок, следовательно, ему было 1200 лет. Не знаю, до какой степени были справедливы рассказы башкирцев, но отец им верил, и они казались мне тогда истиной, не подверженной сомнению" [1,315]. Нужно отметить, что отец и слуга Евсеич играют огромную роль в воспитании Серёжи, научив его видеть красоту природы.

В концептуальное пространство леса втягиваются

лексические поля, состоящие из наименований его обитателей: животных, птиц, насекомых. Эта сфера представлена такими словами: медведь [1, 283], заяц [1, 503], дикие голуби, горлинка, иволга, желна, копчик [1, 449], жаворонки, кроншнеп, кречет, стрепет [1, 441], комар[1, 319], муравьи [1, 433].

Интересен также эпизод с изображением охоты на зайца. С.Т.Аксаков пишет: "Отец взял меня с собою, чтоб при мне поймать зайца. ... Что за красавец был этот старый матерой русак! Чёрные кончики ушей, чёрный хвостик, желтоватая грудь и передние ноги, и пёстрый в завитках ремень по спине... я задыхался от восторга, сам не понимая его причины!" [1,503]. Однажды отец взял Серёжу в лес за грибами: "Скоро и мы с отцом нашли гнездо груздей; мы также принялись ощупывать их руками и бережно вынимать из-под пелены прошлогодних полусгнивших листьев, проросших всякими лесными травами и цветами. Отец мой с жаром охотника занимался этим делом и особенно любовался молодыми груздями, говоря мне: " Посмотри, Серёжа, какие маленькие груздочки! Осторожно снимай их, - они хрупки и ломки. Посмотри: точно пухом снизу-то обросли и как пахнут!" В самом деле, молоденькие груздочки были как-то очень миловидны и издавали острый запах. Наконец, побродив по лесу часа два, мы наполнили свои корзинки одними молодыми груздями" [1, 456].

Не случайно С.Т. Аксаков изображает весенний и летний лес. В это время года он особенно красив, поражает пышностью красок и благоуханием, позволяет увидеть бесконечные изменения, происходящие в нём. Наблюдательный и любознательный Серёжа много времени проводит в лесу. Восприятие природы, леса запечатлевается в лексике ребёнка: "Но до чтения ли, до письма ли было тут, когда душистые черёмухи зацветают, когда пучок на берёзах лопается, когда чёрные кусты смородины опушаются беловатым пухом распускающихся сморщенных листочков... А сколько было мне дела, сколько забот! Каждый день надо было раза два побывать в роще и осведомиться, как сидят на яйцах грачи; надо было послушать их докучных криков; надо было посмотреть, как развёртываются листья на сиренях и как выпускают они сизые кисти будущих цветов; как поселяются зорьки и малиновки в смородиновых и барбарисовых кустах; как муравьиные кучи ожили, зашевелились" [1, 433].

Летний день, покой, разлитый в природе, пышные кроны озарённых солнцем деревьев, естественная красота леса, обилие зелени, полнота летнего цветения - всё волнует душу и воображение ребёнка. Образно-языковая картина мира Серёжи пополняется новыми впечатлениями, новыми словами.

Таким образом, текст книги С.Т. Аксакова позволяет сделать вывод о том, что яркий образ лесной природы занимает огромное место в языковой картине мира Серёжи Багрова. Образ леса играет важную роль в формировании нравственности героя, учит созерцательному взгляду на мир, воспитывает чувство любви к нему и ко всему живому, способствует пристальному проникновению в глубь явлений, становится источником душевного и физического здоровья ребёнка, учит видеть и понимать прекрасное. Природа, лес для Серёжи Багрова - это неиссякаемый источник познания. Для С.Т. Аксакова же лес - это категория нравственная. Поэтому нельзя не согласиться с мыслью о том, что только в единстве с природой вырастает полноценный ребёнок. В книге С.Т.Аксакова экологическое (как сегодня сказали бы) воспитание Серёжи Багрова занимает приоритетные позиции. Тема эта весьма актуальна для нашей эпохи - времени экологического неблагополучия. Необыкновенно богатый, яркий язык писателя, несомненно, поможет современному юному читателю увидеть красоту природного мира и научит более бережному отношению к природе родного края.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аксаков С.Т. Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука / Предисловие и примечания С. Машинского. - М., 1982.

2. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 тт. - 7-е изд. - М., 1978. -1980.

3. Ибрагимова В.Л., Курбангалеева Г.М. Из наблюдений над наименованиями леса в двух русских говорах Башкирии. // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования. 1995). - Санкт-Петербург, 1998. - С.127-130.

4. Курбангалеева Г.М. Лексика леса в русских говорах Башкирии. Автореферат дис... канд.филол. наук. - Уфа. 2001.

Т.В. ЯКОВЛЕВА,

аспирант БГПУ

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СТИЛЬ ОЧЕРКОВ С.Т. АКСАКОВА "БУРАН" И "ОЧЕРК ЗИМНЕГО ДНЯ"

(сравнительный аспект)

Конец 1858 года. Последние месяцы жизни С.Т. Аксакова. Он - уже достигший литературной славы автор «Семейной хроники», «Детских годов Багрова-внука», «Воспоминаний». Под его диктовку сын Иван записывает текст «Очерка зимнего дня». Через четыре месяца выяснится, что это сочинение - последнее в творчестве писателя. Именно это поэтическое произведение вобрало в себя всю мощь мастерства художника-реалиста и завершило его творческую биографию, которая началась с такого же небольшого, написанного в 1830-х годах, очерка «Буран».

Сравнительный анализ этих очерков дает возможность выявить особенности индивидуального художественного стиля писателя.

Сопоставительный анализ показывает, что данные очерки близки по материалу, невыдуманному, взятому из реальной жизни. В них с документальной точностью воспроизводятся проявления русской зимы в природе и в жизни крестьян. Таким образом, художественные произведения объединяет такой существенный стилевой признак как описательность.

В первом - мы буквально лицом к лицу сталкиваемся со свирепствующим в степи бураном. В этой не на шутку разыгравшейся природной стихии могут выжить только опытные путники. В «Очерке зимнего дня» перед читательским взором предстает великолепная картина зимней природы во время трескучих декабрьских морозов. Ее сменяет вид спасительного для крестьян «сильного и тихого» снегопада.

Аксаков в этих очерках выступает как великий мастер словесной живописи. Его слово чутко откликается на каждый звук, движение, перемену в природе. Например, в «Буране» описание стихии - «земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось» - раскрывается через ощущения, вызываемые ею. А в следующем примере, имеющем отношение к звуковому восприятию, - «Все необозримое пространство снеговых полей бежало ле[х]кими струйками, текло, шипело каким-то змеиным шипеньем, тихим, но страшным» - эффект зловещего дуновения ветра создается благодаря мастерскому соединению предметно-логического высказывания с повторяющимися согласными звуками [с], [х], [ш].

В «Очерке зимнего дня» до нашего слуха долетают «гул речей и стук цепов с ближних овинов»; голос Григория Васильева: «Лошади готовы: пора, сударь, ехать!» - возвращает повествователя и нас к действительности; мы слышим, как, «гудя и потрескивая и похлопывая заслонкой», топится печка; а доминирует в этом произведении тишина: «Небеса разверзлись, рассыпались снежным пухом и наполнили весь воздух движением и поразительной тишиной». В следующих фрагментах - «<...> с наслаждением ходил по дорожкам, осыпаемый снежными хлопьями», «изредка какие-то запоздавшие снежинки падали мне на лицо», «воздух стал мягок, и, несмотря на двенадцатиградусный мороз, мне показалось тепло» - передаются уже осязательные ощущения. Искусный пример зрительного восприятия - описание великолепного вида зимней природы: «Мороз выжал влажность из древесных сучьев и стволов, и кусты и деревья, даже камыши и высокие травы опушились блестящим инеем, по которому безвредно скользили солнечные лучи, осыпая их только холодным блеском алмазных огней» .

Данные произведения схожи по основным приемам изображения природы, но заметно и их отличие. Изобразительные средства «Очерка зимнего дня» не столь яркие и эффектные, как в «Буране», но зато более точные. По нашему мнению, это показатель возросшего мастерства писателя.

Следует отметить лексическое сходство очерков, содержащих реалии жизни русских крестьян. Например, в «Очерке зимнего дня» даются названия дней из народного календаря («Николин день», «до Алексея Божьего человека»), мер длины и массы («три четверти аршина», «по две копейки за фунт»), названия ценных бумаг («по три копейки ассигнациями») и предметов быта («рижной сарай», «горница», «изба», «хлебное гумно», «пешни»). В «Буране» также находим названия календарных дней («крещенские морозы»), предметов быта («воз», «полозья», «вожжи», «мочальные обороти», «оглобли», «подводы», «умет», «полати»), мер длины и массы («верста», «двадцатипудовый воз»), в нем описывается одежда оренбургских крестьян («дубленые полушубки, тулупы и серые суконные зипуны», «башкирские глухие малахаи»).

Особую роль Аксаков отводит ритмико-синтаксической организации текста. Например, в «Очерке зимнего дня» в первом абзаце-строфе воспроизводятся все бедствия, наносимые людям жестокими морозами. Используется ряд грамматически однородных информативных предложений. Бессоюзная связь между ними и сбивчивость ритма, связанная с колонами разной длины, нагнетают драматическую тональность. В начале второго абзаца мы встречаемся с лирическим описанием зимней природы, полным любви к ней. В связи с изменением микротемы происходит и смена интонационного звучания, переход к более плавному, мелодичному ритму, поддерживающемуся аллитерацией - повторением согласного звука [л], сглаживающим резкие звуковые переходы. Сравним:

Первый абзац

«С трудом пробивали пешнями и топорами проруби на пруду; лед был толщиною с лишком в аршин, и когда доходили до воды, то она, сжатая тяжело[jу] ледяно[jу] коро[jу], била, как из фонтана <...>»

Второй абзац

«Великолепен был вид зимней природы. Мороз выжал влажность из древесных сучьев и стволов, и кусты и деревья, даже камыши и высокие травы опушились блестящим инеем, по которому безвредно скользили солнечные лучи, осыпая их только холодным блеском алмазных огней. Красны, ясны и тихи стояли короткие зимние дни, похожие, как две капли воды, один на другой<...>»

Такая же мелодичность речи и замедленный темп изложения характерны для описания снегопада. Следующие за ним особенности деревенской жизни, мысли и чувства, вызванные снегопадом, передаются в живой речи повествователя-охотника с присущей ей своеобразной интонацией, сопровождаемой умолчаниями, восклицаниями.

Ритм также играет большую роль в передаче особенностей восприятия зимней стихии: чем ближе читатель к кульминационному моменту, тем больше ритм произведения сбивается, ускоряется. Динамика, напряжение создаются за счет перечисления глагольных форм: «Снеговая белая туча, огромная, как небо, обтянула весь горизонт и последний свет красной, погорелой вечерней зари быстро задернула густою пеленою. Вдруг настала ночь... наступил буран со всей яростью, со всеми своими ужасами. Разыгрался пустынный ветер на приволье, взрыл снеговые степи, как пух лебяжий, вскинул их до небес... Все одел белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи! Все слилось, все смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось» , за счет лексического повтора: «вдруг настала ночь... наступил буран», «белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи», «все слилось, все смешалось». Риторические умолчания чередуются с восклицаниями: «Вдруг настала ночь... наступил буран со всей яростью, со всеми своими ужасами. Разыгрался пустынный ветер на приволье, взрыл снеговые степи, как пух лебяжий, вскинул их до небес... Все одел белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи!». Протяженные колоны («разыгрался пустынный ветер на приволье») уменьшаются до односложных («выл», «бил»).

Следующая особенность стиля аксаковских очерков заключается в присущей им силе эмоционального напряжения. Хотя и различаются они по доминирующей тональности - лирической в «Очерке зимнего дня» и драматической в «Буране», но чувства гармонии с собой и окружающим миром, умиротворения, спокойствия передаются читателю с той же ощутимостью, как и нагнетаемые чувства беспокойства, тревоги, страха в «Буране». Сравним: «Как хорошо, как сладко было на душе! Спокойно, тихо и светло! Какие-то неясные, полные неги, теплые мечты наполняли душу...» («Очерк зимнего дня»). - «Сердце падает у самого неробкого человека, кровь стынет, останавливается от страха, а не от холода, ибо стужа во время буранов значительно уменьшается. Так ужасен вид возмущения зимней северной природы. Человек теряет память, присутствие духа, безумеет... и вот причина гибели многих несчастных жертв» («Буран»).

По силе же воздействия на читателя текст «Очерка зимнего дня» выгодно отличается от «Бурана», в котором представлена обезличенная форма повествования. В данном произведении рассказ ведется от первого лица с использованием личного местоимения «я». Например, «Я всегда любил смотреть на тихое падение или опущение снега. Чтобы вполне насладиться этой картиной, я вышел в поле, и чудное зрелище представилось глазам моим: все безграничное пространство вокруг меня представляло вид снежного потока, будто небеса разверзлись, рассыпались снежным пухом и наполнили весь воздух движением и поразительной тишиной» . События даются глазами их участника, максимально близкого к автору. Здесь повествователь не косвенно, как в «Буране», а прямо высказывает свои мысли, впечатления, свои наблюдения. Сопровождающая их искренность невольно заставляет читателя сопереживать ему.

Итак, многое объединяет «Буран» и «Очерк зимнего дня». Анализ произведений подводит нас к мысли, что С.Т. Аксаков пришел в литературу уже сложившимся писателем, нашедшим свой тон и стиль. Сравнение очерков дало нам возможность не только раскрыть особенности индивидуального художественного стиля их автора, но и проследить за ростом его мастерства.

_____

  1. Аксаков С.Т. Собр. соч. В 3-х т. Т. 3 / С.Т. Аксаков. – М.: Худож. лит., 1986. – С. 255.

  2. Там же. – С. 305.

  3. Там же. – С. 305.

  4. Там же. – С. 305.

  5. Там же. – С. 255.

  6. Там же. – С. 307.

  7. Там же. – С. 2505.

  8. Там же. – С. 306.

КУРАШКИНА Н.А. ,

к.филол.наук,

ст. преподаватель БашГУ

ОТРАЖЕНИЕ ГОЛОСОВОЙ КОММУНИКАЦИИ ПТИЦ
В "ЗАПИСКАХ РУЖЕЙНОГО ОХОТНИКА ОРЕНБУРГСКОЙ ГУБЕРНИИ» С.Т. АКСАКОВА

Большой мастер слова, Сергей Тимофеевич Аксаков в «Записках ружейного охотника...» запечатлел свои наблюдения за животным миром Оренбургской губернии. Подробные описания охотничьих видов авифауны, созданные настоящим ценителем и знатоком русской природы, служат богатым материалом для исследований не только ученых-орнитологов, но и орнитолингвистов.

«Оренбургская губерния по своему географическому положению и пространству, заключая в себе разные и даже противоположные климаты и природы, гранича к северу с Вятскою и Пермскою губерниями, где по зимам мерзнет ртуть, и на юг с Каспийским морем и Астраханскою губерниею, где, как всем известно, растут на открытом воздухе самые нежные сорта винограда, - представляет полную возможность разнообразию явлений всех царств природы...» .

По весне во время пролета и прилета птиц в Оренбургскую губернию охотники встречали их в огромном количестве. «Птицы бывало такое множество, что все болота, разливы рек, берега прудов, долины и вражки с весенними ручьями, вспаханные поля бывали покрыты ею. Стон стоял в воздухе (как говорят крестьяне) от разнородного птичьего писка, свиста, крика и от шума их крыльев, во всех направлениях рассекающих воздух...» [33].

1. О классификации птиц.

С.Т. Аксаков начинает свое повествование о птицах Оренбургской губернии с «разделения дичи на разряды», где дичью называется «дикая птица и зверь, употребляемые в пищу человеком, добываемые разными родами ловли и преимущественно стрельбою из ружья» [34]. По мнению автора, всю дичь «по месту ее жительства, хотя оно и изменяется временами года и необходимым добыванием корма, можно разделить на четыре разряда: I) болотную, II) водяную, III) степную, или полевую, IV) лесную» [34].

Поскольку современная таксономия птиц опирается на систему классификации, созданную К. Линнеем, представляется целесообразным применить ее к видам, описанным С.Т. Аксаковым. Класс птиц входит в тип хордовых, подтип позвоночных и включает три надотряда (плавающие, бегающие и типичные птицы), объединяющие около 35 отрядов и большое количество семейств. Наименьшая единица системы - вид (подразделяется на подвиды). Несколько родственных видов составляют род, роды образуют семейство (могут делиться на подсемейства). Семейства образуют отряд, которые и составляют класс.

Со времен К. Линнея действует и бинарная номенклатура (система научных названий), согласно которой каждый вид обозначается двумя латинскими названиями, показывающими родовую принадлежность и видовой эпитет, например, Parus major, синица большая.

К болотной дичи С.Т. Аксаков относит разного рода куликов. Это в основном представители отряда ржанкообразных семейства бекасовых: бекас (Gallinago gallinago), дупель (Gallinago media), гаршнеп (Lymnocryptes minimus), большой веретенник (Limosa limosa), щёголь (Tringa erythropus), травник (Tringa totanus), поручейник (Tringa stagnatilis), черныш (Tringa ochropus), фифи (Tringa glareola), чернозобик (Calidris alpina), мородунка (Xenus cinereus), кулик-воробей (Calidris minuta), турухтан (Philomachus pugnax), перевозчик (Actitis hypoleucos). Здесь же описаны некоторые птицы семейства ржанковых (малый зуек - Charadrius dubius, чибис - Vanellus vanellus) и семейства кулики-сороки указанного отряда (кулик-сорока - Haematopus ostralegus), а также один представитель отряда журавлеобразных семейства пастушковых (обыкновенный погоныш - Porzana porzana).

Водяная дичь охватывает самых распространенных птиц отряда гусеобразных семейства утиных: лебедь, серый гусь (Anser anser), кряква (Anas platyrhynchos), шилохвость (Anas acuta), серая утка (Anas strepera), свиязь (Anas penelope), широконоска (Anas clypeata), чирок-свистунок (Anas crecca), чирок-трескунок (Anas querquedula), красноголовый нырок (Aythya ferina), хохлатая чернеть (Aythya fuligula). Обыкновенная лысуха (Fulica atra) относится к отряду журавлеобразных семейства пастушковых. Причисляя лысуху к «уткам-рыбалкам» лишь «по устройству ног», С.Т. Аксаков справедливо отмечает, что «во всем остальном, кроме постоянного пребывания на воде, она не сходна с ними» [132].

По мнению известного орнитолога С.В. Кирикова , описывая внешний вид лебедя, С.Т. Аксаков имел в виду лебедя-шипуна (Cygnus olor). Однако, описание «зычного крика» лебедей наводит на мысль о голосе лебедя-кликуна (Cygnus cygnus), так как у шипуна голос менее звонкий, чем у кликуна. Следовательно, писатель был знаком с двумя видами лебедей, но не различал их, свидетельством чему служат его слова в примечании: «Лебедь и гусь так всем известны, что считаем ненужными их политипажи» [94].

Степную, или полевую дичь составляют птицы трех отрядов: журавлеобразных, ржанкообразных и курообразных. Отряд журавлеобразных представлен такими видами, как серый журавль - Grus grus (семейство журавлиных); обыкновенная дрофа - Otis tarda, стрепет Tetrax tetrax (семейство дрофиные); коростель - Crex crex (семейство пастушковые). Из отряда ржанкообразных описаны: кречетка - Chettusia gregaria, золотистая ржанка -Pluvialis apricaria (семейство ржанковые); кроншнеп - Numenius arquata (семейство бекасовые). Серая куропатка (Perdix perdix) и обыкновенный перепел (Coturnix coturnix) являются охотничьими видами отряда курообразных семейства фазановых.

К лесной дичи автор «Записок...» относит курообразных семейства тетеревиных (глухарь - Tetrao urogallus, обыкновенный тетерев - Tetrao tetrix, рябчик (Bonasia bonasia), белая куропатка - Lagopus lagopus scoticus); голубеобразных семейства голубиных (вяхирь - Columba palumbus, клинтух -Columba oenas, обыкновенная горлица - Streptopelia turtur); воробьинообразные семейства дроздовых (всего названо семь видов дроздовых, однако подробно и правильно описаны лишь дрозд-рябинник - Turdus pilaris и черный дрозд -Turdus merula). В этот разряд «по месту жительства» попадает вальдшнеп - Scolopax rusticola (отряд ржанкообразные семейство бекасовые), который, по словам С.Т. Аксакова, «совершенно разнится с ней <лесной дичью. - Н.К.> во всем: в устройстве своих членов, чисто куличьем, в пище и нравах...» [236].

По признанию самого автора, данное разделение дичи на разряды нельзя назвать точным и претендующим на научную классификацию, поскольку оно преследует практические, то есть охотничьи цели. К тому же охотнику-любителю достаточно трудно определить, на каком основании те или иные виды следует относить к указанным разрядам. «Если скажем, что болотная птица та, которая не только выводится, но и живет постоянно в болоте, то, кроме болотных кур, погонышей, бекасов, дупелей и гаршнепов, все остальное многочисленное сословие куликов и куличков не живет в болоте, а только выводит детей... <...> Точно так и тетерев, дичь лесная, половину года держится в полях, даже водится в местах почти безлесных; вальдшнеп, тоже лесная дичь, весной и особенно осенью долго держится в кустах довольно топких болот и только остальное время года - в лесу... <...> Итак, надобно оставить притязания на совершенную точность: довольно, если распределение сделано приблизительно верно и на каком-нибудь положительном основании» [36].

2. О звукоподражательной природе народных и охотничьих названий некоторых видов птиц.

Несомненным достоинством «Записок...» является тот факт, что они изобилуют народными названиями охотничьих видов птиц, многим из которых дается толкование или объяснение их происхождения. В данной статье дается обзор тех народных и охотничьих названий из «Записок...», в которых отражена голосовая коммуникация птиц.

Орнитологами установлено, что птица получает звукоподражательное название в том случае, если её голос является самым ярким или практически единственным характеризующим признаком. Принято выделять фонетические, лексико-фонетические и лексические звукоподражательные названия птиц, или орнитонимы. Фонетические звукоподражательные орнитонимы возникают из передачи звучания голоса птицы на основе фонетических средств языка, в качестве производящей основы в них выступают непосредственно звукоподражания (фифи, гагара). Лексико-фонетические звукоподражательные орнитонимы исходят из передачи голоса птицы (звукописи), но уже на основе фонетических и лексических средств языка. Производящей основой им служат имеющиеся звуковые оболочки (слов, корней), на которые похожи крики птиц или к которым они приближаются в сознании говорящих (веретён-веретён ? веретенник, чирк- чирк ? чирок). Лексические звукоподражательные орнитонимы происходят от существующих в языке корней, и характеризуют голос птицы описательно на основе семантики этих корней (криковный селезень / криковная утка ? «кричит громче всех утиных пород» [105]).

В анализируемом произведении С.Т. Аксакова выявлены следующие фонетические звукоподражательные орнитонимы: фифи, чей крик «похож на повторение слога фи, фи» [68] (фи-фи ? фифи); зуек, которого народ назвал так по его «юркости и проворству, а может быть, и по крику, с которым он всегда летает над водою и который похож <...> на учащенное произношение слова зуй-зуй-зуй» [72] (зуй-зуй-зуй ? зуек); кряква / крякуша, «названия происходят от слова крякать, вполне выражающего голос, или крик утки» [105]. (кря-кря ? крякать ? кряква / крякуша); кречетка, которая повторяет беспрестанно кречь, кречь, кречь, увидев человека или летая над ним [163] (кречь- кречь- кречь ? кречетка).

Рассмотрим далее лексико-фонетические звукоподражательные орнитонимы. Болотного кулика именуют веретенником, «основываясь на том, что будто крик его, которым обыкновенно оглашаются болота, иногда в большом множестве им населяемые, похож на слова: «веретён, веретён!» [58] (веретён-веретён ? веретенник). Чибис получил свое имя от известного крика или писка. «Народ говорит, что пигалица кричит: чьи вы, чьи вы?» [84] (чьи вы - чьи вы ? чибис). Звукоподражательное происхождение народного названия чибиса - пигалица - подтверждается И.Г. Лебедевым, согласно которому характерный крик птицы можно передать как звукосочетание и-иги или пи-ги . «Чирок чиркает, то есть голос его похож на звуки слова чирк, чирк» [121] (чирк- чирк ? чиркать ? чирок). Народное название коростеля дергун, или дергач обязано своим происхождением его голосу, похожему на «какое-то однообразное дерганье» [177]. С.Т. Аксаков указывает, что «крик очень похож на слог дерг, дерг, дерг, повторяемый им иногда до пятнадцати раз сряду» [179] (дерг-дерг-дерг ? дерганье ? дергун / дергач).

Примечательно, что в ряде народных орнитонимов голоса птиц переосмысливаются и связываются с голосами других животных или другими звуками. Так, кроме мелодичного пения иволга может издавать «крик или визг, пронзительный и неприятный для уха. Находя в этих звуках сходство с отвратительным криком грызущихся кошек, народ называет иволгу дикою кошкой» [192]. Обыкновенный бекас назван диким барашком за особенность брачного полета, при котором рулевые перья хвоста бекаса издают дребезжащий звук, напоминающий блеяние барашка. По словам С.Т. Аксакова, «...один почтенный профессор <по всей вероятности Р.Ф. Рулье. - Н.К.> <...> объясняет блеяние дикого барашка следующим образом: «Бекас, бросаясь стремительно вниз с распущенными крыльями, не производит ими никаких размахов. От сопротивления воздуха кончики маховых перьев (охотники называют их правильными) начинают сильно дрожать и производят означенный звук» [33]. Стрепет получает в Малороссии название хохотва «по особенным звукам, производимым его полетом. Действительно, эти дребезжащие звуки похожи на какой-то странный, отдаленный хохот» [155]. Обыкновенный погоныш, или пастух назван так за «чистый, отрывистый, короткий и частый <...> свист», который «очень похож на посвистывание пастуха, погоняющего стадо» [81]. Погоныша еще называют болотным коростелем - «он точно так же скоро и часто подсвистывает, как обыкновенный луговой коростель покрикивает или подергивает хриплым своим голосом» [82]. Свиязя в народе именуют шипуном, поскольку в полете его можно узнать по «звуку, похожему на свист с каким-то шипеньем». Как утверждает С.Т. Аксаков, «свист происходит от быстрого полета, который сливается с их сиповатым покрякиваньем» [118].

В «Записках...» есть орнитонимы, происхождение которых С.Т. Аксаков затрудняется объяснить, в то время как они, по признанию этимологов, имеют звукоподражательную природу. Название свиязь является лексико-фонетическим, поскольку передает голос самца - «характерный свиу-у, что сближает его со словом свист» (свиу-у ? свист ? свиязь). Орнитонимы гоголь и гагара признаются фонетическими звукоподражаниями. К.Ф. Рулье дает по этому поводу следующее примечание: «Названия галка, гусь, гагара, гагак, гагачь, гоголь звукоподражательны: говору, гаму (го-го) этих птиц. Голк - шум, гул; голанить - шуметь (горло, гайло)» . Что касается названия гоголь, то связь этого слова с глаголом гоготать опровергается И.Г. Лебедевым, так как «основные вокализации этого вида представляют собой кряканье мало сходное с гоготаньем» . Орнитоним горлица, по предположению С.Т. Аксакова, происходит от пятна на горле, которое имеет горлица, но по всей вероятности, в названии присутствует звукоподражательная основа. Народное название вальдшнепа - слука - также может иметь связь с криком птицы, но велика вероятность того, что орнитоним происходит от сгорбленной, крадущейся походки птицы. Неоднозначно и происхождение имени перепел: с одной стороны признается связь орнитонима с криком птицы, с другой, - связан с подражанием шуму крыльев при взлете (индоевропейский корень pel / pal - летать, порхать).

3. Способы записи голосовых сигналов птиц.

Существует три основных способа фиксации голосовой коммуникации птиц в языке: фонетические звукоподражания, лексико-фонетические звукоподражания и различные лексические средства передачи голоса. Фонетические звукоподражания представляют собой транскрипции, отражающие контактные крики или пение птиц, например, крик черныша при взлете и в полете, звонкий и приятный, «похожий на слоги тилл?, тилл?...» [68]. К лексико-фонетическим звукоподражаниям относятся тексты, приписываемые птицам, и лишь отдаленно напоминающие издаваемый в действительности звук. Например, бой перепела похож на слова подь-полоть [183]. Лексические способы записи птичьих голосов охватывают: 1) глаголы-звукообозначения, созданные на основе фонетических звукоподражаний («токуют глухие и простые тетерева, пищат рябчики, хрипят на тягах вальдшнепы, воркуют, каждая по-своему, все породы диких голубей, взвизгивают и чокают дрозды» [192]); 2) метафорический перенос («протяжное воркованье или, что будет гораздо вернее, завыванье» вяхиря [225]); 3) сравнения (брачный голос вальдшнепа в полете «похож на какое-то хрюканье или хрипенье» [242]); 4) словесные описания («слабый, короткий и хриповатый, но в то же время необыкновенно мелодический и приятный писк» куличка-воробья [75]).

Отмечено, что все названные способы отражения птичьих голосов чаще встречаются в различных комбинациях; дополняя друг друга, они создают более точный звуковой «образ» голоса птицы, нежели один из способов, взятый в отдельности . Далее представлены комбинации способов записи голосовых сигналов птиц, выявленные в произведении С.Т. Аксакова.

1. Транскрипция + глагол-звукообозначение: «...про бекаса говорят, что он токует, но это потому, что он, наигравшись в вышине под облаками, обыкновенно спускается на землю с криком, похожим на слоги: «таку-таку, таку-таку» [45]; перепел «вавачет, то есть кричит похоже на слоги ва-вва, ва-вва» [183].

2. Транскрипция + словесное описание: крик опасности травника характеризуется как беспрестанный, часто прерывающийся, короткий, звенящий, похожий на слоги тень, тень [66]; крик стрепета «несколько похож на слог пржи. Крик этот очень обманчив; будучи слаб и глух, он слышен очень далеко» [151]; крик вальдшнепа разделяется «на две ноты или на два колена: первое состоит из хриплых, коротких звуков, повторяющихся раза три, а второе - из несколько продолженного звука, похожего на слог цсу» [243]. Используемые в словесном описании прилагательные могут характеризовать как акустические, так и качественно-оценочные свойства голоса птицы.

3. Словесное описание + метафорический перенос: крик опасности болотного кулика «очень короток и жив», крик в полете «протяжен и чист и превращается в хриплый стон, когда охотник или собака приближаются к его гнезду или детям» [58]; тихий, грустно хныкающий (прилагательное-метафора) голос лысены [133]; кроншнеп имеет «звучный, колокольчиком заливающийся голос» [155], а его крик опасности представляет собой «хриплые, как будто скрипящие, короткие трели» [160]; мелодические, серебряные звуки ржанок [172].

4. Сравнение (эталон - другой звук): крик опасности поручейника похож на стон или хныканье [67]; крик кроншнепа «похож на какое-то завыванье или затягиванье голоса в себя: он испускает его только в сидячем положении, собираясь лететь» [157]. Сравнения, где эталоном служит звук, не относящийся к голосу птицы, достаточно точны, даже взятые в отдельности, в то время как сравнения, опирающиеся на голоса других птиц, имеют существенный недостаток. При отсутствии представления о звучании голоса-эталона подобное сравнение становится неинформативным и уступает по адекватности даже простому словесному описанию голоса птицы.

Добиваясь точного воспроизведения голоса птицы, С.Т. Аксаков выбирает в качестве эталона сравнения тех представителей авифауны, чьи голоса наверняка знакомы читателю. Сравнение (эталон - голос птицы): куропатки полевые при кормлении «кудахчут, как куры, только гораздо тише и приятнее для уха», а их крик опасности «тоже похож несколько на куриный, когда куры завидят ястреба или коршуна» [165]; самцы тетерева «начинают токовать, то есть, сидя на деревьях, испускать какие-то глухие звуки, изредка похожие на гусиное шипенье, а чаще на голубиное воркованье или бормотанье» [204], крик опасности коростеля «похож на щекотанье сороки или огрызанье хорька» [181] (сочетание двух эталонов сравнения).

В большинстве случаев разного рода сравнения мастерски дополняются автором «Записок...» словесными описаниями голосов птиц.

5. Словесное описание + сравнение (эталон - другой звук): голос травника «довольно громкий и в то же время мелодический; когда взлетают с места, то крик их похож на звон маленького серебряного колокольчика» [66]; пронзительное курлыканье журавлей похоже на «отдаленные звуки валторн и труб» [145]; в звуках витютеня «есть что-то унылое; они протяжны и более похожи на стон или завыванье, очень громкое и в то же время не противное, а приятное для слуха» [225]; горлицы «воркуют тише, нежнее, не так глухо и густо: издали воркованье горлиц похоже на прерываемое по временам журчанье отдаленного ручейка и очень приятно для слуха» [230].

6. Словесное описание + сравнение (эталон - голос птицы): «зычный крик» лебедей и «глухое гоготанье, весьма отличное от гусиного, слыхали все охотники...» [96]; шилохвость можно узнать по «особенному глухому голосу, похожему на тихое гусиное гоготанье, по полету и по свисту крыльев...» [116]; крик чирка-коростелька «гораздо тонее и протяжнее, чем у чирка полевого, но гораздо пронзительнее и слышнее <...> хриплый и короткий крик обыкновенного коростеля, или дергуна, более сходен с криком чирка полевого...» [121]; голос малого кроншнепа «пронзительнее, чем у среднего кроншнепа, крик которого несколько гуще и не так протяжен» [156]; крики опасности горлицы «тихие, грустные, ропотные, прерывающиеся звуки, не похожие на их обыкновенное воркованье» [231] (обычный голос горлицы служит эталоном сравнения).

7. Словесное описание + сравнение + транскрипция: дрозд-рябинник демонстрирует «жесткий крик», похожий на «какое-то трещанье, взвизгиванье и щекотанье», или характерные звуки, «похожие на слоги чок, чок, чок» [233].

Подводя итог, можно утверждать, что словесное описание голоса птицы являет собой самый поверхностный и далёкий от оригинала, хотя довольно распространённый способ записи звукового сигнала. Ряд птиц получают у С.Т.

Аксакова именно такую звуковую характеристику, например, «красноножка имеет приятный, звонкий и особенный свист или голос» [62]; «звонкий и приятный голос» речного кулика «слышен весьма издалека» [64]; песочник имеет «свой особенный писк, тихий и как будто заунывный» [74]. Сочетание различных способов записи звукового сигнала наиболее достоверно характеризует птицу по ее голосу и снабжает ее своеобразным «голосовым паспортом», по которому можно отличать виды друг от друга.

Следует особо отметить присутствие в описаниях охотничьих видов авторских слов-звукообозначений, что, несомненно, обогащает словарный состав языка: «...со всех сторон слышны: не передаваемое словами чирканье стрепетов, трещанье кречеток» [137]; косачи «шипят со свистом, бормочут, токуют» [205]; чоканье дроздов [233].

Несмотря на то, что голоса некоторых птиц, по признанию С.Т. Аксакова, легче воспринимать на слух, нежели описывать, он прекрасно справляется с этой задачей, предоставляя многим поколениям исследователей анализировать свое богатое творчество с разных сторон.

_______________________

1Аксаков С.Т. Записки ружейного охотника Оренбургской губернии. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1984. С. 103. Далее все ссылки на данную книгу даны в квадратных скобках.

2См. примечания СВ. Кирикова к «Запискам...» в кн. Аксаков СТ. Собрание сочинений в 5 т. -М.: Правда, 1966. - Том 5.

3Лебедев И.Г. Значение и происхождение русских названий птиц России и сопредельных государств. - М., 2000. - С. 76.

4Лебедев И.Г. Указ. соч. С. 86.

5См. примечания К.Ф. Рулье к «Запискам...» в кн. Аксаков СТ. Собрание сочинений в 5 т. - М.: Правда, 1966. - Том 5.

6Лебедев И.Г. Указ. соч. С. 27.

7Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. — М., 2004. Т. 3. -С. 678.

8См.: Булаховский Л.А. Общеславянские названия птиц // Известия АН СССР отделение литературы и языка. 1948. Т. VII. Вып. 2. С. 102-103; Фасмер М. Указ. соч. С. 239.

9См.: Курашкина Н.А. Звукообозначения как репрезентация звукосферы в языке (на материале английских, французских и русских антропо- и ор-нитофонов). Автореф. дис. ... канд. филол. наук. - Уфа: РИЦ БашГУ, 2007. С. 21.

КОРИОНОВА О.С.,

аксаковский стипендиат 2005-2007 гг.,

аспирант БГПУ им. М.Акмуллы

ЖЕНСКИЕ ОБРАЗЫ В МЕМУАРНЫХ ПОВЕСТЯХ
С.Т. АКСАКОВА И М.А. ОСОРГИНА

С.Т. Аксаков и М.А. Осоргин - знаменитые писатели, имеющие отношение к русскоязычной литературе Башкортостана. В их творчестве много типологических схождений, позволяющих проводить параллели, в частности, женских образов в мемуарных повестях.

Для сопоставительного анализа выбраны повесть С.Т. Аксакова «Наташа» и «Повесть о сестре» М.А. Осоргина. С жанровой точки зрения, данные произведения относятся к художественной мемуаристке, на что указывает форма повествования. С.Т.Аксаков начинает свою повесть так: «В первых годах первого десятилетия <...> девятнадцатого века <...> в одной губернии, соседственной <...> с Пермскою и Вятскою, <...> жило семейство Болдухиных <...> в селе Вознесенском, Болдухино тож» [2;503]. В предисловии к своему произведению М.А. Осоргин отмечает: «В этой книжке записан рассказ пожилого чиновника, сейчас - беженца» [8;288]. А в главе «Вступаем в жизнь» находим отступление автора о том, что это «рукопись воспоминаний о женщине былых времен, о Кате, моей любимой сестре» [8;299].

Сюжеты обоих произведений также основаны на семейных преданиях и воспоминаниях. В повести С.Т.Аксакова поэтически воссоздан один из эпизодов богатой коллизиями семейной, родовой хроники. Только часть событий в ней замаскирована, и действительные имена заменены вымышленными: Болдухины - это те же Аксаковы (или Багровы) - родители автора; Наташа - та же самая «сестрица Надеженька» (или Наташенька); её жених Солобуев - в действительности сын владельца богатых чугунных заводов Вятской губернии Мосолов; а Шатов - это живший неподалеку от Аксаковых помещик Шишков и т.д.

Действие повести М.А.Осоргина относится к рубежу двух столетий, в ней тоже сильны автобиографические моменты. События разворачиваются в четких временных рамках: с 1879 года - рождение Михаила (или Кости в романе), когда Ольге (Кате) было 9 лет, и до 1914-1916 годов (это примерное время гибели сестры). Автор заменяет лишь имена и часть событий, сохраняя характеры, их жизненные перипетии, места действий. Главная героиня срисована со старшей и обожаемой сестры Ольги, Евгений Карлович - ее муж Резвиг, Ляля и Володя - племянники Михаила - Катя и Петя. Начало повествования разворачивается в Перми, где у Ильиных был свой дом. Потом мы видим героев в Москве. Только в последней главе автор предпочел не называть конкретное место своего пристанища. Все дело в том, что финал повести М.А.Осоргиным изменен, так как во время трагического события он находился в эмиграции, а ему хотелось быть на родине среди белых березок, бескрайних живописных лугов, ласкового шепота Камы.

В центре произведений обоих авторов находятся образы сестер. Это не случайно. Сергей Тимофеевич был первым и самым обожаемым ребенком в семье. Мать не отходила от него ни на минуту, «с пяти лет он уже был ее постоянным собеседником, с ним проговаривала она целые дни, ему поверяла и горести и радости жизни, воображая, что малютка ее понимает и сочувствует» [4;163]. Участь его сестры Надежды была другой. «Появление ее на свет стоило дорогого ее матери... Конечно, не вина ребенка в том, что делается от невежества людей, но ... не нашлось места в пламенном сердце для любви к своему дитяти» [там же]. Однако сестра так была привязана к своему брату, «что и не думала завидовать той любви и предпочтению, которые мать ему оказывала. Ей казалось, как же можно иначе любить ее милого братца Сереженьку, который был и друг ее, и наставник, и учитель» [там же]. Хотя они были старше один другого на два года, брат и сестра росли вместе и очень были дружны. Со своей стороны Сергей любил Надежду «со всею нежностью и теплотою души» [4;164]. Она заняла одно из центральных мест среди персонажей «Детских годов Багрова внука». Такое же место за ней сохранилось в огромном эпистолярном наследии семейства Аксаковых.

У Осоргина было два брата и три сестры. Самые душевные отношения у него складывались с Ольгой - старшей сестрой. Она была его единственным другом с детских лет. «Первое воспоминание о любимой сестре соединено с преступлением и наказанием» [8;299]. Мишу наказали за игру в бабки, посадив в чулан вместе с Олей. «Я плакал от обиды, а сестра потому, что ей было страшно», «а может, <ей> было жалко меня» [8;300]. Темнота в чулане порождала страхи, и безопасней всего было прижаться друг к другу. Так они и «сидели, тихо всхлипывая и прислушиваясь, не раздадутся ли шаги матери» [там же]. С тех пор зерно понимания дало первые ростки и позже спаяло Михаила и Катю «крепкими узами нерушимой дружбы» [8;301]. Жизненные искания обожаемой сестры Ольги нашли отражение не только в «Повести о сестре», а также в очерке «Сестра», написанном в 1928 году.

Невозможно не отметить, что живописные пейзажи Уральских просторов вдохновляли обоих писателей на протяжении всей жизни, именно поэтому природе в их произведениях отведена особая роль. По мнению С.Т. Аксакова, природа воспитывает благородные чувства в человеке, закаляет его волю, характер, сближает людей между собой, то есть содействует духовному оздоровлению общества. Один из эстетических заветов писателя состоял в том, что природу в искусстве нельзя изображать абстрактно, вне отношения человека к ней, иначе она оставит читателя равнодушным. В повести «Наташа» мы встречаем описание природы, как понимал ее автор. Жизнь героев протекает в соответствии с природным календарем. В самую жаркую пору лета семейство Болдухиных «лечится целебными ключами» [2;511] на серных Водах в Оренбургской губернии. «Прошел август, наступил сентябрь <...> деревенские занятия шли своей чередой. Варвара Михайловна хозяйничала по своей части, то есть заботилась о приготовлении впрок всяких домашних запасов...» [2; 511]. Василий Петрович занимался полевыми работами. Несомненно, если бы повесть была завершена, можно было бы проследить занятия семейства зимой и весной.

Главную героиню писатель наделяет гармонией, свойственной природе. «В лице Наташи было то, что гораздо выше самой красоты, - это было выражение душевной прелести, скромности, чистоты, благородства и необыкновенной доброты» [2; 514], даже «самый грубый человек, поглядев на Наташу, чувствовал какое-то смягчение в черствой душе своей» [там же]. Автор как бы сравнивает ее с девственной прелестью Уральских лесов. Тот факт, что героиня «не то чтоб не знала <...>, но не ценила и не дорожила своей красотой» [там же], хотя была совершенна, явственнее подчеркивает эту мысль. И воспитана она в соответствии с исконными русскими традициями: была порядочна, учтива, послушна, однако имела на все свое суждение. Если Шатов восхищал родителей, то она находила его медлительным и вялым (возможно, поэтому и не состоялась их свадьба).

М.А.Осоргин в своих взглядах на природу во многом перекликается с С.Т. Аксаковым, при этом оставаясь самобытным художником. На его восприятие окружающего мира наложила сильный отпечаток эмиграция. В «Повести о сестре» автор говорит, что «картины чахлой европейской природы не вытеснили очарованья Камы, Волги, Урала, нашего севера и нашей Сибири» [8;373]. Даже побывав на лазурных берегах Юга, на Скандинавских вершинах, сравнивая, он говорит со спокойной уверенностью: «Все, что есть прекрасного здесь, - есть и у нас; но и среднего нашего не найти нигде в Европе» [там же]. Может быть, произведениями С.Т. Аксакова, которыми М.А. Осоргин увлекался с детских лет, навеяна и тема охоты. Удалым охотником выступает в произведении муж Ольги.

На протяжении всей повести М.А. Осоргин использует яркие, меткие сравнения красоты среднерусской полосы России и героини, чтобы подчеркнуть ее непосредственность, величие. Вначале Катя - это травка или кустарник. А в двенадцать лет она уже «маленькое деревце, березка с лесной опушки» [8; 297]. Среди других сверстниц ее выгодно отличали «черная коса и на белом лице черные глаза и черные брови». Голос ее «казался... самым звонким, и походка самой легкой» [8;303]. Будто описана красавица из русских сказок. Глава «В предутрии» содержит скрытое сравнение Кати с Камой: «Река и ночью и днем постоянно меняет цвет и оттенки - в том ее главное очарованье» [8;374]. Катины слезы из-за неудачного замужества проливаются только по ночам. Первый ранний седой волос, как «первый снег» [8; 379]. И вот конец... «И то ли в светлой красоте одинокой лиственницы, то ли в жалобе горлинки я почувствовал близкое веяние души моей сестры» [8; 393].

Анализ повествовательной манеры художников показывает, что С.Т.Аксаков и М.А.Осоргин умели подняться над биографическим материалом, вглядываясь в него как бы со стороны и одухотворяя глубокой художественной мыслью. В их произведениях художественная типизация преобладает над документальностью. Поэтому авторов с полной уверенностью можно назвать художниками-мемуаристами. Оба писателя затронули тему женской судьбы и женского счастья.

Обратимся к творческой истории произведений. Повесть «Наташа» относится к лету 1856 года. В 1857 году С.Т. Аксаков напечатал отрывок из нее в газете «Молва» с подзаголовком «Очерк помещичьего быта». Следует отметить, что к этому времени у автора сложился свой художественный стиль и взгляд на изображаемые события. «Я могу писать, только стоя на почве действительности, идя за нитью истинного события» [7; 356], - писал СТ. Аксаков публицисту и критику М.Ф. Де Пуле.

Анализируя причины, помешавшие С.Т. Аксакову завершить работу над интересовавшим его сюжетом, В.М. Головко в статье «Незавершенная повесть С.Т. Аксакова» отмечает, что повесть «Наташа» не могла стать произведением, подобным завершенным хроникам: в центре изображения в ней находилась судьба главной героини. Создавались предпосылки для формирования центростремительной художественной структуры. Это должно было вызвать перестройку традиционной повести-хроники; она бы неизбежно приблизилась к произведению романного типа, воссоздавая «эпос частной жизни». Писатель предпочел остаться в рамках своей литературной эпохи, хотя и ощущал основные тенденции жанрового развития русской повести в новых общественно-литературных условиях.

Дальше описания сватовства к Надежде С.Т.Аксаков не пошел. Тем не менее, замысел повести легко угадывается. Автор намеревался рассказать о замужестве Наташи с Солобуевым и изобразить отвратительную картину семейных нравов в среде богатых помещиков-заводчиков Вятской губернии в начале XIX века. Кроме собственных воспоминаний автор опирался на мемуарный текст «Истинное происшествие» (1811-1814), написанный самой Надеждой Карташевской по его просьбе. Действие происходит в Оренбургской и Вятской губерниях. Поэтому канва событий, обрываясь в аксаковской повести, без труда воссоздается по воспоминаниям сестры.

Художественное завершение этой темы находим уже у М.А.Осоргина. «Повесть о сестре» была написана в 1931 году в эпоху творческого расцвета писателя. В 1922 году он был вынужден покинуть Россию, но и за пределами родины его художественный талант не угас. События недавнего прошлого приобрели четкие очертания и послужили хорошим материалом для работы. Боясь утратить на чужбине накопленные ранее впечатления, М.А. Осоргин избрал такую повествовательную форму, которая помогла воссоздать эффект сходства вымышленной художественной действительности с реальными событиями, придать изображению печать достоверности, определить прозрачную систему прототипов, и позволила автору открыто высказать свои идеи и воззрения. В одном из лирических отступлений М.А.Осоргин говорит о том, что не пытался создать художественный образ, его повесть всего лишь «дань памяти, братский долг» [8;393].

Однако здесь мы находим типичный образ многострадальной русской женщины, сильной, достойно переносящей все невзгоды. У нее «был муж, были дети, был дом, было хозяйство, но не было семьи» [8;329]. Анализируя первые встречи Кати с Евгением Карловичем, М.А. Осоргин отмечает, что «она была слишком юна, чтобы полюбить сознательно», скорее, это было чувство «удивления, почтительного восторга перед его силой и взрослостью» [8;322]. Вскоре после свадьбы выяснился истинный характер ее мужа: семью он завел для приличия, для галочки, а личную жизнь устроил отдельно. Жилище полностью соответствовало характеру хозяина: он «бог и царь. Его бодрствование, его сон, его настроение духа сообщались стенам, и эти стены отдавали приказ о бодрствовании, о тишине, об умеренном веселье, о часах и минутах обеда, приемов, прогулок, работы и отдыха» [10;94]. В одном из диалогов с Костей героиня восклицает: «Кушать нужно в половине одиннадцатого - хотя бы было противно <...> вредно. Нужно ложиться спать, вставать, притворяться, поддерживать видимость семейной жизни, лгать, улыбаться, убивать свою молодость, все нужно, нужно, нужно...» [8;332]. Все это необходимо, чтобы не огорчать старую мать, которая считала свою дочь счастливой и устроенной в жизни, чтобы не потерять детей, уже полуотнятых, чтобы не сделать их нищими, чтобы не опозорить себя скандалами, не оказаться в ложном и невыносимом положении.

В рамках приличий Катя пыталась сделать все возможное для улучшения своей жизни: поступила и прекрасно училась на курсах архитектуры, иногда выходила в свет, общалась с Костей и его товарищами, принимала участие в благотворительности, занималась с детьми. Только не хватало для женского счастья малого: уважения и преклонения со стороны мужа.

Автор упоминает несколько раз роман Г.Ибсена «Нора», героиня которого, преодолевая предрассудки, покидает семью, и задает вопрос, насколько свободная и независимая женщина счастливее той, что связала «свою волю обручем семейных обычаев и обязанностей» [8;391]? Размышляя, приглядываясь, но не претендуя на истину, повествователь предполагает, «что в образе жены и матери, более способной на жертву, чем на сопротивление, есть какая-то своя особая ценность, как в картине старого мастера» [там же].

Опыт русской литературы показателен в этом плане. «Тургеневская» девушка, жены декабристов Н.А. Некрасова, Татьяна Ларина А.С.Пушкина воплотили русское православное начало в системе жизненных ценностей. Чтобы жить в обществе, человек должен обладать силой отказаться от мимолетного наслаждения, дабы обеспечить для себя более значительное будущее. Героинь, подобных Норе и Анне Карениной, С. Довлатов назвал «иностранками»: «не то чтобы порочные, развратные, нет <...> беспечные» [5; 17]. Они чужды русскому христианскому сознанию и несут в себе разрушение: мучают не только себя, но и близких людей.

Если рассмотреть взаимоотношения окружающих персонажей с героинями С.Т.Аксакова и М.А. Осоргина, то увидим, что к ним относятся по-особенному. Весь дом смотрел на Наташу «как на ангела» [2;517]. Неожиданный наплыв женихов пугал родителей, так как в их глазах она «была еще девочкой, но не невестой» [2;532]. Старик Солобуев находил Наташу «наидостойнейшей, наилюбезнейшей и наипрекраснейшей», и с тех пор, как ее увидел, показалась она ему «Божьим благословением для сына» [2;523]. Мать Катю «считала счастливой и устроенной в жизни» [8;325]. Евгений Карлович обрел в ней ту, которая сделала их дом «почтенным и уважаемым» несмотря ни на что. Ее дети видели в ней товарища и советчика. Для Кости и его друзей-студентов она была «луч света», «богиня» и «королева».

Каждый из героев этих произведений видел лишь одну какую-то черту Наташи и Кати. И только авторам открылись тайны женской души, но не как персонажам. По прошествии многих лет, с дистанции и С.Т. Аксаков, и М.А.Осоргин разглядели в своих сестрах нравственный стержень. Верность исконным устоям общества вознаградила и Наташу, и Катю: первую - удачным замужеством, вторую - достойными детьми.

Итак, произведения С.Т. Аксакова «Наташа» и М.А.Осоргина «Повесть о сестре» показательны для творчества обоих писателей. Они дают возможность судить об их основных художественных принципах, важнейший из которых - приверженность мемуарному жанру. Реальные события преломляются через автобиографическую призму. В центре повествования находятся образы сестер и их судьбы. Обе героини разделили участь многих женщин России. Эта проблема женской судьбы привлекла внимание как С.Т. Аксакова, так и М.А. Осоргина. Художественное завершение темы, общей для обоих произведений - изображение отвратительной картины семейных нравов в среде богатых помещиков - находим только у Михаила Андреевича в силу объективных причин. Идею, общую для повестей, сформировал также М.А. Осоргин. Заключается она в том, «что в образе жены и матери, более способной на жертву, чем на сопротивление, есть какая-то своя особая ценность, как в картине старого мастера». Героини обоих писателей органично вписываются в галерею положительных русских женских образов. Главным критерием в этом плане выступает верность нравственным ценностям и устремлениям.

ЛИТЕРАТУРА

1. Авдеева О.Ю., Серков А.И. Воспитание души //Осоргин М.А. Вольный каменщик. - М.,1992.

2. Аксаков С.Т. Избранное. - М., 1975.

3. Аксаков С.Т. Собрание сочинений в трех томах. - М., 1986.

4. Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. Незаконченная повесть С.Т.Аксакова «Наташа». Историко-краеведческий комментарий. - Уфа, 1988.

5. Довлатов С. Иностранка. - Москва, 2005.

6. Краткая литературная энциклопедия. Т.4 .- М., 1967.

7. Машинский С.М. СТ. Аксаков. Жизнь и творчество. - М., 1973.

8. Осоргин М.А. Воспоминания. Повесть о сестре. - Воронеж, 1992.

9. Осоргин М.А. Времена: Романы и автобиографическое повествование. - Екатеринбург, 1992.

10.Осоргин М.А. Мемуарная проза. - Пермь, 1992.

СЕЛИТРИНА Т.Л.,

профессор, доктор филологических наук, БГПУ

СУДЬБА ДРЕВНЕЙ МИФОЛОГИИ
В НАЦИОНАЛЬНЫХ ЛИТЕРАТУРАХ. «ОХОТНИЧИЙ ЦИКЛ» С.Т. АКСАКОВА

Во вступлении к «Рассказам и воспоминаниям охотника о разных охотах» С.Т. Аксаков пояснил, что несмотря на увлечение с которым он всегда предавался разного рода охотам, склонность к наблюдению нравов птиц, зверей и рыб никогда его не оставляла и «даже принуждала иногда, для удовлетворения любопытства жертвовать добычею, что для горячего охотника не шутка» [1, 465], поскольку «кроме удовлетворения собственной потребности - есть что-то невыразимо утешительное и обольстительное в мысли, что, передавая свои впечатления, возбуждаешь сочувствие к ним в читателях, преимущественно, охотниках до каких-нибудь охот» [1, 465].

Аксаков добавляет, что издание таких сведений и наблюдений составило бы утешительное, отрадное чтение для охотников, оно было бы полезно для естественных наук. По его мнению, только из специальных знаний людей, практически изучивших свое дело, могут быть заимствованы живые подробности, недоступные для кабинетного ученого. Исходя из этих замечаний писателя, С. Машинский и рассматривает в своей книге аксаковскую охотничью серию с позиций позитивных знаний ученых-натуралистов и такой подход, безусловно, плодотворен [2]. Однако, он не охватывает всего предмета изображения, поскольку «Охотничий цикл» С.Т. Аксакова можно рассмотреть в русле древней мифологической традиции и ее воплощения в национальной литературе. Достаточно обратиться к вступительной статье писателя, предпосланной им к «Запискам об ужении рыбы». На его взгляд, чувство природы незримо связывает всех, кто соприкасается с нею: «все разнородные охотники должны понимать друг друга: ибо охота, сближая их с природой, должна сближать их между собой» [1, 10].

Писатель подчеркивает, что «чувство природы врожденно нам от грубого дикаря до самого образованного человека» [1, 10]. Такой же врожденной наклонностью и бессознательным увлечением он считает расположение некоторых людей к охоте. «Кто заставляет в осенний дождь и слякоть таскаться с ружьем (иногда очень немолодого человека) по лесным чащам и оврагам, чтоб застрелить какого-нибудь побелевшего зайца? Охота. Кто заставляет этого молодого человека, отлагая только на время неизбежную работу или пользуясь полдневным отдыхом в палящий жар, искусанного в кровь летним оводом, таскающего на себе застреленных уток и все охотничьи припасы, бродить по топкому болоту, уставая до обморока? Охота, без сомнения одна охота» [1, 467].

Само сознание охотника в данной интерпретации сближается с носителем естественного, не искаженного цивилизацией сознания первобытного человека, как воплощение коллективного бессознательного, как определенный архетип.

Отечественной наукой признано, что реалистическое искусство XIX века ориентировалось в целом на демифологизацию культуры и видело свою задачу в освобождении от иррационального наследия истории ради естественных наук и рационального преобразования человеческого общества. Однако, ученые, изучающие проблему «литература и миф» (Ю.М. Лотман, З.Г. Минц, Е.М. Мелетинский), пришли к выводу, что «уподобленные архаическим ходы фантазии активно выявляют, в заново созданной образной структуре простейшие элементы человеческого существования, придающие целому глубину и перспективу» [3].

Как известно, вода - одна из фундаментальных стихий мироздания. Вода как влага вообще, как простейший род жидкости выступает эквивалентом всех жизненных соков человека. Именно такое восприятие воды встречаем у Аксакова: «Все хорошо в природе, но вода - красота всей природы. Вода жива; она бежит или волнуется ветром; она движется и дает жизнь и движение всему ее окружающему. Разнообразны явления вод и непонятны законы этого разнообразия» [1, 245].

Назвав воду «красой природы», Аксаков добавляет, что почти то же можно сказать о лесе. «Полная красота всякой местности состоит именно в соединении воды с лесом. Природа так и поступает: реки, речки, ручьи и озера почти всегда обрастают лесом или кустами <...> В соединении леса с водою заключается другая великая цель природы. Леса - хранители вод: деревья закрывают землю от палящих лучей летнего солнца, от иссушительных ветров; прохлада и сырость живут в их тени и не дают иссякнуть текучей или стоячей влаге...» [1, 347].

«Отраден вид густого леса в знойных полдень, освежителен его чистый воздух, успокоительна его внутренняя тишина и приятен шелест листьев, когда ветер порой пробегает по его вершинам. Его мрак имеет что-то таинственное неизвестное; голос зверя, птицы и человека изменяются в лесу, звучат другими, странными звуками. Это какой-то особый мир, и народная фантазия населяет его сверхъестественными существами: лешими и лесными девками, также как речные и озерные омуты - водяными чертовками, но жутко в большом лесу во время бури, хотя внизу и тихо: деревья скрипят и стонут, сучья трещат и ломаются, невольный страх нападает на душу и заставляет человека бежать на открытое место» [1, 380].

В мифологии различных народов лес связан, прежде всего, с животным миром, но лес - одно из основных мест пребывания сил, враждебных человеку (в дуалистической мифологии большинства народов противопоставление селение - лес является одним из основных), что мы и обнаруживаем в суждениях С.Т. Аксакова о суевериях, присущих охотникам. «Постоянное, по большей части уединенное, присутствие при всех явлениях, совершающихся в природе, таинственных, часто необъяснимых и для людей образованных и даже ученых, непременно должно располагать душу охотника к вере в чудесное и сверхъестественное. Человек не любит оставаться в неизвестности: видя или слыша что-нибудь необъяснимое для него очевидностью, он создает себе фантастические объяснения и передает другим с некоторой уверенностью; те, принимая с теплою верою, добавляют собственными наблюдениями и заключениями - и вот создается множество фантазий, иногда очень остроумных, грациозных и поэтических, иногда нелепых и уродливых, но всегда оригинальных. Я уверен, что охотники первые начали созидание фантастического мира, существующего у всех народов. Первый слух о лешем пустил в народ, вероятно, лесной охотник; водяных девок, или чертовок, заметил рыбак; волков-оборотней открыл зверолов <...> Весьма естественно, что какой-нибудь охотник, застигнутый ночью в лесу, охваченный чувством непреодолимого страха, который невольно внушает темнота и тишина ночи, услыхав дикие звуки, искаженно повторяемые эхом лесных оврагов, принял их за голос сверхъестественного существа, а шелест приближающихся прыжков зайца за приближение этого существа...» [1, 562].

Вода, преимущественно большая, в поздние сумерки и ранний рассвет, особенно в ночное время, производит на человека такое же действие невольного страха, как и дремучий лес [1, 563].

В целом же у С.Т. Аксакова также как и в реалистической культурной традиции лес становится наглядным образом родины, школой «экологической мудрости». «И этот лес, <...> эту красу земли, прохладу в зной, жилище зверей и птиц, лес, из которого мы строим дома и которым греемся в долгие жестокие зимы, - не бережем мы в высочайшей степени. Мы богаты лесами, но богатство вводит нас в мотовство, а с ним недалеко до бедности: срубить дерево без всякой причины у нас ничего не значит <...> Крестьяне вообще поступаются безжалостно с лесом <...> Вместо валежника и бурелома крестьяне обыкновенно рубят на дрова молодой лес <...> Я никогда не мог равнодушно видеть не только вырубленной рощи, но даже падения одного большого подрубленного дерева; <...> Многие десятки лет достигало оно полной силы и красоты и в несколько минут гибнет нередко от пустой прихоти человека» [1, 387].

У С.Т. Аксакова охотник включен в мир природы.

Безусловно, возникает вопрос, как соотносится охотничий цикл Аксакова с «Записками охотника» Тургенева, с изображением природы у его предшественников и современников. Е.Н. Купреянова отмечает, что если у Гоголя природа дана своего рода естественной параллелью к человеку, обществу, нации, одновременно и как их почва, и как их проекция, но и в том и в другом случае остается внешней, предметной средой; если у Лермонтова человек уже непосредственно включается в эту среду, а ее предметность до некоторой степени начинает растворяться в различных оттенках восприятия; если Тургенев посредством тончайшей психологической нюансировки предметных деталей пейзажа вплотную приблизил природу как объект восприятия к его субъекту и процессу, то у Толстого природа в той же мере включена в человека, в какой человек включен в природу как собственная частица его вечного и бесконечного неисчислимо многообразного и прекрасного целого [4].

Думается, что при всей концептуальности подобного умозаключения в нем несколько категорично противопоставлены Тургенев и Толстой в их отношении к природе. В рецензии на только что вышедшую книгу «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» Тургенев подчеркнул, что «всякий, кто только любит природу во всем ее разнообразии, во всей ее красоте и силе, всякий, кому дорого проявление жизни всеобщей, среди которой сам человек стоит, как звено живое, высшее, но тесно связанное с другими звеньями, будет с наслаждением читать и перечитывать эту книгу» [5, 397]. Суждения Тургенева в данном контексте непосредственно соотносятся с позицией Толстого о включении человека в природу как частицы ее бесконечного целого.

Тургенев, бывало, гостил у Аксакова в деревне, даже участвовал в 1854 году в ловле рыбы, о чем С.Т. Аксаков поведал в своем очерке «Странные случаи на охоте». Аксаков с исключительным уважением относился к таланту Тургенева, к его умению достоверно и проникновенно раскрывать явления природы, в этом их интересы совпадали. В свою очередь, Тургенев заметил, что охотничьи книги С.Т. Аксакова обогащали не только охотничью литературу, «но и общую нашу словесность, такой обаятельной свежестью веет от его страниц» [5, 397].

Считая себя охотником «душой и телом», Тургенев спешит объяснить, что охота в человеческой жизни, в истории человечества занимает не последнее место [5, 404]. Обращаясь к опыту средневековья и даже античности, он напоминает, что Улисс в числе теней старинных героев, вызванных Цирцеей из Аида, видит и мифического великана-охотника Ориона. Тургенев подчеркивает, что русские люди с незапамятных времен любили охоту, что отразилось в песнях, сказаниях и преданиях (витязи времен Владимира стреляли в белых лебедей и серых уток, Мономах в завещании оставил описание битв с турами и медведями, царь Алексей Михайлович написал об «Уряднике, или Новом уложении и устроении чина сокольничего»). Мысль Тургенева о том, что «человека не может не занимать природа, что он связан с нею тысячей неразрывных нитей: он - сын ее» [5, 414], - совпадает с суждениями Аксакова. Сам ритуал охоты и архетип человека-охотника в сознании Тургенева связан с древнейшими категориями природных духов земли, воздуха, воды, лесов, гор. На эти моменты: описание лесной реки, родника, мельницы, «внутренней» жизни леса, степи весной и осенью Тургенев обращает внимание в своей первой заметке о «Записках ружейного охотника» Аксакова.

Автору «Записок охотника» самому хотелось бы поведать о собственных наблюдениях, поговорить о так называемых «удачах и неудачах», об охотничьих суевериях, преданиях и поверьях. Тургенев вновь подчеркивает, что охота, эта забава, которая сближает «нас с природой, приучает нас к терпению, а иногда и к хладнокровию перед опасностью, предает телу нашему здоровье и силу, а духу - бодрость и свежесть» [5, 421].

Во второй тургеневской статье, посвященной «Запискам ружейного охотника», он противопоставляет эпически спокойное, «неухищренное» творчество Аксакова литературе «нервической». Писатели, относящиеся ко второй категории «подмечают многие оттенки, многие часто почти неуловимые частности <...>. Про них можно сказать, что им более всего доступен запах красоты, и слова их душисты. Частности у них выигрывают на счет общего впечатления» [5, 418]. По мнению Тургенева, в отличие от подобных произведений рецензируемая им книга - апология простоты и естественности: «Он и тут не хитрит, он не подмечает ничего необыкновенного, ничего такого, до чего добираются «немногие»; но то, что он видит, видит он ясно, и твердою рукой, сильной кистью пишет стройную и широкую картину. Мне кажется, что такого рода описания ближе к делу и вернее: в самой природе нет ничего ухищренного и мудреного, она никогда ничем не щеголяет, не кокетничает; в самых своих прихотях она добродушна» [5, 418].

К тем, кто не становится в «позитуру» перед лицом природы, Тургенев относит Шекспира, Пушкина, Гоголя. По мнению Тургенева, отношение к природе у Пушкина просто и естественно, оно сродни античной классике, в ней есть гомеровское начало, когда «ваше изображение было равносильно тому, что вы изображаете» [5, 420].

Думается, что Тургенева сближало с Аксаковым присущее им обоим ощущение гармонической сущности жизни. «Бесспорно, вся она составляет одно великое, стройное целое - каждая точка в ней соединена со всеми другими - но стремление ее в то же время идет к тому, чтобы каждая именно точка, каждая отдельная единица в ней существовала исключительно для себя, почитала бы себя средоточием вселенной; обращала бы все окружающее себе в пользу, отрицало бы его независимость, завладела бы им как своим достоянием <...> Как из этого разъединения и раздробления, в котором, кажется, все живет только для себя как выходит именно та общая, бесконечная гармония, в которой, напротив, все, что существует, - существует для другого, в другом только достигает своего примирения или разрешения - и все жизни сливаются в одну мировую жизнь, - это одна из тех «открытых» тайн, которые мы все и видим и не видим» [5, 415 - 416].

Следовательно, Тургенева, как и Аксакова, интересует проблема единения человека с Мировым Целым, когда человек ощущает себя частицей бесконечного целого Природы. Л.В. Пумпянский рельефно определил путь философских исканий Тургенева: «От умеренного гегельянства к импрессионистическому шопенгауэризму» [6, 429]. В самом деле, в цикле «Стихотворения в прозе» Тургенев вполне в духе Шопенгауэра нарисовал образ природы, безразличной к жизни и смерти единичного существования. Но в рецензии на «Записки ружейного охотника» Тургенев приводит полюбившиеся ему цитаты из книги Гете о Природе: «Природа приводит бездны между всеми существами, и все они стремятся поглотить друг друга. Она все разъединяет, чтобы все соединить. Она беспрестанно строит и беспрестанно разрушает» [5, 416]. В этой фразе, сочувственно цитируемой Тургеневым, ощутимы также отголоски древнейшего мифа о вечном возвращении, равно как и гегелевское утверждение о том, что бесконечная повторяемость заложена в природе вещей, а в самой природе все явления воспроизводятся до бесконечности. Стремясь понять «закон жизни природы», Тургенев пишет о тихом и медленном одушевлении, неторопливости и сдержанности ощущений и сил, равновесии здоровья в каждом отдельном существе: «Вот самая ее основа, ее неизменный закон, вот на чем она стоит и держится. Все, что выходит из-под этого уровня - кверху ли, книзу ли, все равно, - выбрасывается ею вон, как негодное» [5, VII, 70].

Г.Б. Курляндская, анализируя данный отрывок из «Поездки в Полесье», замечает, что здесь, несомненно, присутствует идея о равновесии внутренних сил природы [7]. Отстаивая мысль о включенности человека в общий поток мировой жизни, Тургенев утверждает: «Если только через любовь можно приблизиться к природе, то эта любовь должна быть бескорыстна, как всякое истинное чувство: любите природу не в силу того, что она значит в отношении к вам, человеку, а в силу того, что она вам сама по себе мила и дорога, - и вы ее поймете» [5, 416].

По мнению Тургенева, подобный взгляд на природу проповедует С.Т. Аксаков: «Он смотрит на природу (одушевленную и неодушевленную) не с какой-нибудь исключительной точки зрения, а так, как на нее смотреть должно: ясно, просто и с полным участием; он не мудрит, не хитрит, не подкладывает ей посторонних намерений и целей: он наблюдает умно, добросовестно и тонко; он только хочет узнать, увидеть. А перед таким взором природа раскрывается и дает ему «заглянуть» в себя» [5, 416].

Можно с полным правом сказать, что у обоих писателей «природа царит как самое великое действующее лицо», что они постигают и боготворят ее одновременно, как натуралисты, как философы, как живописцы и как поэты [8].

Говоря о способах изображения природы, Тургенев выражает мысль о том, что «красноречивые разрисовки представляют гораздо меньше затруднений, чем настоящие, теплые и живые описания, точно так же, как несравненно легче сказать горам, что они «побеги праха к небесам», утесу - что он «хохочет», молнии - что она «фосфорическая змея», чем поэтически ясно передать нам величавость утеса над морем, спокойную громадность гор или резкую вспышку молнии» [5, 417].

У западноевропейских исследователей существовало мнение о прямом влиянии С.Т. Аксакова на Тургенева, однако следует помнить, что «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука» были написаны одновременно с «Записками охотника», а «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» позже их. Нам близка позиция финского исследователя XIX века Г. Салонена о том, что чувство природы обусловлено высшими духовными стремлениями человека, нравственными, религиозными и эстетическими, что только культурный человек может высказывать общепринятые мнения об эстетических и нравственных достоинствах, имеющихся в природе вещей и явлений [8, 6].

Испытывая особый пиетет перед Тургеневым, Г. Салонен чрезвычайно лаконично пишет о ландшафтах Толстого, который, по мнению критика, смотрел на описание природы исключительно как на фон для обрисовки душевных движений персонажей и местности, где происходит действие. Не мог обойти Г. Салонен и описание природы в «Записках ружейного охотника Оренбургской губернии» С. Аксакова, которые, на его взгляд, отличаются полной объективностью [8, 7].

Любовь Аксакова к природе и глубокое понимание ее можно объяснить тем, что детство, отрочество и юность писатель провел на лоне природы в своих родовых поместьях, занимаясь охотой и рыбной ловлей. Книга С.Т. Аксакова «Записки об уженье рыбы» была написана, по свидетельству самого писателя, для «освежения» воспоминаний и для «собственного удовольствия»: «Уженье, как и другие охоты, бывает и простою склонностью и даже сильною страстью» [1, 9]. Она, на первый взгляд, могла восприниматься как руководство для рыболова, однако явилась истинным произведением искусства, проникнутым вдохновенным чувством природы: «Противоестественное воспитание, насильственные понятия, ложное направление, ложная жизнь - все это вместе стремится заглушить мощный голос природы и часто заглушает или дает искаженное развитие этому чувству... Деревня, мир, тишина, спокойствие! Безыскусственность жизни, простота отношений! Туда бежать от праздности, пустоты и недостатка интересов; туда же бежать от неугомонной, внешней деятельности, мелочных, своекорыстных хлопот, бесплодных, бесполезных, хотя и добросовестных мыслей, забот и попечений» [1, 11].

В предисловии писатель указал, что на русском языке не напечатано ни одной строчки о рыболовстве, хотя на французском и английском языках имеется много полных сочинений по этой части, а также маленьких книжек об уженье. Аксакову было известно, что в Лондоне даже существовало общество охотников «до ловли рыбы удочкой». Читал он и французские работы «об этом предмете», живо и увлекательно написанные. Однако Аксаков заметил, что эти работы не переведены, а если бы и были переведены, то могли бы, безусловно, доставить лишь удовольствие от самого чтения, поскольку их нельзя было применить на практике. Виной тому иной климат и иная порода рыб.

В 1997 году в США вышел перевод его книги об уженье рыбы, предпринятый Томасом Ходжем. Переводчик поместил эту книгу русского писателя в один ряд с такими произведениями, как «Уолден» Генри Торо, Эрнеста Хемингуэя «Старик и море», Нормана Маклина «Бегущая река», Гилберта Уайта «Естественная история Сэлборна», Юлиана Бернерса «Трактат о рыбной ловле удочкой», считая их классикой о рыбной ловле и природе. Томас Ходж трепетно отнесся к тексту Аксакова, стараясь передать ровный повествовательный тон русского художника без риторики и эмоциональной приподнятости, чтобы донести до своих соотечественниках «чужое» слово в первозданности [9].

Ходж сравнивает аксаковское произведение с известным в англоязычном мире шедевром Исаака Уолтона «Полная энциклопедия рыболова, или созерцательное развлечение мужчины», впервые опубликованное в 1653 году. По мнению Ходжа, у обоих авторов есть много общего, поскольку они считали, что их книги могут быть полезны для людей, разделяющих их любовь к данному предмету. Оба писателя защищают подобное занятие от зряшных отрицаний людей, живущих в суете городов. Но переводчик отмечает и различие этих книг. Он подчеркивает, что в Англии существовала давняя традиция этого жанра, в то время как Аксаков оказался новатором у себя на родине. У Уолтона много натуралистических фрагментов, связанных с переработкой рыбы и животных, обитающих вблизи рек и озер, тогда как у Аксакова ощутимо постоянное чувство экологического равновесия, свойственное русской литературе XIX века.

У Аксакова нет полифонии, присущей Уолтону: у него нет ни драматических диалогов, ни вставок в стихах, ни полетов теологического экстаза, ни веселых гостиниц, ни хорошеньких фермерш. Книга русского писателя превращается во вдохновенный монолог, приглашающий читателя насладиться красотой природы. Ходжу импонирует, что само обращение автора к старым друзьям по рыбной ловле естественно и органично и не нарушает общей атмосферы кроткого созерцания и наслаждения окружающим миром. Аксаков избегает театральности, его книгу можно сравнить только с некоторыми европейскими шедеврами, посвященными той же проблеме.

Мир Аксакова - мир свободы. Активное общение с природой вдохновляет мысль человека, придает ему твердость воли и чистоту помыслов: «Природа вступит в вечные права свои, вы услышите ее голос, заглушенный на время суетней, хлопотней, смехом, криком, и всею пошлостью человеческой речи! Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мыслей, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе. Неприметно, мало-помалу рассеется это недовольство собою, эта презрительная недоверчивость к собственным силам, твердости воли и чистоте помышлений - эта эпидемия нашего века, эта черная немочь души, чуждая здоровой натуре русского человека, но заглядывающая и к нам за грехи наши» [1, 11].

Е. Купреянова, размышляя над проблемой «человек и природа» подчеркивает, что эволюция реалистического пейзажа в русской прозе совершалась в направлении все большей его психологизации, то есть все большего проникновения в диалектику взаимодействия внутреннего и внешнего [4, 122]. Изучая эстетику Толстого, исследовательница отстаивает мысль о том, что диалектика души у Толстого как диалектика субъективного и объективного приложима и к его пейзажам [4, 139].

Е. Купреянова не уделила внимание творчеству Аксакова, однако при сопоставлении пейзажных зарисовок Толстого и Аксакова можно отметить сходство между изображением «внешнего» и выражением «внутреннего». В «Охотничьем цикле» Аксакова, на наш взгляд, воспроизведено собственное бытие природы во всей чувственной конкретности и полноте информации. Давая, например, характеристику водоплавающей дичи, писатель в первую очередь рисует места их обитания. Ручьи, родники, речки, заливные, лесные и степные озера становятся предметом поэтического описания. «И горные ключи, и низменные болотные родники бегут ручейками: иные текут скрытно, потаенно, углубясь в землю, спрятавшись в траве и кустах; слышишь, бывало, журчанье, а воды не находишь; подойдешь вплоть, раздвинешь руками чащу кустарника или навес густой травы - пахнет в разгоревшееся лицо свежею сыростью и, наконец, увидишь бегущую во мраке и прохладе струю чистой и холодной воды. Какая находка в жаркий летний день для усталого охотника» [1, 250].

Часто природа у Аксакова соединена с материальным бытом, вещественными приметами, напоминающими пейзажи «старых мастеров» XVII века - "малых" голландцев. «Иногда на таких горных родниках, падающих с значительной высоты, ставят оренбургские поселяне нехитрые мельницы колотовки, как их называют, живописно прилепляя их к крутому утесу, как ласточка прилепляет гнездо к каменной стене <...> Мельничная амбарушка громоздится иногда очень высоко на длинном, неуклюжем срубе или кривых, неровных стойках. Все дрянно, плохо, косо. Нет признака искусной правильной руки человека, ничто не разноречит с природой, а напротив, дополняет ее». [1].

Тургенева восхищало изображение птиц у Аксакова, сама психология «существ низших, столь похожих на человека своим внешним видом, внутренним устройством, органами чувств и ощущений» [5, 414]. «От того вы будете смеяться, но я вас уверяю, что когда я прочел, например, статью о тетереве, мне, право, показалось, что лучше тетерева жить невозможно... Автор перенес в изображение этой птицы ту самую законченность, ту округленность каждой отдельной жизни, о которой мы говорили выше <...> Если б тетерев мог рассказать о себе, он бы, я в этом уверен, ни слова не прибавил к тому, что о нем поведал нам г. А-в. То же самое должно сказать о гусе, утке, вальдшнепе, словом, обо всех птичьих породах, с которыми он нас знакомит» [5, 417].

У Аксакова можно встретить и панорамно развертывающийся дорожный пейзаж, воспроизводящий процесс восприятия природы, когда охотник на дрожках ранним утром отправляется «на тягу» и мимо него мелькают овраги, мелкий лес, кусты и опушки. С. Аксаков подробно описывает охоту с ружьем, с борзыми собаками, с ястребами и соколами, с тенетами и капканами за зверями, с сетью, острогою и удочкой за рыбой и даже «поставушками» за мелкими зверьками, - отмечая, что основанием всего является «ловля, добыча» [1, 469]. В то же время писатель подчеркивает, что «самый сильнейший истребитель заячьих пород - человек» [1, 466]. Он же вспоминает о том, что «смолоду мы точно были не охотники, а истребители» [1, 174]. «Не знаю, как другие охотники, но я всегда встречал с восхищением прилет нырков и, в благодарность за раннее появление и радостное чувство, тогда испытанное мною, постоянно сохранял к ним некоторое уважение и стрелял их, когда попадались... Хороша благодарность и уважение, скажут не охотники, но у нас своя логика: чем больше уважается птица, тем больше стараются добыть ее» [1, 292].

Один из крупнейших философов ХХ века, занимающийся проблемами мифологии, Мирча Элиаде, размышляя о психологии охотника, отмечает: «Охотник, закалывая свою жертву, никогда не признавал себя виновным в убийстве» <...> «Первобытный охотник чувствовал свое магическое содружество с животным» [10, 172]. Философ высказывает предположение, что сама религия архаического человечества походила на религию первобытного охотника: «Устанавливались совершенно реальные и одновременно религиозные взаимоотношения, с одной стороны, между охотником и жертвой, которую он должен был травить и убивать, а с другой - «с владыками диких зверей», божествами, которые оберегали в равной мере и охотника и дичь. Потому-то для первобытного охотника кости, скелет, кровь имели религиозное значение» [10, 172].

Мысль современного ученого вполне соотносится с позицией Тургенева, который говорил об охоте русского человека, как о страсти, «сокровеннейшие корни которой, быть может, следует искать в самом полувосточном происхождении и первоначальных кочующих привычках» [5, 414]. Этой-то страстью, по мнению Тургенева, дышит вся книга С.Т. Аксакова. Безусловно и то, что русская природа выступает у Аксакова естественной субстанцией национальной жизни. В этом он сближается с Тургеневым и Толстым.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аксаков С.Т. Собр. соч. в 4 томах. М., 1956. Т. 4. - С. 470 (Ссылаюсь на это издание. Страницу указываю в тексте).

2. Машинский С.С. С.Т. Аксаков.- М., 1973.

3. Лотман Ю.М., Минц З.Т., Мелетинский Е.М. Литература и мифы // Мифы народов мира. Т. 1-2.- М., 1992. Т. 2. -С. 61.

4. Купреянова Е.Н. Эстетика Л.Н. Толстого.- М., 1966. С. 140.

5. Тургенев И.С. Полное собр. соч. и писем в 28 т. - М., 1963. Т.5. С. 397 (Ссылаюсь на это издание. Страницу указываю в тексте).

6. Пумпянский Л.В. Классическая традиция. Собрание трудов по истории русской литературы. - М., 2000.- С. 429.

7. Курляндская Г.Б. Художественный метод Тургенева - романиста.- Тула. 1972. - С. 127.

8. Багрий А. Изображение природы в произведениях И.С. Тургенева.- М., 1916.- С. 2.

9. Aksakov Sergei Timofeevich. Notes on Fishing. Translated, Introduced, and Annoted by Thomas P. Hodge. - N.Y., 1997.

10. Элиаде Мирча. Испытание лабиринтом // Иностранная литература. 1999. № 4. -С. 172.

СЕЛИТРИНА Т.Л.,

профессор, доктор филологических наук, БГПУ

ОХОТНИК И ХУДОЖНИК.
Э. ДЕЛАКРУА (1798 - 1863) И С. АКСАКОВ (1791 - 1859)

Замечательный историк искусства современности Кеннет Кларк считал, что восприятие красоты природы, равно как и пейзажная живопись не являлись естественной и постоянной частью духовной деятельности человека. Он ссылался на мнение

Дж. Рескина, утверждавшего, что человечество лишь постепенно приобрело это новое чувство.

Во времена раннего средневековья большая часть европейской территории была покрыта лесами, тянущимися на огромные расстояния. «В самом характере бескрайних лесов, - считал английский писатель Олдос Хаксли, - есть нечто чуждое, устрашающее и неизменно враждебное вторгающейся в них жизни» [1;18]. Лесной ландшафт неизменно присутствовал в народном сознании, фольклоре: он отпугивал призрачными таинственными существами и оборотнями, какими населяла мир человеческая фантазия. Из-за отсутствия дистанции между человеком и окружающим миром еще не могло возникнуть эстетического отношения к природе, «незаинтересованного любования ею», - проницательно заметил А.Я. Гуревич [2;65].

Исходя из понятий средневековой христианской философии, земная жизнь - не более чем «краткая и убогая интерлюдия», поэтому окружающий ее мир не должен привлекать особого внимания человека. Если идеи божественны, а ощущения низменны, то и «чувственное восприятие природы греховно: опасно сидеть в саду среди роз, услаждающих зрение и обоняние» [1;17].

В критической литературе считается, что первым, кто поднялся на гору, чтобы полюбоваться открывшимся с вершины видом, был Петрарка, «первый человек нового времени». Средневекового человека горы не интересовали, но дремучие леса волновали воображение, прежде всего потому, что в них охотились. К. Кларк обращает внимание на то, что на фресках XIV в. запечатлена и охота, в том числе соколиная, и рыбная ловля. Охота - традиционное занятие феодальной знати. Известны рукописи об этих спортивных забавах. «Книга об охоте» Гастона Феба датируется XIV веком (считается также, что она несет на себе следы влияния персидско-арабских оригиналов, таких как книга Моамина о соколиной охоте). «Человек приобщался к жизни природы главным образом благодаря инстинкту убивать» [1;38]. «Он верил, что ничего не создашь без кровавой жертвы», - отмечает современный философ Мирча Элиаде [3;172]. Охотничьи мифы гораздо древнее, чем земледельческие. Они выросли на почве первобытного, присваивающего хозяйственного уклада [4;548].

Во все времена, начиная от средневековья и до наших дней, любовь к природе и потребность в одиночестве можно отыскать в письмах многих знаменитых людей от Петрарки до Делакруа. Оставшийся сиротой в пятнадцать лет, вынужденный из-за безденежья жить со старшей сестрой и проводить лето в загородном доме, Делакруа горячо полюбил окружающую природу, ощутив ее поэзию и красоту. Именно в это время в нем пробудился охотник. В письме к другу Жанну Пьрре (1818) он ощущает себя в деревне человеком архаического общества: «Мне сдается, что здесь я нахожусь в самом безвестном на земле крае, где нет ни календарей, ни часов и где я сам забыл, что существую» [5;61]. Он гордо замечает, что находится в самом сердце лесов площадью полторы тысячи гектаров. Как заядлый охотник он встает рано, с зарей. Выходит один, порой в компании, но никогда не расстается с собакой и ружьем: «Брожу по три-четыре часа без остановки, весь в пороховой копоти, и обдираюсь до крови, гоняясь за дичью по чащам и зеленеющим прогалинам. Мне очень нравится охота. Когда я слышу собачий лай, сердце мое бьется чаще, и я устремляюсь за своей пугливой добычей с пылом солдата, перемахивающего через палисады и бросающегося в гущу боя. Я доволен своими первыми успехами, хотя считал, что вряд ли сумею покрыть себя славой на охоте; я уже подстрелил влет двух красивых красных куропаток, не считая всякой пернатой мелочи, а ты должен знать: не промазать влет очень трудно, особенно новичку. Сторожа восхищаются тем, что именуют моей «меткостью», и предсказывают, что из меня получится знатный стрелок. Если ты еще не охотился на куропаток, будь уверен, что тебе предстоит изведать одну из радостей жизни. Стоит увидеть, как падает пичужка, - и ты уже взволнован и преисполнен торжества» [5;61]. Позже он напишет «о диких инстинктах», лежащих в основе природы человека: «Подлинный человек - это дикарь; он живет в согласии с природой, такой, какая она есть» [6; I; 245].

Подобный охотничий азарт сродни тому, который испытывал ровесник и современник Делакруа русский писатель С. Аксаков, справедливо считавший, что охота сближает человека с природой, сближает охотников между собой, «являясь врожденной наклонностью и бессознательным увлечением» [7;470]. Как и Делакруа, Аксаков не любил охоту большим обществом и предпочитал охотиться в одиночку, вдвоем или много втроем. Будучи по его словам неутомимым и страстным до безумия охотником, «таскаясь по самым глухим и топким болотистым местам», гордясь подстреленной добычей, «он весь перерождался и буквально грезил и во сне и наяву охотой» [8;74].

Письмо к Тургеневу от 18 октября 1854 года он завершает стихотворением, которое в сжатой форме включает в себя тематику его «Записок ружейного охотника»: «Охота, милый друг, охота зовет нас прелестью своей в леса поблекшие, в болота, на серебристый пух степей. Уж гуси, журавли стадами летают в хлебные поля; бесчисленных станиц рядами покрыта кажется земля. И вот подъемлются, как тучи, плывут к обширным озерам; их криком стонет брег зыбучий...И как он слышен по зарям!». «Стихи, конечно, несовременные, но иное схвачено верно, и вам, как охотнику, может быть приятно», - добавляет С. Аксаков [8;111].

Также как и Аксаков, Делакруа изображает слияние человека с природой, чувство гармонии, блаженства и счастья: «восход солнца над здешними роскошными холмами всякий раз наполняет душу новым наслаждением; о бессчетных стаях прелестных крохотных жаворонках, которые с первыми лучами зари взмывают и парят в небе, заливаясь на тысячи ладов, нечего и говорить. Какие чудесные трели, какая сладостная и нежная музыка! Мне всегда было совестно стрелять в этих крохотных певцов» [5;98].

Аксаков также пишет об удовольствии слушать и видеть певчих птиц: «Они веселят слух охотников пением». «... заблеял дикий барашек (бека с- Т.С.), кружась в голубой вышине весеннего воздуха, падая из-под небес крутыми дугами вниз и быстро поднимаясь вверх» [7;173]. Он размышляет о разных типах охотников: они разнообразны, как и сама природа человеческая. Аксаков добавляет, что всякий охотник с ружьем без собаки - «что-то недостаточное, неполное». «Поиск собаки бывает так выразителен и ясен, что она точно говорит с охотником, а в ее страстной горячности, когда она добирается до птицы, и в мертвой стойке над нею - столько картинности и красоты, что все это вместе составляет одно из главных удовольствий ружейной охоты» [7;160]. Причем Аксаков предупреждает молодых и горячих охотников, что не стоит приходить в отчаяние, если опыт будет неудачным, надо присесть и отдохнуть.

Та же симпатия к тонкости обоняния и послушания охотничьих собак у Делакруа: «По утрам, когда я выхожу поохотиться, над лесом поднимается туман, густой, как облако. Все тело охватывает приятный холодок - он будит меня и оживляет с первыми лучами солнца. Собакам не хочется забираться в кустарник, покрытый росой; они выскакивают оттуда измокшие, со взъерошенной шерстью. И все же бедные животные ревностно исполняют свой долг. Стоит им взять след, как они устремляются вперед с невообразимым рвением; бегут, летят, преодолевают препятствия, чуть ли не наступают себе на носы, опущенные в самую грязь и настойчиво вынюхивающие запах зайца. Это зрелище забавляет меня больше, чем сама охота... Нередко, они меньше чем за полчаса вспугивают у нас на глазах нескольких зайцев. Нужно только сохранять хладнокровие и не спешить» [5;95].

И Делакруа, и Аксакова восхищала поэзия сельской жизни. Аксаков с недоумением пишет о людях, способных оценить тот или иной пейзаж, но спешащих домой в пыльную, душную атмосферу города, где они дышат испарениями мостовой, раскаленной солнцем [7;11].

В письме к своему парижскому адресату Ашилю Пирону Делакруа также замечает: «Вот уже месяц, как я уехал из Парижа... Еще один месяц - и я вернусь в вечный город с его вечной грязью... Обитатель большого города, не видящий ничего, кроме блистательных вечеров, визитов и спектаклей, вообрази себе невзрачный белый домик, окруженный хозяйственными постройками; весь участок обнесен стеной; вокруг - огромный лес... здесь и находится мое прибежище...» [5; 75]. «Лавры и вереск разговаривают со мной, как в эклогах» [5;66].

Вновь и вновь возвращаясь к мощному дубу в Приере, чтобы запечатлеть его на холсте, Делакруа отмечает, что был поражен приятным пением весенних птиц - малиновки, соловья, «столь меланхолических дроздов и кукушки», крик которой он «любил до безумия»: «Их заставляет звучать любовь; еще немного - она научила бы их говорить. Странная природа, всегда одна и та же и всегда необъяснимая» [6; I; 248].

Он уверен, что только художник в состоянии запечатлеть короткое мгновение бытия: «У меня перед глазами птицы, купающиеся в лужице воды... Я одновременно вижу массу вещей, о которых поэт не может даже упомянуть, не говоря уже о том, чтобы их описать, ибо рискует стать утомительным... Птица погружается в воду; я вижу ее окраску, серебристый пух под маленькими крылышками, всю ее легкую форму, брызги светлых капель, которые взлетают вверх на солнечном свету» [6; I; 107]. Делакруа считает, что поэту нужно из всех этих впечатлений выбрать одно, наиболее захватывающее, дабы вызвать в воображении все остальные. «Я умалчиваю», - пишет он, - о чарующем впечатлении от восходящего солнца, облаков, отражающихся в этом маленьком озере, как в зеркале, о впечатлении от окружающей зелени, об играх других птиц, прилетевших сюда же, или о том, как они порхают или улетают стрелой, после того, как окунут свой клюв и освежат перья в этой лужице. А все их очаровательные движения среди этой суматохи, трепещущие крылышки, маленькое тельце, на котором все оперенье становится дыбом, маленькая головка, высоко поднятая после того, как ее окунули в воду, тысяча других подробностей, которые я вижу в моем воображении, если их нет в действительности» [6; I; 107].

Но именно у Аксакова в «Записках ружейного охотника» мы найдем умение отразить краткий момент бытия птицы в движении: «При всяком шорохе сторожевой гусь встревожено загогочет, и все откликаются, встают, выправляются, вытягивают шеи и готовы лететь; но шум замолк, сторожевой гусь гогочет совсем другим голосом, тихо, успокоительно, и вся стая, отвечая ему такими же звуками, снова усаживается и засыпает... Если же тревога была не пустая, если точно человек или зверь приблизится к стае, - быстро поднимаются старики, и стремглав бросаются за ними молодые, оглашая зыбучий берег и спящие в тумане воды и всю окрестность таким пронзительным зычным криком, что можно услышать его за версту и более» [7; 261].

Здесь нет утомительности описания, здесь все говорит о жизни в движении, когда любой звук в природе становится предметом описания. Рукой живописца описывает С.Т. Аксаков селезня, все оттенки оперения этой птицы: «Селезень очень красив: он весь пестрый; часть головы и половина шеи красновато-коричневого цвета; потом следует полоса серой ряби, сейчас исчезающей и переходящей в светло-багряный цвет, которым покрыт весь зоб; на крыльях... лежит чисто-белое широкое и длинное пятно, оканчивающееся черно-бархатною оторочкой, под которой видна зелено-золотистая полоса, также отороченная черною бархатною каймой» [7; 284].

Поездка в Англию в 1825 году открыла Делакруа искусство английских пейзажистов, в первую очередь Констебла, который раскрыл художественную, поэтическую и философскую ценность обыкновенной, ничем не приукрашенной природы, окружающей человека. Делакруа писал: «Меня чарует колыхание и шелест ветвей. По небу бегут облака - я задираю голову и любуюсь ими» [5;81]. Однако в отличие от Констебла, Делакруа не стал писать ивы и сельские домики, начав работать в более свободной колористической манере. «Счастье человека, - писал он, - чувствующего природу, состоит в том, чтобы ее воспроизводить» [5; 70].

Отечественный ученый А.Д. Чегодаев считал, что ранний период Делакруа 20-30-х годов прошел в основном под знаком глубокого, яркого, большей частью напряженного драматического реализма (хотя, по общему мнению, в своей художественной практике Делакруа до конца оставался романтиком). Чутьем врожденного колориста Делакруа постиг закон зрительного воздействия контрастных цветов: каждый цвет спектра имеет свой дополнительный контрастный цвет; будучи сопоставлены, они подчеркивают друг друга, выигрывают в своей интенсивности: «Каждая плоскость в тени или, вернее, при всяком эффекте полутени, имеет собственный рефлекс; например, все плоскости, обращенные к небу будут голубоватыми; все обращенные к земле, - теплыми» [6; I; 101]. Делакруа углубляется в экзотические темы, в особенности в «марокканский период», где ищет цельный и героический образ человека, не искалеченного буржуазной цивилизацией. Его «Охота на львов в Марокко» отличается яркими контрастами цветовых отношений: красный цвет шаровар охотника, зелено-синие тона далеких холмов, яркий свет залитого южным солнцем пространства. Все дышит жизнью, красочностью, движением.

И Делакруа, и Аксакова объединял восторг перед сотворенным миром. С. Аксаков пишет Тургеневу: «Как хорошо теперь в деревне: великолепен Божий мир» [8;135]. Это же чувство свойственно и Делакруа: «В лесах среди гор, вы наблюдаете естественные законы и ни шагу не сможете сделать, не приходя в глубокое восхищение» [6; I; 313]. Делакруа с радостью встречает весну. Тысяча различных мыслей возникает у него среди этого "общего ликования природы": "О, птицы, собаки, кролики! Насколько эти скромные профессора здравого смысла, безмолвные и послушные вечным законам, выше нашего пустого и холодного знания!... Все покрывается зеленеющими листьями, родятся новые существа, чтобы населить этот помолодевший мир" [6; I; 314].

Находясь в гостях у родственников в Шаранте, Делакруа писал своему другу Жанну Пьерре: «Представь себе бескрайние горы, покрытые до самых вершин ковром зеленых трав. Огромные гранитные скалы красного, черного и серого цвета нависают над головой... По крутым склонам высоких гор струятся в извилистых берегах, заросших ольхою и тополями, прозрачные или пенистые речушки, а иногда они срываются вниз водопадами, и тогда их шум слышен издалека... Только несколько одиноких черных пастушеcких хижин лепятся по склонам... Очертания этих дивных голубых гор так плавны и так разнообразны» [5; 119].

Его пленяет и самый обыденный пейзаж: «До чего же прекрасна природа! Нужно, мой друг, в марте, когда еще не распустились деревья, приехать в деревню под Парижем, вроде этой, чтобы все системы прекрасного, идеального, возвышенного и т.п. полетели тормашками. Да самая убогая, обсаженная прямыми, еще безлиственными прутиками аллейка среди плоской и бесцветной равнины говорит воображению больше, чем самые прославленные ландшафты! Крохотный росток, пробившийся сквозь землю, или фиалка, источающая свежий аромат, приводит тебя в восторг. Они мне нравятся несравненно больше, чем итальянские пинии» [5;330].

Аксаков, в свою очередь, черпал вдохновение в великорусском пейзаже, в горных родниках, в тихом журчании лесных рек, в «зеленом могучем лесном царстве». «Из вершины высокой, первозданной горы, сложенной из каменного и дикого плитняка, бьет светлая холодная струя, скачет вниз по уступам горы и, смотря по ее крутизне, образует или множество маленьких водопадов, или одно, много два больших падения воды. Если она сжата каменьями, то гнется узкою лентой; если катится с плиты, то падает широким занавесом; если же поверхность горы не камениста и не крута, то вода выроет себе постоянное небольшое русло, - и как все живо, зелено и весело вокруг него» [7; 245].

Природа Аксакова материальна и в то же время поэтична. Он видит ее глазами живописца, передавая эффект освещенности деревьев: «Смотрится только в воду разнообразное чернолесье: липа, осина, береза и дуб, кладя то справа, то слева, согласно стоянию солнца, прямые или косые тени свои на поверхности реки» [7;249].

У любящего столь же сильно природу Делакруа мы найдем бесконечные примеры описания деревьев, например, громадного дуба в Приере: «Надо отдавать себе отчет в том, откуда падает свет. Если источник света находится позади дерева, оно будет почти целиком в рефлексах. Если, наоборот, свет находится позади зрителя, то есть против дерева, тогда ветки, расположенные по ту сторону ствола, будут не в рефлексах, а представят собой массы однообразно-теневого и совершенно ровного тона» [6; II; 25].

В стиле Аксакова обнажается образное метафорическое мышление [7;248]. Он приглашает читателя взглянуть на реку, извивающуюся по степи, с высокого места: «Точно на длинном, бесконечном снурке, прихотливо перепутанном, нанизаны синие яхонты в зеленой оправе, перенизанные серебряным стеклярусом: текущая вода блестит, как серебро, а неподвижные омуты синеют в зеленых берегах, как яхонты» [7;248]. Делакруа также находит прекрасное в обыденном: «Я стою у окна и любуюсь прекрасным пейзажем, поет жаворонок, тысячей бриллиантов сверкает река, шепчется листва» [5;446].

Читая письма и дневники Делакруа, письма и прозу Аксакова, можно сказать, что духовное начало в человеке выражается в зримой форме и у писателя, и у живописца.

Делакруа писал: «Живопись - это жизнь. Это природа, пропущенная сквозь душу - без посредников, без флера, без условных правил... Живопись, особенно пейзаж, это сама запечатленная природа» [5;137].

Делакруа был страстным охотником лишь в молодости, затем занятие живописью поглотит его всецело. Аксаков до конца своих дней останется и охотником, и рыболовом, постоянно ощущая необходимость общения с природой.

Этих современников роднит глубокое чувство неразрывного единства человека и природы, художественное видение мира, творческое художественное начало, исследование «синестезии», слияния ощущения, перевод образов одного искусства на язык другого.

ЛИТЕРАТУРА

1. Кларк Кеннет. Пейзаж в искусстве.- СПб., 2004.

2. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры.- М., 1984.

3. Элиаде Мирча. Испытание лабиринтом // Иностранная литература. - М., 1999. - №4. - С. 172.

4. Токарев С.А.Умирающий и воскресающий зверь // Мифы народов мира. Т. 1-2. - М., 1992. Т. 2.- С. 548.

5. Делакруа Эжен. Письма. - Спб., 2001.

6. Дневники Делакруа. В 2-х томах. - М., 1961. Т.1. - С. 245.

7. Аксаков С.Т. Собр. соч. в 4-х т.- М., 1956. - т. 4.

8. Письма С.Т., К.С. и И.С. Аксаковых к И.С. Тургеневу.- М., 1894.

ФЕДОРОВ П.И., аксаковед,

зав.справочно-библиоргаф.отделом

библиотеки БГПУ им. М.Акмуллы

ЗАВЕЩАНИЕ С.Т. АКСАКОВА

(К 150-летию первого издания сказки С. Т. Аксакова
«Аленький цветочек»)

В конце своей тихой, но духовно насыщенной жизни известный русский писатель Сергей Тимофеевич Аксаков лишился физического зрения. Однако яркие картины его детства так настойчиво требовали сохранить их для потомков, что он стал диктовать своей старшей дочери Вере автобиографическую книгу «Детские годы Багрова-внука», обещанную его единственной в ту пору внучке Ольге Григорьевне Аксаковой. Книга получилась большой и интересной, и читается во всём мире до сих пор, входя в золотой фонд мировой детской литературы. Но в данном случае нам интересно проследить историю создания и глубинный смысл помещённой в конце этой последней книги С. Т. Аксакова сказки «Аленький цветочек», вышедшей за год до его смерти - в 1858 году.

Эта сказка создавалась в смутное для России время очередной гражданской войны XVIII века - крестьянской войны 1773-1775 годов. Первая рассказчица сказки - ключница Пелагея - бежала от резни в родных местах в далёкую Астрахань. Там-то от астраханских купцов, торговавших по всему миру, она и услышала сказочный сюжет о Красавице и Чудовище, бродивший много столетий по культурам разных народов. Сейчас исследователи находят в этой сказке и восточные, и западные мотивы, которые были органично сплавлены в народном сознании и дополнены богатым жизненным опытом русского крестьянства, освоившего в условиях крепостного права новые приуральские земли и пережившего ужас и страдания недавней братоубийственной войны.

Через два десятка лет ключница Пелагея, славившаяся умением сочинять и рассказывать сказки, поведала эту историю перед сном маленькому Серёже Аксакову, жившему в ту пору с родителями в Оренбургском имении Багрово. Этот сюжет запал в душу будущему писателю, который почти через 60 лет восстановил из его обломков сказку «Аленький цветочек».

Чем же захватила эта история человека, лично знавшего многих выдающихся деятелей русской культуры XIX века, начиная от А. С. Пушкина, заканчивая молодым в ту пору Л.Н. Толстым? Человека, которому Н. В. Гоголь читал свои «Мёртвые души» и с которым вёл обширную переписку по литературным и религиозным проблемам? Думается, что в этом вечном бродячем сюжете мудрый С. Т. Аксаков увидел возможность ненавязчиво (в отличие от наделавшей много вредного шума в России книги Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями») высказать свои заветные мысли о смысле жизни и предназначении человека.

Путешествие купца в дальние страны - это притча о выборе жизненного пути. Три подарка, которые купецкие дочери просят привезти своего отца, это три пути развития цивилизации. «Венец» старшей дочери - это символ могущества и власти, считавшийся до конца ХХ века самым правильным и надёжным способом утверждения себя на Земле. «Тувалет хрустальный» средней дочери - это развитие науки, даже, если хотите, современных информационных технологий, в которых многие сегодняшние политики и экономисты видят чуть ли не панацею от всех бед. А вот «аленький цветочек» младшей и любимой дочери многим нашим современникам кажется какой-то наивной детской блажью. Печально, но, только пройдя через собственные нешуточные страдания, люди начинают смутно осознавать вечную ценность любви. В этой связи вспоминается выдающийся советский педагог Василий Александрович Сухомлинский, потерявший в годы войны всю свою семью. Ещё в далёкие 60-е годы он высказывал мысль о том, что «человек может научиться создавать космические корабли и атомные подводные лодки, но если он не научится любить, он останется дикарём, а образованный дикарь во сто крат опаснее необразованного».

В образе принца, владеющего дворцом и садом, где растёт аленький цветочек, заколдованного злой волшебницей в безобразное Чудище, некоторые современные исследователи склонны видеть тёмные силы природы, ещё не преображённые человеческой любовью, которая в свою очередь невозможна без веры в Бога. Думается, что с таким же успехом можно провести параллели с современной техногенной цивилизацией, обладающей колоссальной разрушительной силой, но зачастую неспособной даже на малые добрые дела, доступные самым примитивным и отсталым обществам.

Важное отличие младшей дочери от старших состоит в том, что она не соблазнилась заморскими дарами, сулящими власть и удобные для повседневного быта знания. Она даже отказалась от возможности своевольно не возвращаться к Чудищу, когда сёстры перевели все часы назад. В отличие от своих сестёр она оказалась способна разглядеть под страшной личиной Чудища его добрую душу. Умение младшей дочери видеть сокровенное, идущее от древнерусской иконописи (внешняя аскетичность, некрасивость и даже суровость которой скрывает истинную любовь и красоту), а также её безупречное следование нравственным традициям спасает и её отца, и заколдованного принца в момент их наивысших испытаний. В этой способности, характерной для народного мировосприятия, разглядеть красоту внутреннюю и не соблазниться одной лишь внешней Аксаков предвосхищает идею Достоевского о красоте, спасающей мир.

Аксаков в своей сказке тонко и ненавязчиво проводит идею Москвы - Третьего Рима, мимоходом намекая вдумчивым читателям в образах и подарках старших дочерей на судьбы Древнего Рима и Византии. На первый взгляд, старшие дочери кажутся более разумными и практичными, чем их младшая сестра, поскольку просят отца привезти более реальные и необходимые для жизни вещи. Просьба же младшей дочери кажется просто невыполнимой. Более того: поиски аленького цветочка ставят купца в зависимость от Чудища. И здесь в отношении к сложившейся ситуации проявляется истинная сущность всех дочерей. Старшие, руководствующиеся здравым смыслом, в сущности, предают своего отца, а младшая идёт на жертву, поскольку любовь к отцу для неё важнее личного благополучия. В образе жертвенной любви младшей дочери к отцу, а затем и к страшному, но доброму Чудищу, Аксаков символически изображает всемирную отзывчивость русской души. Его заветной идеей о России была надежда на то, что печальная судьба Древнего Рима и Византии, променявших веру отцов на побрякушки цивилизации и бесславно исчезнувших с исторической арены, минует Россию. Писатель надеялся на то, что она, подобно младшей дочери в его сказке, своей чистой и непоколебимой верой и любовью спасёт себя и другие народы, точно так же, как меньшая дочь уберегла своего отца и заколдованного принца от отчаяния и взаимного уничтожения.

Во времена Аксакова технический прогресс делал только свои первые шаги, но уже в те времена любой мыслящий человек мог вообразить скатерть-самобранку, волшебный перстень, с помощью которого происходит мгновенное перемещение в пространстве, и другие волшебные чудеса. Но главным чудом во все времена была и остаётся любовь. Причём, любовь всегда индивидуальна. Купец во время своего путешествия посетил немало великолепных садов с самыми разнообразными и красивыми цветами, но лишь у Чудища он почувствовал сердцем, что нашёл единственный и неповторимый аленький цветочек, краше которого нет на всём белом свете.

Аленький цветочек - это мечта о настоящей, большой любви, которая посещает и младшую купецкую дочь и заколдованного принца в образе Чудища. А дальше по сказке человек своими мыслями, чувствами и делами осуществляет эту мечту в действительности, преодолевая всевозможные преграды и спасая более слабого. Так меньшая купецкая дочь силой своей любви воскресила в умершем Чудище заколдованного принца. Сказка заканчивается торжеством преображающей любви.

Через 150 лет после первого издания сказки С. Т. Аксакова мы вновь стоим перед выбором главных жизненных приоритетов: богатства, власти, знаний, славы и любви. Ещё задолго до появления этой сказки, много веков назад, на заре христианской эры святой апостол Павел в первом послании к коринфянам утверждал самоценность любви не как приятного дополнения к чему-то более важному, а как насущной необходимости, без которой невозможен полноценный человек, как образ и подобие Божие: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто». В своём своеобразном завещании - сказке «Аленький цветочек» - старый русский писатель Сергей Тимофеевич Аксаков напомнил своим потомкам о непреходящей ценности настоящей любви. Ибо, как сказано в Священном писании: «Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

ИШИМБАЕВА Г.Г.,

д.ф.н., проф. БашГУ

МЕТАМОРФОЗЫ С.Т. АКСАКОВА И Ф. КАФКА

Превращение является глубочайшей основой всякой первобытной мифологии. Процесс жизни воспринимался первобытным сознанием как нечто беспорядочно нагроможденное, населенное непонятными и страшными в своей непонятности слепыми силами. Окружающий мир представлялся древнему человеку довлеющим над ним, фетишистским, одушевленным. Все вещи и явления мыслились исполненными дисгармонии, доходящей до уродства и ужаса, - категории уродливого и ужасного характерны для превращения в архаической хтонической мифологии.

Художественная разработка темы оборотничества древнейшей стихийно-фетишистской и стихийно-демонической мифологией в классический олимпийский период подверглась серьезным изменениям. Человек увереннее почувствовал себя в мире, заинтересовался вопросами происхождения и строения вещей и явлений, их смыслом и причинно-следственным связями и в соответствии с этим пересмотрел саму матрицу метаморфозы. Отныне оборотнический миф стал терять свою былую достоверность, превращаясь в сказку.

В литературе эллинистического периода сложился настоящий жанр «превращений», самые знаменитые образцы которого - «Метаморфозы» Овидия и «Золотой осел» Апулея. В Новое и Новейшее время «превращение» потеряло свою жанровую атрибутику. Уже не жанр, а прием сюжетной структурализации - вот что такое «метаморфоза» в сказке С.Т. Аксакова «Аленький цветочек» (1858) и в повести Ф.Кафки «Превращение» (1912).

У нас нет свидетельств того, что Кафка был знаком с произведением русского писателя. И настоящие компаративистские заметки построены на анализе не контактных связей с их влиянием, заимствованием или переосмыслением, а на соотнесении двух трансформаций, ставшего вечным сюжета о метаморфозе. Аксаковский и кафкианский герои, в силу разных обстоятельств потерявшие свой привычный облик, превращаются: один в некое мифическое чудище, другой - в неназванное насекомое, предположительно в жука. Наша цель выявить на этих примерах, насколько видоизменяются способы художественной интерпретации древнего оборотнического мифа в эпоху русского классического реализма и европейского модернизма.

Начнем с жанровой специфики анализируемых произведений. Аксаков сразу расставляет все акценты, когда дает подзаголовок своему «Аленькому цветочку» - «Сказка ключницы Пелагеи».

Приведем выдержку из воспоминаний писателя: «По совету тетушки, для нашего усыпления позвали один раз ключницу Пелагею, которая была великая мастерица сказывать сказки и которую даже покойный дедушка любил слушать... Пришла Пелагея, не молодая, но еще белая, румяная и дородная женщина, помолилась Богу, подошла к ручке, вздохнула несколько раз, по своей привычке приговаривая: «Господи, помилуй нас грешных», села у печки, подгорюнилась одною рукой и начала говорить, немного нараспев: «В некиим царстве, в некиим государстве...». Это вышла сказка «Аленький цветочек»1. Аксаков, по его собственному признанию, «попытавшийся вспомнить ее», создает искусную стилизацию под произведение устного народного творчества, воспроизводя даже манеру рассказывания сказочницы.

Литературная сказка Аксакова отличается всем необходимым набором атрибутов фольклорного сказочного жанра: в ней, как и должно, присутствуют традиционный зачин, повторы, постоянные метафоры, особая логика изложения и мотивация событий, речь идет о сказочном времени и сказочном пространстве, в котором существуют злые волшебницы, применяющие сатанинское колдовство в отношении детей своих врагов.

Природа повести Кафки, напротив, подчеркнуто реальна. Читатель ощущает в этом сочинении, как и во всем творчестве писателя, строго определенный хронотоп - предвоенная Прага, что накладывает свой апокалипсический отпечаток на историю Грегора Замзы. С другой стороны, Кафка не прибегает к гротеску, чтобы усилить содержательный аспект сюжетной коллизии, - бессмысленное и необъяснимое происшествие с героем находится внутри тривиального быта, посреди обыкновенной жизни, в среднестатистической семье с ее вполне осязаемыми проблемами и заботами. Творческая манера Кафки сродни Гофману и Гоголю - все эти писатели придают реальным предметам и явлениям символическое значение за счет использования приемов фантастического.

Превращение в сказке Аксакова выстроено, на наш взгляд, как сознательный пандан к вставной новелле об Амуре и Психее из романа Апулея «Золотой осел», где ее рассказывает старуха, используя фольклорную стилистику. При этом автор «Аленького цветочка» идет другим путем, нежели, например, Лафонтен в повести «Любовь Психеи и Купидона». Французский писатель ХУП века точен в воспроизводстве апулеевского сюжета, но наделяет героев сказки чертами своих современников и осуждает нравы дворянства, противопоставив им жизнь простых людей на лоне природы. Аксаков скорее близок автору шутливой поэмы «Душенька», Богдановичу, который придает своему повествованию тон русской сказки, используя традиционные содержательные составляющие (живая и мертвая вода, Змей-Горыныч, жмурки, хороводы и сарафаны). В «Аленьком цветочке» также присутствуют детали, по которым можно судить о ее «русском» сказочном фоне: сестры живут в теремах, у купца палаты каменные и челядь дворовая, в гости приходят бояре, за столом сидят сродники, угодники, прихлебатели, в волшебный дворец героя прибывают красные девицы... Однако в отличие от Богдановича, Аксаков использует апулеевский сюжет о Психее-Душе не в полном виде. Мифопоэтическая доминанта и аллегорический план сказки Апулея о любопытстве и нарушении запрета богов, об искуплении страданием подвергается существенной корректировке. В аксаковской сказке преступает закон честной купец, сорвав аленький цветочек, он же и страдает из-за необходимости отправить дочь к чудищу, а его дочь, истинная побудительная причина проступка, оказывается помещенной в ситуацию Психеи. Заметим при этом, что Аксаков целомудрен в воссоздании русских вариаций взаимоотношений Психеи и Амура - молодой купецкой дочери, красавицы писаной, и лесного зверя, чуда морского. Подспудная красота последнего прорывается сквозь внешнюю оболочку уродства после признания в любви героини, которая почувствовала в страшилище духовное совершенство, разглядев его душу.

Аксаковский позитив финального превращения лесного зверя в принца, красавца писаного, контрастирует с неизменным негативом превращения в повести Кафки, заканчивающейся смертью не преображенного героя, чье тело-панцирь служанка выбрасывает на помойку. Эксплуатируемый семьей и фирмой Грегор Замза, покорный и почтительный сын и безропотно смиренный коммивояжер, настолько человек «не формата» в кафкианском мире, что его несходство с другими приобретает зримое, кодированное выражение. Безо всякой мотивации, по воле непонятных, слепых и страшных сил герой однажды утром просыпается в чужом, нечеловеческом обличий. Однако за всей абсурдностью произошедшего просматривается некая закономерность, обусловленная мировосприятием глубоко несчастного человека Франца Кафки - еврея с чешской фамилией, писавшего на немецком языке и находившегося в состоянии перманентной войны со своей общественной ролью и с отцом. Образ Замзы-насекомого соответствует не инвертированной, а прямой перспективе: многоножка, которой стал человек, - свидетельство его потаенных желаний, связанных со стремлением освободиться от давления государства и семьи, и одновременно метафора трагического и безысходного одиночества человека, отчужденного даже от собственного внешнего облика.

Для мифологического конкретно-чувственного мышления характерны неразделенность субъективного и объективного, предмета и имени, явления и его признаков, поэтому одни предметы и явления могут восприниматься знаками других предметов и явлений. Не утрачивая своей конкретности, оборотнический миф символически выражает универсальное бытие и составляет основу мифомышления, которое характерно не только для архаических эпох, но и для более поздних, и которое переживает некие циклы в своем развитии.

С.Т. Аксаков, продолжающий традиции классической русской литературы Х1Х века, в способах истолкования превращения в «Аленьком цветочке» демонстрирует мифомышление близкое героическому мифологизму олимпийского периода, связанного с патриархатом. Фантастический реалист Ф.Кафка, один из основоположников европейского модернизма, в метаморфозе своего «Превращения» тяготеет к более древнему типу мифомышления - хтоническому, характерному для матриархата.

Таким образом, универсальная мифологическая поливалентность понятия «метаморфозы» раскрывается в течение полувека, отделяющие два произведения друг от друга, в обратной хронологии, на основании чего можно делать вывод о кризисности европейского модернистского сознания первых десятилетий ХХ века.

Е.Н. БАРАНОВА,

преподаватель русского языка
и литературы уфимского лицея №5

МЕТОДИЧЕСКАЯ РАЗРАБОТКА УРОКА ДЛЯ 4-5 КЛАССОВ
ПО СКАЗКЕ "АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК" С.Т. АКСАКОВА

Главное в ней – доброта и любовь

В. Солоухин

1. Теория литературы. Понятие о классической литературе

Какие писатели XIX века считаются классиками? Почему?

Это А.С.Пушкин, Н.В.Гоголь, И.С.Тургенев, Л.Н.Толстой и т.д. Они являются классиками, потому что их произведения до сих пор притягательны. Они объясняют нам не только наше прошлое, но и день сегодняшний, напоминают о вечных ценностях: любви, дружбе, красоте природы, семье, чистоте человеческой души. Творчество каждого из них самобытно и неповторимо. Они признанные мастера слова.

Классика - та часть художественной словесности, которая интересна и авторитетна для всех поколений и всегда составляет «золотой фонд» литературы. Слово «классика» - от латинского classicus (образцовый). Словосочетание «художественная (или литературная) классика» отражает «представление о значительности, масштабности и непреходящей значимости произведений. Литературная классика являет собой совокупность произведений первого ряда. Писатели-классики - это вечные спутники человечества» (Д.С.Мережковский). Таким образом, классика - это литература для всех и навсегда. Запишем это определение в тетрадь.

Почему Сергея Тимофеевича Аксакова называют писателем-классиком?

О нем замечательно сказал русский критик XIX века Ап.Григорьев: «С.Т.Аксаков кончил свое поприще... высокой эпопеей о Багрове, записками об охоте, уженье, детских годах, в которых явился великим и простым поэтом природы, и умирающей рукой писал гимн освобождения от векового крепостного рабства великого народа, любимого им всеми силами его широкой, святой и простой души». Конечно, это высокая оценка, достойная писателя-классика.

2. Краткий рассказ о творчестве С.Т.Аксакова

С Уфой связана судьба многих известных всему миру художников, музыкантов, писателей. Липовая аллея в старой части города, ведет к мемориальному Дому-музею знаменитого русского писателя Сергея Тимофеевича Аксакова (1791-1859). В автобиографических произведениях «Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука» он с большой любовью описывает природу Башкирии и воссоздает быт старой Уфы.

Именем писателя названа одна из улиц города, в его честь установлен памятник по улице Пушкина у Башкирского государственного театра оперы и балета. Сто лет тому назад в 1909 году деньги на строительство этого здания собирал весь народ России. Его назвали Аксаковским народным домом. Такой необычный памятник любимому писателю построили в самом центре Уфы.

Формально «время Аксаковых» охватывает ровно сто лет. Сергей Тимофеевич Аксаков родился в 1791 году, последний из его сыновей, Григорий Сергеевич, уфимский и самарский губернатор, умер в 1891-м. Именно в это столетие семейство Аксаковых находилось едва ли не в центре русской культурной жизни: в кругу его влияния оказались Державин и Шишков, Жуковский и Пушкин, Лермонтов и Гоголь, Тургенев и Толстой, и десятки других, не столь широко известных деятелей культуры.

Фактически «время Аксаковых» оказывается куда более протяженным. Семейные предания возводили аксаковский род к временам Ярослава Мудрого - к варяжскому полководцу Шимону. Эта былинная эпоха «Святой Руси» постоянно проживалась всеми Аксаковыми. И домашняя жизнь века XVIII... Да и сейчас не совсем умерло оно, это «аксаковское время». Так, в ХХ веке жил и творил правнук писателя, композитор Сергей Сергеевич Аксаков, в наши дни в Москве и Минске проживают его прямые потомки.

А в более широком, философском смысле, «время Аксаковых» длится до тех пор, пока существуют отцы и дети, деды и внуки - пока есть на Руси семья. Все наследие Аксаковых наполнено идеей семьи, смены поколений, семейных устоев - и немыслимо без этой идеи. Таких семей на Руси было немало: Верещагины, Толстые, Серовы, Чеховы, Пастернаки и т.д. Но Аксаковы здесь - первые, именно в их наследии семья оказалась определяющим элементом культуры.

С семьей связаны и страницы сказки «Аленький цветочек», знакомые нам с детства. Мы просто перелистаем некоторые из них.

Трудно человеку переживать старческую пору. Трудно, чувствуя ноющие косточки, вставать по утрам, преодолевая режущие боли в животе или в спине и прислушиваясь к биению изношенного сердца. Трудно выходить из дома, медленно спускаясь по скользкой и крутой лестнице, которая раньше не казалась ни скользкой, ни крутой... Трудно ожидать смерть, зная, что придет она, нежеланная, но не раз званная в минуты телесных страданий.

Большинство читателей не знает, что основные свои произведения, знаменитую трилогию, С.Т.Аксаков написал посреди таких вот старческих, телесных и душевных трудов, превозмогая боль, усталость, слепоту и постоянно ожидая близкий конец.

Осенью 1854 года в подмосковное Абрамцево, где он жил почти безвыездно, приехал из Петербурга средний сын, Григорий, и привез с собою пятилетнюю дочь Оленьку. Кажется, именно тогда Сергей Тимофеевич в последний раз почувствовал себя здоровым и молодым.

Радостная, бегала Оленька по дому и не умолкала никак: «Дедушка, ты обещал пойти на реку!.. Дедушка, а где лесной Мишка живет?.. Дедушка, расскажи сказку!..»

И он стал рассказывать ей про свои детские игры, про старые книжки, что запоем читал когда-то в далекой Уфе, про свои зимние и летние поездки из города в деревню и обратно, про рыбную ловлю, которой увлекся едва ли не с младенчества, про бабочек, которых ловил и собирал... Но сказки - не было.

Погостивши, Оленька уехала. Настала зима. 26 декабря 1854 года ей исполнилось шесть лет, и дедушка послал ей подарок: стихотворение - совершенно детское и гениальное в простоте своей:

Если Бог даст силы,

Про малюток-птичек,

Ровно через год

Про гнездо яичек,

Оле, внучке милой,

Бабочек красивых,

Дедушка пришлет

Мотыльков игривых,

Книжку небольшую

Про лесного Мишку,

И расскажет в ней

Про грибочек белый -

Про весну младую,

И читать день целый

Про цветы полей,

Станет Оля книжку...

Обещание свое дед исполнил, хоть и не через год, а немного позже, уже почти перед смертью. К тому времени он был очень болен и почти слеп, поэтому сам не писал, а диктовал дочерям свои воспоминания.

Книжка вышла с посвящением: «Внучке моей Ольге Григорьевне Аксаковой».

3. История создания сказки «Аленький цветочек»

Приложением к повести, но совершенно самостоятельным произведением является «Аленький цветочек» - одна из самых добрых и мудрых сказок. «Сказка ключницы Пелагеи» - значится в подзаголовке.

Как-то к маленькому мальчику Сереже Аксакову пришла перед сном «деревенская Шахерезада», ключница Пелагея, «помолилась Богу, подошла к ручке, вздохнула несколько раз, по своей привычке всякий раз приговаривая: «Господи, помилуй нас грешных», села у печки, подгорюнилась одною рукой и начала говорить немного нараспев:

«В некиим царстве, в некиим государстве жил-был богатый купец, именитый человек. Много у него было всякого богатства, дорогих товаров заморских, жемчугу, драгоценных камениев, золотой и серебряной казны; и было у того купца три дочери, все три красавицы писаные, а меньшая лучше всех...»

Кто же была эта Пелагея? Крепостная крестьянка. В юности во времена Пугачевского бунта со своим отцом она бежала от жестокого обращения своего хозяина-помещика Алакаева из Оренбурга в Астрахань. В родные места вернулась только через двадцать лет после смерти барина. Пелагея была ключницей в доме Аксаковых. В старину ключница заведовала всеми съестными припасами в доме, у нее хранились ключи от всех помещений, в ее ведении была и домашняя прислуга.

Пелагея знала много сказок и была мастерица их рассказывать. Маленький Сережа Аксаков часто слушал в детстве ее рассказы. Впоследствии писатель, работая над книгой «Детские годы Багрова-внука», вспоминал ключницу Пелагею, ее замечательные сказки и написал «Аленький цветочек».

Сам Аксаков так писал сыну Ивану: «Я теперь занят эпизодом в мою книгу: я пишу сказку, которую я в детстве знал наизусть и рассказывал на потеху всем со всеми прибаутками сказочницы Пелагеи. Разумеется, я совсем забыл о ней; но теперь, роясь в кладовой детских воспоминаний, я нашел во множестве разного хлама кучку обломков этой сказки, а как она войдет в состав «Дедушкиных рассказов», то я принялся реставрировать эту сказку».

Владимир Солоухин в своем очерке «Аксаковские места» пишет о сказке «Аленький цветочек»: «Главное в ней - доброта и любовь. И то, что нехорошие чувства: жадность, зависть, себялюбие - не торжествуют, а черное зло побеждено. Чем побеждено? Любовью, Добром, Благодарностью. Эти качества живут в душе человека, они суть души и ее лучшие побуждения. Они-то и есть тот аленький цветочек, который посеян в душе каждого человека, важно только, чтобы он пророс и расцветал».

4. Вопросы по тексту сказки С.Т.Аксакова «Аленький цветочек»

Кем был отец трех дочерей и куда он должен был ехать? (Он был купец и часто уезжал по «купецким делам».)

Какие гостинцы просили привезти его дочери? (Старшая - «золотой венец из камениев самоцветных», средняя - «тувалет из хрусталю восточного», младшая - «аленький цветочек, которого бы не было краше на белом свете».)

Как купец оказался в дремучем лесу? («Налетели на него разбойники бусурманские, турецкие да индейские».)

Где увидел отец цветок? (В саду на пригорочке зеленом.)

Почему так рассердился на него «зверь лесной, чудо морское»? Какое купцу было наказание за это? (Купец сорвал цветок - утеху всей жизни чудища: он «всякий день утешался, на него глядючи»; наказание было - умереть смертью безвременной или прислать вместо себя одну из дочерей своих.)

Как можно было попасть во дворец к «зверю лесному»? (При помощи перстня: «кто наденет его на правый мизинец, тот очутится там, где пожелает, во единое ока мгновение».)

Когда купец вернулся домой, как приняли его подарки дочери? (Две старшие - рассматривали гостинцы и не могли опомниться от радости; младшая, «увидав цветочек аленький, затряслась вся и заплакала, точно в сердце ее что ужалило».)

Кто из дочерей согласился спасти отца? (Младшая.)

Что стало с цветочком, когда младшая дочь оказалась у «зверя лесного»? (Он сам вылетел из рук ее и прирос к стеблю.)

Показался ли девушке хозяин дворца - зверь лесной? Как он с ней сначала разговаривал? (Сначала не показывался, его слова появлялись на мраморной стене огненными буквами.)

Что случилось, когда купецкая дочь впервые увидела зверя лесного? (Упала без памяти.)

Довелось ли купецкой дочери повидаться с отцом и сестрами? Сколько дней она у них гостила? (Три дня и три ночи.)

Почему девушка не смогла вернуться во дворец в срок? Что случилось тогда со зверем лесным? (Старшие сестры перевели стрелки часов на час назад; а зверь лесной бездыханный лежал на пригорке, обхватив аленький цветочек лапами.)

Какие слова купеческой дочери избавили зверя от чар злой волшебницы? («Ты встань, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя, как жениха желанного».)

Сколько лет принц был заколдован? (Тринадцать.)

Сколько девушек жило у зверя лесного до купеческой дочери? (Одиннадцать, но ни одна из них не полюбила его за добрую душу, за ласку и угождения.)

5.Заключительное слово

Какой же смысл вложил писатель в образ волшебного аленького цветочка? Аленький цветочек - символ настоящей преобразующей любви. Настоящая любовь видит душу человека, его внутреннюю, скрытую от глаз, красоту. Под ее воздействием любимый человек преображается - становится красивее, лучше, добрее. Любовь, доброта и сострадание - самые главные человеческие чувства. Они могут изменить не только человека, которого мы любим, но и мир вокруг сделать лучше, чище, красивее.

Мог ли кто-нибудь из обширной семьи Аксаковых предположить, что именно этой, дотошно реставрированной сказке, суждено бессмертие? Что именно она, бесхитростная фантазия о том, как черное зло жизни побеждается любовью и благодарностью, станет на столетия символом семьи Аксаковых? Что слова «Аленький цветочек» будут первыми, приходящими на ум после того, как будет произнесено слово «Аксаков»?

Каждый возраст находит в этой сказке себе отраду, это бессмертная и красивая сказка, а главное в ней - доброта. И чем дальше человек от детства, тем больше тянет его в страну всеобщего детства Сергея Тимофеевича Аксакова.

6. Домашнее задание

Сделать иллюстрацию к понравившемуся эпизоду сказки.

ЛИТЕРАТУРА

1.Аксаков С.Т. Аленький цветочек./ Все произведения для начальной школы.- М.ЭКСМО. 2006.

2. Кошелев В.А. Сто лет семьи Аксаковых.- Бирск.Бирск.гос.пед.ин-т. 2006.

РОД И РОДИНА АКСАКОВЫХ

НАЗАРОВ В.Л.,

краевед, г. Стерлитамак

ОБ ИМУЩЕСТВЕННОМ СОСТОЯНИИ СЕМЕЙСТВА АКСАКОВЫХ В XVIII ВЕКЕ

"Имущественное состояние семьи Аксаковых до сего времени достаточно не исследовано", - писали в одной из своих книг уфимские краеведы Г.Ф. и З.И. Гудковы1. Вместе с тем, исследования по этой историко-краеведческой теме помогают выявить не только размеры имущества, но и родственные связи владельцев аксаковских имений, что само по себе представляет большой интерес.

Поиск вёлся по материалам ревизских сказок 1-3 ревизии и материалам Генерального межевания земель, проводившегося в Симбирской губернии в 1798-1821 гг.

Основным родовым владением деда писателя С.Т. Аксакова Степана Михайловича Аксакова, как известно, было с.Троицкое, оно же Аксаково, Симбирского уезда (Старое Багрово по книгам писателя). "Экономические примечания" Генерального межевания земель Симбирского уезда Симбирской губернии показывают: "с.Троицкое, Аксаково тож, общего владения". «В том селе церковь деревянная Николая Чудотворца, построенная в 1791 году. Дом господский деревянный простой архитектуры». Число дворов (по 5-й ревизии 1796г.) - 94, в них проживало 296 душ крестьян мужского и 288 женского пола. В указанной даче ("дача" - по терминологии того времени - земельный участок, владение) земли всего 5726 десятин 2303 сажен2.

В "Семейной хронике" С.Т. Аксаков упоминает о том, что его дедушка С.М. Аксаков в 60-е гг. XVIII в. имел в с.Троицком (Старое Багрово) 180 душ крестьян. И это указание, как и многие другие, не расходится с данными, извлекаемыми из архивных документов, что лишний раз подтверждает - произведения писателя строго документированы, привязаны к реальной исторической обстановке, описывают реально существовавших лиц.

В ревизской сказке 3-й ревизии от 7 августа 1762г. по с.Троицкому за прапорщиком астраханского гарнизонного полка Степаном Михайловичем Аксаковым числилось 195 душ крестьян обоего пола 3. Среди этих крестьян мы находим имена хорошо известных персонажей книг С.Т.Аксакова -поверенного Пантелея Григорьевича, любимого слуги Сережи Аксакова -Евсеича и их ближайших родственников, о чём указывалось ранее"4 . Сколько же было лет Евсеичу, когда он стал дядькой Серёжи Аксакова?" - задавался вопросом М.А.Чванов в книге "Корни и крона"5. На него можно ответить определённо, зная, что в 1760 году Ефрему Евсеичу было 4 года.

Помимо этого, в данной ревизской сказке указаны также крестьяне, доставшиеся С.М.Аксакову от родного дяди его, полковника Григория Петровича Аксакова, которые в предыдущую, 2-ю ревизию (1747г.) были записаны за ним (Григорием) в том же селе. В этой группе крестьян обоего пола насчитывается 31 душа.

С.Т.Аксаков рассказывает в "Семейной хронике" о том, что дедушке его тесно стало в родовом имении, но после того, как Степан Михайлович перебрался на простор и приволье берегов Бугуруслана, он не только повеселел духом, но и поздоровел телом, - "ни Воейковых, ни Мошенских, ни Сущевых!" 6.

Изучая материалы ревизской сказки 3-й ревизии (1762г.) по с.Троицкому, можно определить его господ . Согласно архивному документу, владельцами крестьян и земли по селу на тот момент являлись следующие помещики.

Поручик Никонор Фёдорович Мошенский, которому крестьяне достались от отца его Фёдора Петровича Мошенского и матери Василисы Матвеевны Мошенской 7.

Прапорщик Михаил Максимович Куроедов и жена его Надежда Ивановна Куроедова, урождённая Аксакова. Крестьяне достались им от отца Надежды Ивановны, Ивана Петровича Аксакова, лейтенанта морского флота. Ещё некоторое количество крестьян достались Н.И. Куроедовой также от отца по наследству в 1754г. по разделу с племянниками её после смерти брата И.П. Аксакова Григория 8.

Можно предположить, что двоюродный дед писателя, Г.П. Аксаков, на которого по утверждению родственников был очень похож Сергей Аксаков, скончался в 1754 году.

После смерти Григория Аксакова его вдова Мария Ивановна вышла замуж за Ивана Михайловича Розладина, коллежского асессора. Часть крестьян с.Троицкого, по предыдущей, 1747г. ревизии, принадлежавшие Г.П.Аксакову, в 1756 г. перешли во владение титулярного советника Алексея Савельевича Кандалаева по купчей от И.М.Розладина. Что и было зафиксировано ревизской сказкой по с.Троицкому от 1764 года 9.

Крестьяне села Троицкого, принадлежащие Куроедовым М.М. и Н.И., как известно, впоследствии (в 1806г.) перешли к Тимофею Степановичу Аксакову, отцу писателя.

Из материалов последнего дела (ревизской сказки 1762 г. помещицы Степаниды Дмитриевны, дочери Аксаковой, и "Доношения от 12 января 1764г. в Симбирскую провинциальную канцелярию") видно также, что в с.Троицком после Афонасия Петровича Аксакова остались крестьяне, которыми владели его сноха Степанида Дмитриевна Аксакова и дочь Настасья Афонасьевна Заготина, мужем которой являлся Иван Степанович Заготин. Помимо этого, частью крестьян с. Троицкого в 1762 г. владела девица Марья Григорьевна Аксакова, дочь Григория Аксакова. Крестьяне, записанные за нею, достались ей от отца Григория и дяди Афонасия Аксаковых 10.

В ревизских сказках в перечне имён крепостных крестьян и дворовых людей помимо указания степени их родства встречаются и другие сведения, сообщающие, например, что данное лицо "досталось господину моему по наследству" ("отдана в замужество", "куплен" и т.п.) после того-то, в таком-то году и переведено из такого-то села. Эти указания дают дополнительную информацию о владельцах крестьян и их родстве. Перевод крестьян, как правило, осуществлялся из одного села в другое, чьи владельцы находились в тех или иных родственных отношениях. Так, из упоминавшейся уже ревизской сказки 1762 года по селу Троицкому прапорщика Степана Михайловича Аксакова становится известно, что его матерью была Пелагея Никитична Ружевская (с. 167, об.). Это прабабушка С.Т. Аксакова.

Из другого архивного документа, ревизской сказки 1762 г. по с.Спасскому (Ружевское) майора Ивана Никитича Ружевского, видно, что крестьяне, записанные за ним по названному селу, достались ему в 1747 году после родителя его Никиты Михайловича Ружевского11. В этой же ревизской сказке есть указание на то, что поручица Пелагея Аксакова приходится Иван Никитичу Ружевскому сестрой. Таким образом, их отец, Никита Михайлович Ружевский, скончавшийся, очевидно, в 1747 году, доводится С.Т. Аксакову прапрадедом.

Помимо с.Троицкого деду писателя С.М. Аксакову в 1762 г. принадлежали крестьяне с.Введенского (Уваровка) Завального стана Симбирской губернии, доставшиеся его жене Ирине Васильевне Неклюдовой в 1746 году после первого мужа её Ивана Савиновича Воронцова. Кроме того, в том же селе за С.М. Аксаковым числились крестьяне, доставшиеся ему "по приданству" в 1746 году, записанные в подушном окладе в предыдущую ревизию за братьями Ирины Васильевны - капитаном Андреем и гвардии солдатом Иваном Неклюдовыми. Всего за С.М. Аксаковым в с. Введенском числилось по Третьей ревизии 20 душ мужского и 33 женского пола крестьян 12.

Имя Ивана Васильевича Неклюдова, шурина дедушки, купившего землю в Бугуруслановском уезде в двадцати верстах от Степана Михайловича, упоминает С.Т. Аксаков в первом отрывке "Семейной хроники".

Из последнего архивного документа мы узнаем до сих пор неизвестный факт, что бабушка писателя Ирина Васильевна была за дедом Степаном Михайловичем во втором замужестве.

Родственные связи С.Т. Аксакова, выявленные на основании изучения имущественного состояния семейства Аксаковых, приведены в Приложении.

В упомянутой книге Гудковых достаточно подробно описаны обстоятельства того, как Аксаковы "совершенно неожиданно" разбогатели в 1806 году путём получения наследства от умершей 21 января двоюродной сестры деда писателя Степана Михайловича - Надежды Ивановны Куроедовой.

Согласно материалам Третьей ревизии, в с.Троицком (Чуфарово, а в книге С.Т.Аксакова - «Чурасово») проживало 575 душ. Причём из этого же документа следует, что крестьяне села Троицкого достались Н.И. Куроедовой в 1758 году по наследству после её родного деда, комиссара Михаила Тарасовича Бекетова. Жена М.Т. Бекетова, Елена Степановна - "бабушка Бактеева" по первому отрывку "Семейной хроники," - была ему второй женой (первый её муж, помещик Александр Никифорович Минеев, владел, как указано в материалах ревизии 1747г., имением в д. Левушине (?) под городом Малый Ярославец). Другой персонаж "Семейной хроники" - А.А. Курмышева, дочь Бактеевой. Очевидно, А.А. Курмышева была дочерью Елены Степановны от первого её брака с Александром Минеевым.

Свыше 150 (!) чуфаровских крестьян записано в ревизскую сказку как дворовые люди. Факт многочисленности «чурасовской дворни» отмечен и в "Детских годах Багрова-внука" 13.

При изучении именных списков крестьян и дворовых людей по селам Троицкое 1762 года, Надеждино Белебеевского уезда Оренбургской губернии 1795 года, Пёстровка Стерлитамакского уезда той же губернии 1811 года мы пришли к следующему выводу. Часть крестьян и дворовых людей (в т.ч. их потомки) села Троицкого (Чуфарово) со временем оказалась в Надеждине, а потом и в Пёстровке. Последнее имение основано Тимофеем Степановичем Аксаковым, а в 1814 году передано "во приданство" дочери Надежде, в замужестве Карташевской.

По селу Троицкому (Чуфарово) в Российском Государственном архиве древних актов хранятся также ревизская сказка Второй ревизии 1749 года и Переписная книга Первой ревизии. В обоих случаях село числится за Михаилом Тарасовичем Бекетовым, только в первом он зовётся "синбирениным" (житель Симбирска - примеч.ред.), а во втором - "комиссаром" 14,15.

Помимо крестьян с.Троицкого (Чуфарово) Н.И. Куроедова с мужем владели крестьянами с.Николаевского (Бекетово) Симбирского уезда. Согласно ревизской сказке 1762 года, по этому селу за ними числилось 84 души крестьян и дворовых, доставшихся Н.И.Куроедовой от ее деда Михаила Тарасовича Бекетова16.

В результате изысканий, связанных с фамилией Ружевских, стали известны следующие факты.

"За синбирениным Михаилом Васильевым (т.е. Васильевичем), сыном Ружевским, по речке Красной Якле в деревне Ружевской - 11 дворов, а людей 32 человека" 17. Настоящая запись из архивного источника относится к 1678 году. Названный М.В. Ружевский, очевидно, является отцом Никиты Михайловича Ружевского, а, следовательно, приходится четырежды прадедом писателю С.Т. Аксакову.

Однако деревня Ружевская, упомянутая как имение, и проживавшие в ней крестьяне в наследство Аксаковым не перешли.

В том же Документе записано, что " за синбирениным Мироном Авдеевым, сыном Репьёвым, в поместье, в селе Архангельском на речке Белый Ключ, задворные люди ... да крестьяне ... с детьми, а тех крестьян отдал он, Мирон, за своячиною своею за Настасьей синбиренину Михаилу Васильеву, сыну Ружевскому, в приданое.

Всего за ним - 4 двора людских, 12 дворов крестьянских, да двор бобыльский, обоего 17 дворов, людей в них 108 человек"18 . В названном документе отмечались (переписывались) только лица мужского пола. В дальнейшем часть крестьян, принадлежавших Ружевским, досталась семейству Аксаковых, в частности, Степану Михайловичу Аксакову, деду писателя.

Следующая запись извлечена из Ревизской сказки Второй ревизии Симбирского уезда Завального Стана села Троицкого: "В том же селе каптенармуса Степана Михайлова, сына Аксакова, крестьяне ..., доставшиеся по приданству из села Кокорева Синбирского уезда от помещика Ивана Никитина, сына Ружевского, за матерью оного Аксакова Пелагеей Никитиной"19.

Как было выше, Иван Никитич Ружевский приходится Пелагее Никитичне Аксаковой родным братом.

Итак, в результате исследования имущественного состояния семейства Аксаковых были обнаружены новые сведения, такие как, например, факт второго замужества бабушки С.Т. Аксакова И.В. Неклюдовой. Таким образом, в семейную аксаковскую хронику вписана ранее неизвестная фамилия Ружевских. Подобных сведений нет ни в работах современных аксаковедов Г.Ф. и З.И. Гудковых, ни в фундаментальном исследовании известного генеолога А.А. Сиверса 20.

_________

1. Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. Неоконченная повесть С.Т. Аксакова "Наташа" (историко-краеведческий комментарий). - Уфа: Баш. кн. изд-во, 1988.- С. 11.

2. Российский Государственный архив древних актов. Ф. 1355, оп.1, д. 1427(2).

3. РГАДА. Ф.350, оп.2, д.3170, с. 160-169об.

4. Назаров В. Прототипы образов крестьян в дилогии С.Т. Аксакова (по материалам ревизских сказок 1723-1816 гг.) // сб. Башкирский край. Выпуск 6. - Уфа, 1996.

5. Чванов М. Корни и крона. Я был в Аксакове... - Уфа: Башк. кн. изд-во, 1991. - С.80.

6. Аксаков С.Т. Собр.соч. - Москва.1955. - С.86.

7. РГАДА. Ф.350, оп.2, д.3170. - С. 136.

8. Там же.- С. 150-159.

9. Там же.- С. 170-173.

10. Там же. - С.183.

11. Там же. Ф. 350, оп.2, д.3145. - С. 423

12. РГАДА. Ф. 350, оп.2, д.3157. - С. 63-65.

13. Там же. Ф. 350, оп.2, д.3146. - С. 41-66.

14. Там же. Д. 3121.- С. 80 - 91об.

15. Там же. Д. 3119. - С. 95 - 101об.

16. Там же. Д.3166. - С. 618 - 626 об.

17. Опись городу Симбирску и его уезду в 1678 году. - Симбирск. 1902 (Переписная книга Приказа Казанского Дворца). Издание Симбирской Губернской Учёной Архивной комиссии под редакцией П. Мартынова.- Симбирск. Тип. А.и П. Дмитриевых. 1902.- С.88.

18. Там же. - С. 80 -104.

19. РГАДА, ф.350, оп.2, д.3131. С. 457-458 об.

20. Сиверс А.А. Генеалогические разведки. СПб. 1913. Вып.1, глава "Аксаковы". - С. 90-98.

СВИЦЕ Я.С.,

краевед

ИСТОРИЯ ДМИТРИЕВСКОГО ХРАМА СЕЛА НАДЕЖДИНО

Село Надеждино (Куроедово тож), основанное в Уфимском крае в середине XVIII века, принадлежало двоюродной сестре деда С.Т.Аксакова Надежде Ивановне Аксаковой в замужестве Куроедовой. Надежда Ивановна была дочерью Елены Михайловны Бекетовой (владелицы села Чуфарово в Симбирской губернии) и шкипера морского флота Ивана Петровича Аксакова 1. В 1760-х гг. Надежда Ивановна Аксакова (она названа писателем Прасковьей Ивановной Багровой)* вышла замуж за отставного майора Михаила Максимовича Куроедова (назван Куролесовым). Получив за женой хорошее приданое - около 1200 душ крепостных, Куроедов занялся

обустройством имений жены. "...Резиденцию свою и своей супруги устроил он в особом ее родовом материнском имении в селе Чурасове" (на самом деле с. Чуфарово Симбирской губернии). В Чурасове Михаил Максимович "в два года вместо ветхой деревянной выстроил и снабдил великолепною утварью новую каменную церковь; даже славных певчих завел из своих дворовых людей".

Действительно, в селе Чуфарове была небольшая тёплая церковь во имя святого Николая Чудотворца, построенная в 1737г.2. Первая же церковь в селе была сооружена еще в 1677г. Леонтием Лукьяновичем Чуфаровым - прапрадедом Надежды Ивановны Аксаковой. В 1789 г. М.М. Куроедов ремонтировал Никольскую церковь и дополнительно, из-за её незначительных размеров, построил большую каменную холодную церковь во имя Пресвятой Троицы3. Известно также, что в 1791 г. игумен Симбирского Покровского монастыря Еразм в селе Чуфарове освятил новый каменный Никольский храм, выстроенный взамен пришедшего в ветхость деревянного 4.

Обустройство других имений жены Куроедовым (Куролесовым) С.Т.Аксаков описывает следующим образом. В ста верстах от Самары он купил землю и поселил на ней 350 душ крепостных. "...Потом отправился Михайла Максимович в Уфимское наместничество и купил у башкирцев...более двадцати тысяч десятин...Там поселил он, на истоке множества ключей, составляющих речку Большой Сююш, четыреста пятьдесят душ, да на речке Белебейке пятьдесят душ. Большую деревню назвал "Парашино", а маленькую - "Ивановка". Симбирское же имение называлось "Куролесово", и все три названия составляли имя, отчество и фамилию его жены". Как известно, "Парашиным" Сергей Тимофеевич назвал село Надеждино, основанное Куроедовым .

К.П.Херувимов в исследовании, посвященном столетию Уфимской епархии, приводил следующие сведения о селе Надеждине Белебеевского уезда. "Судя по историческим данным, можно сказать только относительно древности сего поселения, что оно существовало в 1-й пол XVIII в. В частности, из этих данных видно, что здесь в 1759г. последовало освящение деревянной церкви по благословению архиепископа Казанскаго Гавриила (1755 - 1762). На месте ее в 1799 г. построена была г-жею Куроедовой каменная церковь во имя великомученика Димитрия Солунскаго. Эта церковь продолжает существовать в селе Надеждине до настоящего времени. Судя по наименованию церкви, с вероятностию можно полагать, что деревянная церковь была во имя того же Великомученика"5. По всей видимости, практически сразу же после переселения крестьян и основания Надеждина М.М.Куроедовым была построена первая деревянная церковь, его же попечением в конце XVIII века в селе был возведён каменный храм.

С.Т.Аксаков в "Семейной хронике" пишет об этом так: "...Замечательно, как необъяснимое явление и противоречие в искаженной человеческой природе, что Михайла Максимович, достигнув высшей степени разврата и лютости, ревностно занялся построением каменной церкви в Парашине; он производил эту работу экономически. В то время, на котором остановился мой рассказ, церковь по наружности была отделана, и наняты были мастеровые для внутренней отделки; столяры, резчики, золотари и иконописцы уже несколько месяцев работали в Парашине, занимая весь господский дом". Приехавшая внезапно Прасковья Ивановна, разоблачившая преступления мужа, о которых она ничего до этого не знала, "стоя на коленях и со слезами молилась Богу на новый церковный крест, который горел от восходящего солнца перед самыми окнами дома". Вероятно, произошедшее затем убийство Куроедова крепостными, случившиеся за несколько лет до 1797 года, приостановило работы по строительству церкви. После смерти Куроедова каменная Димитровская церковь достраивалась уже Надеждой Ивановной. Она была освящена (возможно повторно) после окончания всех работ в 1799г. Интересная деталь. В с. Чуфарове полуразрушенное здание Никольской церкви (освящена в 1791 г.) сохранилось. И если судить по фотографии, присланной на мой запрос из Ульяновского архива, по архитектурному облику этот храм был очень похож на Димитриевскую церковь с. Надеждина. Вероятно, строились они по одному проекту.

Описанию села Надеждина (Парашина) Сергей Тимофеевич Аксаков посвятил одну из глав повести "Детские годы Багрова-внука". Впервые Сережа Аксаков посетил село в 1796 г. по дороге в имение деда, когда ему было пять лет. В каменной Дмитровской церкви уже совершались службы. "С плоской возвышенности пошла дорога под изволок, и вот, наконец, открылось перед нами лежащее на низменности богатое село Парашино, с каменной церковью и небольшим прудом в овраге... Наконец, мы въехали в село. В самое это время священник в полном облачении, неся крест, предшествуемый диаконом с кадилом, образами и хоругвями и сопровождаемый огромною толпою народа, шел из церкви для совершения водоосвящения на иордани. Пение дьячков заглушалось колокольным звоном и только в промежутках врывалось в мой слух. Мы сейчас остановились, вышли из кареты и присоединились к народу. Мать вела меня за руку, а нянька несла мою сестрицу, которая с необыкновенным любопытством смотрела на невиданное ею зрелище; мне же, хотя удалось видеть нечто подобное в Уфе, но, тем не менее, я смотрел на него с восхищением. После водосвятия, приложившись ко кресту, окропленные святой водою, получив от священника поздравление с благополучным приездом, пошли мы на господский двор, всего через улицу от церкви". Описанный праздник в селе был Первым Спасом, который отмечается 1 августа (по старому стилю).

О духовенстве Оренбургско-Уфимской епархии конца XVIII начала XIX в. (по причине утраты в годы гражданской войны архива Уфимской духовной консистории) сведений сохранилось очень немного. В Центральном государственном историческом архиве Республики Башкортостан (ЦГИА РБ) находится небольшое количество метрических книг этого периода, в том числе и села Надеждина (Куроедова) с 1799г. К метрическим книгам Димитриевской церкви за 1799-1813 гг.6 приложены духовные ведомости, брачные обыски, ревизские сказки и клировые ведомости. Из них можно узнать не только имена духовенства, но и возраст, сведения о семьях, послужной список. В клировых ведомостях приводятся данные об убранстве церкви, составе и численности прихода.

Эти источники дают нам представление о составе церковнослужителей Дмитриевского храма за 14 лет. Так, с 1799 г. по 1803 г. в церкви во имя великомученика Димитрия Солунского села Надеждина (Куроедова) священником служил Павел Анисимов. До начала XIX в. фамилии у духовенства в документах почти не встречаются, и "Анисимов" - это отчество. В 1799 г. дьячком состоял Кузьма Евстигнеев, сын священника, духовного образования не имел. В 17 лет, 15 ноября 1790г., преосвященным Амвросием епископом Казанским он посвящен в стихарь и определен в с. Чертаклык (видимо, существующее и сейчас село в Ульяновской области) к Троицкой церкви, 19 октября 1799г. переведен в с. Надеждино на дьяческое место. В 1802г. впервые как диакон с. Надеждина упоминается Николай Анисимов, в 1802г. ему было 26 лет. Возможно, священник села и диакон были братьями. В 1804 г. назначается новый священник о. Дмитрий Федоров. Был ему 41 год, его жене Федосье Афанасьевой - 47 лет, единственному их сыну Илье - 6 лет.

У диакона и дьячка к этому времени были уже большие семьи. У Николая Анисимова: жена Агриппина Леонтьева (32 года); дочери: Надежда - 10 лет, Катерина - 7 лет, Настасья - 5 лет, Евпраксия - 3 года, и сын Василий, родившийся в 1804 г. У Кузьмы Евстигнеева и его жены Пелагеи Петровой (31 год) были четыре дочери: Евпраксия - 9 лет, Елена - 6 лет, Татьяна - 3 года, и родившаяся в 1804 г. Ирина. Пелагея Петрова была дочерью умершего священника с. Тоузакова Петра Алексеева. Вместе с ней жила ее 18-тилетняя незамужняя сестра Евдокия Петрова. Два года, в 1805 и 1806, причт Димитриевской церкви оставался таким же. 25 марта 1807 г. преосвященным Августином, епископом Оренбургским и Уфимским, в селе Надеждино во священники был рукоположен молодой 25-летний о. Павел Александров, сын протоиерея выпускник Оренбургской семинарии, находившейся в г. Уфе. Женой его была 16- летняя Фиона Николаева.

В метрической книге за 1807г. сохранилась клировая ведомость, в которой есть краткое описание церкви и состав прихода. "Церковь во имя великомученика Димитрия, каменная, без приделов. Благолепия по обычаю. Изрядно украшенные сосуды серебряные и позлащенные, книги церковные имеются. В приходе церковном мужского пола - 808, женского - 810, обоего - 1618. Прихожане - помещичьи крестьяне. Деревни: Ивановка в расстоянии от церкви в 6-ти; Мартыновка в 15-ти; Богинеково в 20-ти; Племяниково в 20-ти верстах". В причте церкви долгое время не было пономаря. В 1808 г. пономарем назначается 21-летний Кирилл Петров - брат Пелагеи Петровой, жены надеждинского дьячка Кузьмы Евстигнеева. Кирилл Петров прослужил в Надеждине только один год. С ним жили жена Наталья Игнатьева, которой тоже был 21 год и 22-летняя сестра Авдотья Петрова, которая затем опять осталась жить в семье старшей сестры. В 1809г. диакон Николай Анисимов, видимо, был переведен в другой приход, и во диаконы рукоположен Кузьма Евстигнеев. У священника о.Павла родилась дочь Феоктиста, а у диакона о.Кузьмы сын Василий. 12 апреля 1811 г., прослужив в Надеждине 12 лет, в возрасте 38 лет умер дьякон Кузьма Евстигнеев. Он оставил большую семью: жену и шестерых детей, с ними жила еще свояченица. Чтобы семья не осталась без средств к существованию, 30 сентября 1811г. указом Оренбургской консистории на дьяческую должность назначается его пятилетний сын Павел Кузьмин. Видимо, такая практика существовала. Возможно, уже в этом возрасте Павел принимал посильное участие в церковной службе. Старожилы села рассказывают, что еще в 1960-е годы около южной стены церкви лежала надгробная плита, на которой была надпись о том, что под нею похоронен диакон Козьма, много лет прослуживший в церкви. Был ли это Козьма Евстигнеев, сказать сейчас уже сложно. В марте 1811г. в церковь назначается новый священник - Иоанн Семёнов Кибардин. Ему было еще только 20 лет. Дьяческий сын, обучался в Оренбургской семинарии. 1 января 1811г. преосвященным Августином, епископом Оренбургским и Уфимским, рукоположен во дьяконы храма Благовещения Пресвятой Богородицы Благовещенского завода. 1 марта 1811г. рукоположен во священники в селе Надеждино. В этом же году у о. Иоанна и его жены, 18-летней Марии Андриановой, которая была дочерью священника, родился сын Александр. В августе в село прибыл новый пономарь, сын священника 23-х летний Николай Степанов. В семинарии не обучался. 3 декабря 1807г. по указу Оренбургской консистории он определен в Черемшанскую крепость пономарем. 13 августа 1811г. переведен в с. Надеждино. У пономаря Николая Семенова была жена, 22-летняя Федосья Николаева. В 1811г. просфорней при церкви была вдова, крестьянская жена Татьяна Алексеева. В 1812 г. причт оставался прежним, только просфорнями были 73-летняя Федосья Александрова, крестьянская вдова и жена умершего диакона Пелагея Петрова. Не изменился причт и в 1813 г. Духовное сословие села состояло из 15 человек. Священник Иоанн Семенов Кибардин - 22 лет, его жена, 20-летняя Мария Андрианова, их 2-летний сын Александр. В семье священника жил его 15-летний брат тоже Иван. Диаконское место оставалось праздным. Дьячком состоял 7-летний Павел Кузьмин. Пономарем был Николай Степанов -25 лет, его жена Федосья Николаева - 24 лет. Пелагея Петрова - вдова дьякона, которой к этому времени было 38 лет, жила с дочерьми: Евдокией -17 лет, Еленой - 14 лет, Татьяной - 11 лет, Ириной - 9 лет; сыновьями Павлом и самым младшим 3-летним Василием. Авдотья Петрова, жившая в их семье, в 1813г. уже не указана. Просфорней при церкви состояла 60-летняя Анна Яковлева, вдова, крестьянская жена.

Священно- и церковнослужители

церкви во имя святого Великомученика Димитрия Солунского

села Надеждина (Куроедова) в 1799 - 1813 гг.

Священники: Примерные годы службы

Павел Анисимов 1799 – 1803

Дмитрий Федоров (род. в 1763 г.) 1804 – 1806

Павел Александров (род. в 1782 г.) 1807 – 1809

Иоанн Семенов Кибардин (род. в 1791 г.) 1811 – 1813

Дьяконы:

Николай Анисимов (род. в 1773 г.) 1802 - 1808

Дьячки:

Кузьма Евстигнеев (1773 – 1811) 1799 - 1811

с 1809 г. дьякон

Павел Кузьмин (род. в 1806 г.) 1811 - 1813

Пономари:

Кирилл Петров (род. в 1787 г.) 1808

Николай Степанов (род. в 1788 г.) 1811 - 1813

Закончить статью хотелось бы словами Сергея Тимофеевича Аксакова, которые можно отнести и к этим скромным сельским священникам, дьяконам, дьячкам и пономарям, с некоторыми из которых, может быть, был знаком Серёжа Аксаков или его отец Тимофей Степанович: "...Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили: но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь так же исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь, в свою очередь, будем любопытны и поучительны для потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и так же стоите воспоминания. Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье не ходили. Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!"

СНОСКИ

* Далее в тексте рядом с фамилией или географическим названием в скобках даются фамилия или название, указанные С.Т.Аксаковым в «Семейной хронике» или в «Детских годах Багрова-внука».

1. Мартынов П. Селения Симбирского уезда. Материалы для истории Симбирского дворянства и частного землевладения в Симбирском уезде. - Симбирск, 1903 //www.simbir-archeo.narod.ru

2. Справка № 04-14/52 от 27.02.2002 г. присланная из Государственного архива Ульяновской области (Данные в справке приведены на основании: Бажанов Н. Статистическое описание соборов, монастырей, приходских и домовых церквей Симбирской епархии по данным 1900 года. - Симбирск, 1903. - С. 44 -45).

3. Мартынов П. Селения Симбирского уезда. Указ. соч.

4. Справка № 04-14/52 от 27.02.2002 г. //Государственный архив Ульяновской области ( Данные в справке приведены на основании столбцов Симбирского мужского монастыря. ФР-134; ФР-186. Оп. 1. Д. 2. Л. 10-11 ).

5. Херувимов К.П. К столетию епископальной кафедры и консисториального управления в Уфе. Дополнение к истории образования христианских поселений в Уфимском крае в XVIII в.// Уфимские епархиальные ведомости. - Уфа. 1900.- С.407.

6. ЦГИА РБ. Ф. И-295. Оп.1. Д. 337.

СВИЦЕ Я.С.,

краевед

ПОЖАР ТРЕХ УФИМСКИХ ХРАМОВ В 1797 ГОДУ

Одним из ярких детских впечатлений Сергея Тимофеевича Аксакова, описанных на страницах повести «Детские годы Багрова-внука», была сильная гроза в Уфе в июне 1797 года. У Марии Николаевна, маменьки Серёжи, во время грозы начались тяжёлые роды и спустя несколько дней на свет появился братец - Николай Тимофеевич Аксаков (1797-1885).

"Приближался конец мая, и нас с сестрицей перевели из детской в так называемую столовою...Такое отлучение от матери, через всю длину огромного дома, несмотря на уверения, что это необходимо для маменькиного здоровья, что жизнь будущего братца или сестрицы от этого зависит, показалось мне вовсе ненужным... В это время, кажется 1 июня, случилась жестокая гроза, которая произвела на меня сильное впечатление страха. Гроза началась вечером, часу в десятом; мы ложились спать; прямо перед нашими окнами был закат летнего солнца, и светлая заря, ещё не закрытая чёрною приближающеюся тучею, из которой гремел по временам глухой гром, озарял розовым светом нашу обширную спальню, то есть соловую; я стоял возле моей кроватки и молился Богу. Вдруг страшный громовой удар потряс весь дом и оглушил нас; я бросился на кроватку и очень сильно ушиб себе ногу. Несколько минут я не мог опомниться; опомнившись, я увидел, что сижу на коленях у Евсеича, что дождь льёт, как из ведра, и что комната освещена не зарёю, а заревом от огня. Евсеич рассказал мне, что это горит соборная Троицкая колокольня, которую зажгла молонья... Ночь была душная, растворили окна, ливень унялся, шёл уже мелкий дождь; мы стали смотреть в окна и увидели три пожара, от которых, несмотря на чёрные тучи, было довольно светло".

Последствием этой грозы, произошедшей 11 июня, действительно были пожары сразу в трёх уфимских церквах. Они упоминаются и в других источниках по Уфимской истории. Так, М.Ребелинский, служивший в это время в г. Оренбурге, в своём дневнике в понедельник 15 июня 1797 года сделал следующую запись: "Приехал в Оренбург Д.С.Желябин и сказывал, что в прошедший четверг [т.е. 11 июня] в Уфе от молнии сгорела Троицкая церковь"1.

В другом источнике – летописи Уфимской каменной Троицкой церкви (бывшего Смоленского храма) сказано, что «Троицкая двухпредельная деревянная церковь … сгорела в 1797 г. Троицкая церковь сгорела 11 дня в ночное время о громкого удара… Из пожара спасены священником той же церкви Андреем Семеновым с опасностью собственной жизни три антиминиса, ризница, утварь, некоторые богословские книги и, при пособии сбежавшегося народа, первый пояс иконостаса. Вынесены также церковная сумма, три колокола»2.

В 1864 году в «Оренбургских губернских ведомостях» была опубликована статья М. Сомова «Описание Уфы». В ней, кроме прочего, приводились сведения о том, что в 1797 году Троицкая церковь сгорела от молнии, ударившей в самую ее главу. В то же время двумя другими ударами в соборе пробило среднюю главу и церковный свод, в холодной церкви опалило весь иконостас, а у Воздвиженской церкви загорелась колокольня3. Горевшие темной июньской ночью Уфимские храмы были хорошо видны из окон Зубовского дома.

Деревянная Троицка церковь располагалась вблизи западного склона кремлёвского холма. Прекрасно украшенный снаружи, внутри храм имел два придела - Божией Матери Псковской и святого Чудотворца Николая и считался старейшим в Уфе4. По преданию, первая обыденная (т.е. сделанная в один день) Троицкая церковь на этом месте была построена еще отрядом стрельцов, прибывших в день Святой Троицы для основания Уфимской крепости. В 1797 году эта церковь сгорела и уже больше не восстанавливалась.

Каменный Смоленский собор, построенный в начале XVII века, имевший приделы Петропавловский (1679 г.) и Никольский (1686 г.), стоял на вершине кремлёвского холма. В 1772 г. колокольня его была разобрана по нижний ярус и заново выстроена к 1799 году 5. За свою долгую историю Смоленский собор горел и восстанавливался несколько раз, в 1824 г. он был перестроен, простоял ещё почти 160 лет и был взорван в 1956 году.

Древняя деревянная Воздвиженская церковь, по сведениям П.Ф.Ищерикова, располагалась на склоне Усольской горы в районе перекрёстка современных улиц Сочинской (Усольской) и Кавказкой (Блохинской). Пожар на колокольне в 1797г., видимо, не повредил основную часть храма. В 1805 г. во время другого большого городского пожара Воздвиженская церковь, стоявшая в конце Усольской улицы, сгорела вместе со многими обывательскими домами и вновь уже не отстраивалась6.

Описанный Сергеем Тимофеевичем пожар, наблюдаемый им в детстве из окон столовой, еще раз подтверждает, что книги Аксакова являются уникальным источником подлинных свидетельств истории нашего города и края.

СНОСКИ

1. Ребелинский М. Дневник 1792-1801 гг. Рукопись. Уфа, Книжная палата Республики Башкотростан. Л. 179.

2. Архив национального музея РБ. ОФ.14229/1. Церковная летопись Градо-Уфимской Троицкой церкви (бывшего Смоленского собора). Отдел 1. Составлен в 1871 г.

3. Научный архив УНЦ РАН. Ф. 23 (Материалы по истории г. Уфы Д.С.Волкова). Оп.1. Д. 6. Л. 2 об.

4. Там же.

5. Златоверховников И.Е. Уфимская епархия. Географический, этнографический, административно-исторический и статистический очерк. Уфа: 1899. С. 63.

6. Научный архив УНЦ РАН. Ф. 23 (Материалы по истории г. Уфы Д.С.Волкова). Оп.1. Д. 6. Л. 2 об.


КУЗИНА Г.Н., науч. сотрудник

Мемориального дома-музея С.Т. Аксакова

СЕМЬЯ АКСАКОВЫХ
И СЕРГИЕВСКИЕ МИНЕРАЛЬНЫЕ ВОДЫ

В 2005 году в фонды Мемориального дома-музея С.Т.Аксакова поступил набор из 24 открыток с видами курорта Сергиевские минеральные воды. Этот дар сделала жительница Челябинска Т.Н.Кузнецова - потомок семьи Аксаковых по линии одной из тетушек писателя - Ксении (Аксиньи) Степановны Аксаковой - Нагаткиной. Фотографии сделаны в начале ХХ века по инициативе Всемирного почтового Союза и изданы Н.П. Батулиным. На этих снимках представлены ванные здания, серное озеро, ловление грязи, серный источник, курзал, улица в селе, спуск к озеру, парк и т.д. Фотографии принадлежали бабушке Т.Н. Кузнецовой Г.А. Вильгельмовой - Кузнецовой и хранились в семье как память о пребывании в этих местах.

Даже тем, кто хорошо знаком с жизнью аксаковской семьи

и творчеством С.Т.Аксакова, мало, что говорит топоним Сергиевские минеральные воды, хотя упоминание о нем мы находим и в их биографических сведениях, и в переписке, и в литературных произведениях. Несколько поколений аксаковской семьи было связано с этим местом.

Сегодня Сергиевские минеральные воды - современный курорт, оснащенный новейшим медицинским оборудованием и принимающий на лечение пациентов с заболеваниями профессиональными, опорно-двигательного аппарата, кожи, сердечно-сосудистой и нервной систем. Находится он в 120 км от г.Самары и в 12 км от районного центра Сергиевска. Курорт расположен на Серноводской возвышенности, к которой примыкает гора Шихан. С четырехметровой высоты из известково-доломитовых пород вытекают сероводородные источники, которые образуют незамерзающее бирюзового цвета озеро. Климатические условия очень благоприятны для лечения и отдыха: большое количество солнечных дней, умеренная влажность, атмосферное давление в пределах нормы, ветра летом преимущественно южные, несильные. Но как и раньше главной ценностью санатория являются минеральная (сероводородная сульфатно-гидрокарбонатная кальциево-магниевая) вода и иловая (сульфидная) грязь.

Триста лет назад этими целебными источниками пользовались лишь окрестные жители, а до них - кочевые племена. Дед писателя Степан Михайлович Аксаков, посетивший эти места в середине восемнадцатого века, когда подыскивал земли для переселения из Симбирской в Оренбургскую губернию, увидел их в первозданной красоте. В повести «Семейная хроника» С.Т.Аксаков пишет: «Переправившись через Волгу под Симбирском, дедушка перебил степную ее сторону, называемую луговую, переехал Черемшан, Кандурчу, через Красное поселение, слободу селившихся тогда отставных солдат, и приехал в Сергиевск, стоящий на горе при впадении реки Сургута в Большой Сок. Сергиевск - ныне заштатный город, давший свое имя находящимся в двенадцати верстах от него серным источникам, известным под названием Сергиевских серных вод» [2, 25].

В начале восемнадцатого столетия о содержащих серу источниках стало известно Петру 1, и он повелел основать там завод по производству серы, необходимой для изготовления пороха, в котором Россия очень нуждалась, так как вела многолетнюю Северную войну.

Народ, свезенный сюда на работы из разных мест, часто болел, и находил спасение только в источниках. В 1717 году для исследования их целебных свойств был отправлен лейб-медик российского императора Готлиб Шобер, который первым дал научное сообщение об использовании серных вод. В своем заключении он писал: «...имея чесотку, коросту и другие нечистоты на коже, обыкновенно напиваются ключевой воды и потом садятся в ручей, где сидя несколько часов, избавляются от всякой сыпи»[3, 80].

В середине 18-го столетия эти места посетили (каждый со своей экспедицией) и научно описали выдающиеся русские исследователи П.И.Рычков, И.И.Лепехин и П.С.Паллас.

П.И.Рычков в своем известном труде «Топография Оренбургской губернии», впервые опубликованном в 1762 году сообщает, что «по близости сего пригорода (Сергиевска - примеч.автора) находятся многие минеральные земли и воды, которые достойны нарочного испытания, а особливо серы горючей и нефтяных вод находят тут много»[7, 315-316]. Он же одним из первых рассказал об основании Сергиевской крепости в 1703 году: «На оный серный завод из города Синбирска прислан был мастер и пятнадцать человек подмастерьев...в том же 1703 году по грамоте...из разных низовых городов рейтар, драгун и недорослей всех велено перевесть на реку Сок и поселить их около Сергиевска в ближних местах, удовольствовав пахотною землею, к чему тогда назначено их было тысяча двести восемьдесят человек»[7, 316].

Иван Лепехин, «доктор и Академии наук адъюнкт» описал их в своих «Дневных записках»,изданных в.1771г.. Имея сведения о выводах Шобера и ссылаясь на случаи исцеления местных жителей, он отмечал: «Всякий врач довольно знает сколь истонченная и с водою смесившаяся сера проницательна во всяких наружных болезнях, в закожных болях, в ломоте членов и прочая... Одной теплоты в них недостает; да и сие можно предварить грением» [5, 212].

«Доктор медицины, профессор Натуральной истории» П.С.Паллас, исследовав источник, заключил: «...воды превосходно могут служить к наружному и внутреннему употреблению во время всяких болезней на теле, да может быть и внутренно подавать немалую пользу во многих долговременных и почти неизлечимых болезнях» [6, 159]. Паллас писал, что и скот пробил тропинку к источнику, «ибо он стремится к серной воде и после того очень здоров бывает» [6, 170].

Несмотря на внимание и высокую оценку лечебных свойств серных источников со стороны крупных естествоиспытателей восемнадцатого века, воды оставались без широкого употребления.

Сложившееся положение изменилось лишь в начале следующего столетия. В 1809 году «Московские ведомости» и «Петербургская газета» (на немецком языке) напечатали информацию об исцелении на Сергиевских водах оренбургского помещика А.Глазова

Этот случай исцеления и устойчивая народная молва заставили ученых еще раз обратить внимание на серные источники. В 1810 году по приглашению оренбургского губернатора источники исследовал профессор Казанского университета К.Ф.Фукс (1779 -1846), который сделал подробный химический анализ минеральной воды и подтвердил ее высокие целебные свойства. Он же впервые упомянул о применении в лечебных целях грязей (озерной «тины»). Впоследствии профессор практически каждый год в летние месяцы ездил на серные воды. У него была широкая практика и большой авторитет среди пациентов.

Будучи студентом Казанского университета, Аксаков «с жадностью» слушал лекции профессора Фукса по натуральной истории и во многом благодаря ему увлекся собиранием бабочек, о чем впоследствии рассказал в статье, законченной незадолго до смерти.

Несколько сезонов провел здесь и коллега Фукса по университету немецкий профессор медицины Ф.Х.Эрдман (1778 - 1846), составивший труды по физике и свойствам Сергиевских минеральных вод. Его «Рассуждения о сих водах» были написаны с целью улучшения условий лечения. Об укладе серноводской жизни того времени он сообщает: «В простой крестьянской избе, за стаканом пунша у круглого стола сидят офицеры и помещики; за забором, на открытом воздухе, висящий на кольях котел с серной водой для ванны, а рядом, на очаге из простых камней, дымятся кастрюли, в которых варится обед» [4, 6].

К этому времени на воды стали приезжать помещики и купцы со своими семьями. Если в 1810 году на водах проживало 54 семьи (вместе со слугами это около 1000 чел.), то на следующий год уже 88. Поселение на водах того времени сравнивали с цыганским табором: приезжающие жили в сплетенных из ветвей хижинах, в палатках или кибитках. Бытовую утварь, а также ванны, котлы и многое другое отдыхающие привозили с собой. Лечебные ванны они принимали или в землянке, или на открытом месте.

Необходимость в товарах становилась очевидной, и купцы начали привозить их на серные источники для торговли. Помимо продуктов это было вино, посуда, другие бытовые принадлежности. Помещики занимали и обустраивали лучшие места, что со временем привело к появлению поселка Серноводска. Это, в свою очередь, подвигло власти привлечь на воды команду для поддержания порядка, которую прислали из Оренбурга.

Жизнь «водяного» общества этих лет описал С.Т.Аксаков в неоконченной повести «Наташа», в которой рассказал о трагической истории первого замужества своей сестры Н. Т. Карташевской - Аксаковой. И сама она описала эту историю под тем же названием, обозначив ее как истинное происшествие. В то время, как пишет Аксаков, « это было дикое место на нагорной стороне степной речки Большой Сургут. Серные ключи били из подошвы небольшой горы и ручьями втекали в огромный четвероугольный, крепко срубленный из толстых дубовых бревен бассейн, построенный необычайно прочно и почти до краев наполненный осевшею серою»[2, 418]. Жилось на водах привольно и беззаботно: гуляли, ели, знакомились и веселились. Поэтому для помещиков глухих степных районов, отмечал Аксаков, поездка на воды была единственным развлечением, и съезжались они сюда зачастую не лечиться, а приятно провести время.

Рассказывая о первой встрече двух семейств - героев повести, Аксаков пишет: « В один знойный летний день, когда душно было сидеть и в избе..., семейство Болдухиных сидело с несколькими посетителями в тени своей избы и, не смущаясь жаром, готовилось пить чай, тогда еще не запрещенный докторами, потому что их не было» [2, 419].

Вольно практикующие доктора появились чуть позже, в начале десятых годов девятнадцатого века. Со временем у них накопился определенный опыт лечения больных, который необходимо было систематизировать. В 1829 году (тогда на водах отдыхало более 100 семей) ввели должность главного врача вод, которому они должны были докладывать о своих наблюдениях за больными, а он составлял общий свод замечаний. Таким образом, формировались и были установлены показания и противопоказания для лечения, которое состояло из курса минеральных и грязевых ванн, внутреннего приема минеральной воды, душа из холодной серной воды, паровой бани, ингаляций, примочек из серной воды, глазных примочек, клистиров из сероводородной воды. После приема ванн больным рекомендовалось отдыхать, а затем попить горячий чай, шоколад или кофе.

В самом начале 30-х годов был принят план устройства курорта и выделены для этого большие деньги. В 1832 году его официально открыли, хотя фактически это произошло лишь спустя год, когда были построены мужской и женский ванники (каждый на 16 ванн), гостиница, ресторан, театр и другие каменные здания. Лечебный сезон открывался 15 мая и заканчивался 15 августа.

Мать писателя - Мария Николаевна Аксакова - много лет ездила на воды лечиться, и на ее глазах происходило рождение курорта. Она и умерла, возвращаясь с лечения в 1833 году. По прошествии многих лет ее внук И.Аксаков в одном из писем с курорта сообщал, что «до сих пор стоит дом, в котором живала бабинька» [1, 378].

В первые годы существования курорта был сделан ванник для больных военного госпиталя, разбит парк и заложена роща с аллеями. В сороковые годы стала работать почта и появилась казенная аптека.

Вместе с тем, как благоустраивался курорт, обустраивался и Серноводск. Помещики очень быстро настроили здесь дачи и особняки, и курорт даже стали называть «Дворянские воды». Количество отдыхающих постоянно увеличивалось, но по-прежнему лечиться приезжала лишь пятая часть, а для большинства пребывание на курорте было возможностью весело провести летнее время.

Отдых на водах использовали для знакомства с целью флирта или женитьбы. Публицист Н.А.Демерт в своей статье о Сергиевских водах писал: «Здесь ярче, чем где-либо бросалась в глаза блестящая, счастливая внешняя обстановка помещичьей жизни... Везде цветы, музыка и веселье, беззаботные лица... Летом, когда серноводская ярмарка невест была в разгаре, с террас раздавались звуки фортепьяно, слышалось пение в итальянском вкусе на бугурусланский манер»[9, 99].

В разные годы на курорте побывало много известных людей: математик Н.И.Лобачевский, писатели Н.Г.Гарин-Михайловский и В.А.Соллогуб, композиторы А.А.Алябьев и А.Г.Рубинштейн и др.

Летом 1848 года на лечение в Серноводск приехал сын С.Т.Аксакова - Иван Сергеевич, известный общественный деятель и публицист. Из писем, которые он отправлял родным, можно узнать много интересного о жизни серноводского общества конца 40-х годов.

Так, добравшись до курорта ночью, он много времени потратил на поиск жилья. «Здесь нет ни гостиницы, ни постоялых дворов, а нанимают квартиры..., - писал он. - Порядочных домов очень мало, а все больше избы, довольно чистенькие и небольшие»[1, 376]. Наконец ему удалось снять флигелек, который находился по соседству с домом, снимаемом родственниками Воейковыми. Своей квартирой, состоящей из нескольких комнат, он был доволен: «Деревянные стулья и лавки, голые стены, кой-где облепленные лубочными картинками, - все это скромно и хорошо»[1, 376]

В первый же день Иван Аксаков попал на прием к доктору Пупареву, который считался лучшим на курорте. Его научные статьи публиковались в медицинских журналах.. Получив назначение Иван Сергеевич стал принимать минеральную воду, ванны, соблюдать предписанную диету и ходить.

Диетическому питанию на курорте уделялось большое внимание, и требования к нему в разное время менялись. В первые годы существования курорта врачи рекомендовали больным употреблять мясо кур, телятину, говядину, баранину, рябчиков; из рыб - окуня, карасей, молодых щук; из овощей - шпинат, щавель, горох, фасоль, спаржу; из напитков - хороший квас, молоко, кофе, чай с лимоном. Вредной признавалась пища из свинины, утки, всякие копчености, раки, жирная рыба: сом, осетр и др., а также кислая капуста, грибы, редька, редис, сырые овощи и фрукты, сыр, сливки, всякого рода печенья и т.д.

Ивану Аксакову все нравилось на курорте. В своем первом письме родителям (от 10 июня) он пишет: «Покуда я пребыванием своим на Серных водах доволен до чрезвычайности. Этот запах (серы - прим. автора) мне очень приятен, и весело глядеть на чистые, холодные ключи, бьющие из горы с такою силою по белому дну; Вы знаете их устройство, милый отесенька, я вам слегка его напомню. Сама деревня лежит на холмах и между гор. Кругом горы. Вверху сад и разные каменные здания, казармы, квартиры докторов и т.п. Тут же на горе, над самым серным прудом каменный дом или лучше одна зала, назначенная для Собрания, которое еще не начиналось. Направо в саду еще какое-то здание с книжною лавкою, гостиницею (без нумеров), бильярдом и т.п., что все еще не открывалось. - Вид оттуда превосходный. Внизу лестница, сходящая уступами к ключам, терраса, ниже их пруд, образуемый серными ключами, пруд, из которого вытекает так называемая молочная река»[1, 376-377].

И.С.Аксаков подробно рассказывает о своих занятиях в течение дня: помимо выполнения предписанных процедур он пишет, читает, размышляет. В его письмах дана весьма нелицеприятная характеристика курортного общества: «Пустота и тщеславие пустого, малоценного разбора выражаются почти на всех лицах, особенно у дам... Я живу совершенно скромно и тихо, никто меня не посещает и вообще не произвожу никакого эффекта, зато и сам, среди этого незнакомства, совершенно свободен и бесцеремонен»[1; с. 388]. Его общение ограничивалось Воейковыми, которые жили также. «Так и проходит время, - заключает он. - Из приезжих нет никого, кто бы возбудил во мне охоту познакомиться с ним»[1, 380].

Между тем И.Аксаков встретил на водах одного молодого человека, в котором его поразила «прекрасная, добрая, кроткая и умная физиономия»[1, 389]. Этот человек был С.М.Соловьев (1820-1879), которому предстояло стать известным русским историком, автором «Истории России с древнейших времен». Иван Сергеевич, почувствовав родную душу, посвятил Соловьева, как он выражался, «в наши таинства», то есть в славянофильские воззрения, а родителям с радостью сообщил о желании непременно их с ним познакомить.

Был еще один человек, сумевший возбудить у И.Аксакова любопытство и заинтересованность в собственной персоне. «Здешний слон», как он его называл, богатейший самарский помещик Дмитрий Назарович Путилов, пятидесятилетний холостяк собакевичевского типа. Его колоритная фигура резко выделялась на общем фоне серноводского общества. Он, по мнению И.Аксакова, «в 10 тысяч раз любопытнее Алябьева... Этот человек не только не глупый, но даже умный и чрезвычайно начитанный... Избалованный помещичьим самовластием и раболепством самарских жителей донельзя.., он потешается над ними, ругает их всех в глаза, особенно же чиновников.., никого не боится... Я узнал, и со стороны, что все бедные помещики находят будто бы в нем опору и защиту, и что он постоянный, громкий обличитель служебного мошенничества»[1,385]. На водах Путилову принадлежало несколько домов, и он привозил с собой крепостной оркестр, который развлекал отдыхающих игрой в саду или на Собраниях. Собрание составляли добровольно подписавшиеся и внесшие деньги дворяне и богатые купцы, которые не уступали дворянам ни в одежде («одеты совершенно по-европейски»), ни манерами, ни образованием. На собранные деньги нанимали музыкантов, освещали и украшали зал.

Концерты и балы были основными курортными развлечениями, а Путилов и Алябьев, по выражению И.Аксакова, - «два хозяина и распорядителя Серных вод». «Нынче будет опять концерт, - пишет он, - в котором, кроме скрипача Париса, будет участвовать мадам Кропотова, саратовская помещица... Она будет петь серенаду Шуберта с аккомпанементом Алябьева...»[1,391].

А.А.Алябьев (1787-1851), тот самый, композитор - дилетант, автор знаменитого «Соловья», благодаря которому его имя осталось в истории. Бурно проведенная молодость, когда он был «горячий кутила, любитель пирушек и попоек», не сказалась пагубно на его внешности, и И.Аксаков посчитал, что Алябьеву «за 50 лет», хотя ему было тогда уже 60. «Лета, болезни и несчастия, - писал И.Аксаков, - остепенили его и сделали добрым и мягким. Это я видел из обращения его с людьми и вообще с бедным классом народа»[1,385].

Балы проходили два раза в неделю, и ни одна из дам, по замечанию И.Аксакова, никогда не появилась в одном и том же наряде.

На одном из балов произошел случай, который очень возмутил И.Аксакова. Одна из «петербургских львиц» оскорбилась присутствием на балу купцов, и по ее требованию их хотели вывести. Когда И.Аксаков услышал об этом, он, по его словам, «так взбесился, как давно уже не бесился».[1,389]. Его горячее заступничество за купцов поддержало большинство мужчин, присутствующих на балу. Разразился крупный скандал, в результате которого многие осудили поступок молодой графини и просили купцов остаться.

Этот случай очень ярко и точно характеризует И.Аксакова. Для него невозможно видеть, как унижают и оскорбляют человека. В письме родителям он, описав этот случай, резюмировал: «Я рад этой истории в том отношении, что все же это был урок обществу»[1,391].

В последнем письме с курорта (от 09.07) И.Аксаков пишет, что чувствует себя здоровым и бодрым, хотя следовало бы остаться и лечение продолжить, и отпуск это позволял, но он обещал своему товарищу по службе вернуться пораньше, чтобы и ему «...дать возможность уехать также в отпуск»![1, 390]. Этот маленький штрих лишний раз свидетельствует о глубокой порядочности и обязательности Ивана Сергеевича Аксакова.

В этом же письме он с восторгом пишет о целебном эффекте серных вод, когда безногие, по его выражению, начинали ходить, парализованные танцевать, золотушные «облупились ...как яичко, и стали почти красавцами... Я уезжаю с Серных вод с приятным воспоминанием мира и отдыха»[1,391]

ЛИТЕРАТУРА

1.Аксаков И.С. Письма родным.1844-1849.- М.: Наука, 1988 сер. «Литер. памятники».

2.Аксаков С.Т. Собрание сочинений в 4-х томах. - М.: «Худож.лит-ра». 1955.

3. Курорт «Сергиевские минеральные воды». - Куйбышев: Куйбышевское книжное изд-во. 1982.

4.Курорт «Сергиевские минеральные воды» и его лечебные факторы.- Куйбышев: Изд-во Саратовского ун-та. 1990.

5.Лепехин И.И. Дневные записки. - СПб.: Изд-во АН. 1771.

6.Паллас П.С. Путешествие по разным провинциям Российской империи. - СПб.: Изд-во Императорской АН. 1773.

7.Рычков П.И. Топография Оренбургской губернии. - Оренбург: Типография Е. Бреслина. 1887.

8.Рычков П.И. Топография Оренбургская. - Уфа: Китап. 1999.

9.Труды курорта «Сергиевские минеральные воды». Т.3.- Куйбышев: Куйбышевское книжное изд-во. 1966.

ИВАНОВА Г.О., ст. науч. сотрудник

Мемориального дома-музея С.Т.Аксакова

УСАДЬБА МУРАНОВО В СУДЬБЕ ЭНГЕЛЬГАРДТОВ, БОРАТЫНСКИХ, ТЮТЧЕВЫХ И АКСАКОВЫХ

Музей-усадьба Мураново имени Ф.И.Тютчева, находящийся в 50 км от Москвы на одной линии со святыми для каждого русского человека местами - Сергиевым Посадом и Абрамцево, «дом поэтов», как еще его называют, хранит память о многих замечательных деятелях истории и литературы Х1Х века.

В истории имения можно условно выделить несколько периодов, связанных с различными ее владельцами: 1816-1836 гг. (усадьбой владеют Энгельгардты); 1836-1844 гг. (Боратынские благоустраивают дом); конец 1840-х - 1876 гг. (усадьба переходит к младшей дочери Энгельгардта Софье Львовне Путята); 1876-1920 гг. (Тютчевы - последние владельцы имения Мураново).

Первые письменные упоминания о сельце Мураново относятся к середине ХУШ века. Сменившие нескольких хозяев, подмосковное Мураново и дер. Григорово в 1816 году были приобретены женой генерал-майора Екатериной Петровной Энгельгардт (в девичестве Татищева). С этого времени усадьба превращается в одно из известных литературных мест Х1Х века.

В книге «Детские годы» С.Т.Аксаков отмечает наиболее близких уфимских друзей своих родителей: «Из военных всех чаще бывали у нас генерал Мансуров с женой и двумя дочерями, граф Ланжерон и полковник Л.Н.Энгельгардт (1766-1836)... Из военных гостей я больше всех любил сначала Льва Николаевича Энгельгардта: по своему росту и дородству он казался богатырем между другими и к тому же был хорош собою. Он очень любил меня, и я часто сиживал у него на коленях, с любопытством слушая его громозвучные военные рассказы и с благоговением посматривая на два креста, висевшие у него на груди, особенно на золотой крестик... с надписью «Очаков взят 1788 года 6 декабря». Я сказал, что любил его сначала; это потому, что впоследствии я его боялся, - он напугал меня, сказав однажды: «Хочешь, Сережа, на военную службу?» - Я отвечал: «Не хочу». - «Как тебе не стыдно, - продолжал он, - ты дворянин и непременно должен служить шпагой, а не с пером. Хочешь в гренадеры? Я привезу тебе шапку и тесак». Я испугался и убежал от него. Энгельгардт вздумал продолжать шутку и на другой день, видя, что я не подхожу к нему, сказал мне: «А, трусишка! Ты боишься военной службы, так вот я тебя насильно возьму...» С этих пор я уже не подходил к полковнику без особенного приказания матери, и то со слезами»1.

Лев Николаевич Энгельгардт в конце ХУШ века был командиром Уфимского полка. Двоюродный племянник князя Г.А.Потемкина, он в 1783-84 годах состоял адьютантом при этом всесильном тогда фаворите Екатерины П. Во время русско-турецкой войны 1787-90 гг. Энгельгардт служил под начальством фельдмаршала П.А.Румянцева-Задунайского, а в 1794 - А.В.Суворова2. В своих знаменитых «Записках» Энгельгард дает полководцу правдивую и точную характеристику3: «Он был тонкий политик и, под видом добродушия, был придворный человек; пред всеми показывал себя странным оригиналом, чтобы не иметь завистников. Когда с кем надобно было объясниться наедине, то сказывали, что он говорил с убедительным красноречием; суждения его были основательны, а предприятия чрезвычайно дальновидны... Но как скоро был втроем, то и принимал на себя блажь. Совершенно знал языки: французский, немецкий, латинский, греческий и турецкий. В угождение ему надобно было к его странностям привыкнуть, не говорить: «не могу знать», «не могу доложить». О всех таковых он говаривал: «Боже упаси от немогузнаек; от них беда; надобно все знать». Например, спросит кого: «Что султан делает?» - надобно соврать что хочешь, только не говорить: «не знаю»4... Суворов окружал себя людьми простыми, которые бы менее всех могли отгадать его; однако ж от них зависела участь служащих под начальством графа Суворова. Чтобы получить какое награждение за настоящую службу, надобно было с низостию искать тех покровительства... По прибытии моем в Варшаву я должен был явиться к нему с рапортом. Чтобы сделать ему угодное, понаслышке изготовился я отвечать на все странные его требования, но вместо того обратил на себя его негодование, за что, не знаю, и получил за столом чувствительный афронт. Подал тому повод следующий случай: сержант гвардии перед обедом разносил водку по старшинству чинов; ежели кто был в одних чинах, то сержант спрашивал, с какого года и месяца состоят в оных; почему и меня спросил, как человека нового и впервые бывшего у графа. Я сказал, что уже 6 лет, 3 месяца и 12 дней в сем чине, и усмехнулся. Казалось, что граф того не мог приметить, но другой причины к неудовольствию не было. Сели за стол; мне пришлось сесть наискось против графа. Вдруг он вскочил и закричал: «Воняет!» - и ушел в другую комнату. Адьютанты его начали открывать окошки и сказали ему, что дурной запах прошел. «Нет, - закричал он, - за столом вонючка!». Они стали обходить и обнюхивать всех сидящих. Один ко мне подошел, сказал: «Верно у вас сапоги не чисты, извольте выйти, граф не войдет, пока вы не встанете и не прикажете себе сапоги вычистить; тогда опять можете сесть за стол». Представьте мое смущение; однако ж делать было нечего. Я встал и сказал тому адьютанту: «Доложите графу: я вижу - физиономия моя ему не понравилась..., я более к нему не явлюсь» - и вышел... Подобные оскорбления не с одним со мною случались, но и с некоторыми генералами»5.

В 1795 году Энгельгрдт берет отпуск: «Прибыв к отцу моему, узнал, что зять мой С.К.Вязмитинов сделан был генерал-губернатором Уфимской 6 и Симбирской губерний и командиром оренбургского корпуса. Он уговорил меня перейти под его начальство, чтобы быть вместе с моею сестрой. Почему в 1795 году дан был мне третий Оренбургский полевой батальон, и так я переместился в столь отдаленный край»7.

У Льва Николаевича было две сестры. Одна вышла замуж за С.К.Вязмитинова, другая - за М.А.Наврозова. Оба зятя служили в Уфе. Первый был генерал-губернатором Уфимским и Симбирским в 1793-1795 гг. По этой причине в 1795 году Энгельгардт и оказался в Уфе. Со своим уфимским батальоном в 1798 году он участвовал на параде в Казани в присутствии Павла I. «Были маневры; государь разгневался на Рыльский полк за худую стрельбу, а Уфимским был доволен, особливо моим батальоном... После того подозвал меня к себе, приказал стать на колено, вынул из ножен шпагу, дал мне три удара по плечам и пожаловал шпагу с аннинским крестом».

В 1799 году Лев Николаевич отпрашивается в отпуск и женится. В этом же году он «пожалован генерал-майором и шефом Уфимского полка... За шаржирование (от фр. «заряжать») на Арском поле и удачные батальонные выстрелы получил два ордена. Награду эту Энгельгардт принял с горечью, вспоминая сражения с турками и поляками, не отмеченные никакими знаками отличия. Это стало одной из причин, побудившей его в этом же году подать в отставку («с мундиром», что при государе императоре Павле считалось большой милостью)8.

Проживая постоянно в столице, летние месяцы с 1816 г. семья Энгельгардтов проводила в приобретенном подмосковном Мураново. Изображений имения той поры не сохранилось. Согласно семейным воспоминаниям, усадебный дом был очень простым, одноэтажным, деревянным. Рядом стояла домовая церковь во имя Казанской Богоматери. Неподалеку находилась персиковая оранжерея. К тому же времени относилась система прудов, соединявшая большой пруд (где рыбачил позже С.Т.Аксаков) с парком. Перед домом стояли две пушки очаковских времен, которые Энгельгардт завещал родственнику своей жены Денису Васильевичу Давыдову (женат на ее племяннице Софье Никол.Чирковой), неоднократно посещавшему Мураново (в литературной гостиной среди многих других находится его живописный портрет). Именно Денис Давыдов познакомил семью Энгельгардтов с поэтом Е.А.Баратынским, близко дружившим с Пушкиным и, согласно мурановскому преданию, однажды побывавшему здесь.

В 1826 году старшая дочь Энгельгардта Анастасия Львовна выходит замуж за поэта Евгения Абрамовича Боратынского (1800-1844), которому имение Мураново перешло после смерти Энгельгардта в 1836 году. Мечтая об уединении, Боратынский планировал поселиться в Муранове и жить в деревне круглый год. Старый дом, тесный и неудобный, мало подходил для этого. К концу 1830-х годов у поэта уже три сына и четыре дочери. В 1841 Боратынский приступил к постройке нового дома, где его семья поселилась осенью следующего года. В окна южного фасада через цветник открывался вид на широкий луг, пологий спуск к пруду и холмистые дали. Со времен Баратынского вплоть до наших дней дом не подвергался значительным переделкам. Позже было добавлено застекленное крыльцо, а по северному фасаду - комнаты с балконом.

После скоропостижной смерти Боратынского в 1844 году имение переходит к Софье Львовне Путята, младшей дочери Энгельгардта, вышедшей замуж за одного из лучших друзей Баратынского Николая Васильевича Путята (1802-1877), историка, писателя, возглавлявшего с 1866 по 1872 гг. «Общество любителей российской словесности» при Московском ун-те, дружившего с Пушкиным и многими известными писателями. Семейство Путяты селится в Муранове в конце 1840-х годов. Именно Николай Васильевич нашел в 1858 г. в сундуке, хранящемся в амбаре имения, знаменитые Записки Энгельгардта, которые считались утерянными, и вскоре их опубликовал.

Среди первых литературных гостей Н.В.Путяты в Муранове был Н.В.Гоголь, с которым он был давно знаком. Через Гоголя, дважды гостившего в Абрамцеве в августе 1849 году, произошло знакомство Н.В.Путяты с С.Т.Аксаковым, чье имение находилось неподалеку 9.

Особое значение для Муранова имели дружеские, а затем родственные связи семьи Путят с поэтом Ф.И.Тютчевым. В 1820-22 гг. на одном из литературных вечеров в доме С.Е.Раича (филолог, поэт-переводчик, учитель Ф.И.Тютчева) состоялось знакомство последнего с Н.В.Путятой, прервавшееся затем на долгие годы. После приезда из-за границы Тютчев постоянно жил в Петербурге. Материальная необеспеченность вынуждала поэта до самой старости служить чиновником. Последние 15 лет он занимал должность председателя Комитета иностранной цензуры. В Москве жили его мать, брат, сестра и младшая дочь 10. С Москвой связывали Тютчева и многие дружеские отношения. После возвращения на родину он возобновил давнее знакомство с Н.В.Путятой, а некоторое время спустя многолетняя дружба скрепилась и родственными узами.

Дочь Н.В.Путяты (внучка Энгельгардта) Ольга Николаевна в 1876 году вышла замуж за Ивана Федоровича Тютчева, сына поэта и брата Анны Федоровны Тютчевой, жены Ивана Сергеевича Аксакова. Так сочетались родством Энгельгардты - Боратынские - Тютчевы - Аксаковы. Иван Федорович Тютчев получил в приданое за женой село Мураново.

Иван Федорович Тютчев - сын поэта, действительный статский советник, член Гос.совета, кавалер многих высших российских орденов, юрист, имел четверых детей. Софья Ивановна - фрейлина высочайшего двора, была воспитательница дочерей императора Николая П. Екатерина Ивановна - в молодости также была фрейлиной. Федор Иванович - почетный мировой судья Москвы. Николай Иванович - чиновник особых поручений, церемониймейстр высочайшего двора, надворный советник.

После смерти Ф.И.Тютчева в 1873 году в Царском Селе (похоронен на Новодевичьем кладбище СПб) по распоряжению вдовы Эрнестины Федоровны (1810-1894) и сына Ивана Федоровича Тютчева все наследие поэта было перевезено в Мураново, в том числе: обстановка петербургского кабинета и спальни из Царского Села; некоторые вещи и фамильные портреты из покинутой родовой усадьбы Тютчевых Овстуг.

В 1886 году в усадьбу была перевезена обстановка московского кабинета зятя Тютчева Ивана Сергеевича Аксакова.

В 1903 году в Мураново из имения Варварино были доставлены многие вещи дочери Тютчева Дарьи Федоровны.

С первых лет существования мурановского музея (открыт в августе 1920 года по просьбе семьи Тютчевых, понимавшей уникальное значение их родного Муранова как памятника культуры) его пожизненным хранителем и директором был Николай Иванович Тютчев (1876-1949), родной внук поэта. По воле судьбы и обстоятельств ему было предназначено превратить дом, где он родился, в музей. Небольшого роста, с умным интеллигентным лицом, с яркими голубовато-серыми глазами, прикрытыми пенсне, по отзывам современников, он отличался элегантностью и изысканностью во всех движениях. На руках носил массивные кольца, любил раскладывать пасьянс. Говорил мало, имел с годами устоявшиеся привычки. Ритуал играл очень большую роль в его жизни и жизни всего Муранова. При этом в нем не замечалось никакого барства, самодовольства или пренебрежения к окружающим. Фактически Николай Иванович являлся главой всей семьи и содержал ее в трудные послереволюционные и послевоенные годы. Он жил отдельно в музее на втором этаже, а семья во флигеле, куда он приходил обедать, ужинать, раскладывать пасьянс и слушать вечернее чтение 11.

Среди искусствоведов и коллекционеров Н.И.Тютчев получил широкую известность как большой знаток русского быта. Всю жизнь собирал фарфор, живопись, предметы быта, не особенно утруждая себя службой. Большую часть своей огромной уникальной коллекции он бескорыстно передал в экспозицию музея. Искусство и коллекционирование были главным его делом, а в советские годы стали его специальностью. Н.И.Тютчев на основе большого материала, накопленного поколениями нескольких семей, в той или иной мере связанных с Мураново, разработал основную экспозицию музея, рассказывающую о владельцах, гостях, родственниках и близких друзьях Муранова.

Большая гостиная стала прообразом красной гостиной петербургской квартиры Тютчевых. Зеленая гостиная вобрала часть знаменитого московского литературного салона Сушковых, сестры поэта Дарьи Ивановны. В кабинете Боратынского разместились фрагменты рабочего кабинета Ф.И.Тютчева. Экспозиция литературной - состоит из мебели Дарьи Федоровны Тютчевой, вывезенной из имения Варварино. Отдельную комнату занимает спальня Тютчева. В большой проходной комнате находится кабинет Ивана Сергеевича Аксакова: его рабочий стол, конторка, несколько книжных шкафов, стул, кушетка и пр. Полностью сохранена обстановка спальной комнаты Ольги Николаевны Тютчевой (Путяты), внучки Энгельгардта.

Николай Иванович до конца своих дней проживал в усадьбе. Как и его отец, похоронен в пределе домашней церкви на территории музея.

С 1949 по 1980 годы пост директора занимал правнук Тютчева, доктор филологических наук Кирилл Васильевич Пигарев.

В 1923 году в связи с 120-летием со дня рождения Ф.И.Тютчева его потомкам было предоставлено право пожизненного проживания во флигеле при музее. Потомкам Тютчевых-Пигаревых он принадлежит и поныне.

__________

1.Аксаков С.Т. Собр.соч.в 4-х тт. / Детские годы Багрова-внука. - т.1. М.1955. - С.359.

2.По воспоминаниям С.Т.Аксакова, его отец Тимофей Степанович, как только ему исполнилось шестнадцать лет, был отправлен родителем на военную службу. По протекции дяди М.М.Куроедова находился почти год бессменным ординарцем при Суворове до тех пор, пока тот оставался в Оренбургском крае вплоть до августа 1775 г. ( Кстати, в мае того же года великий полководец побывал в Уфе).

3.Данное свидетельство интересно нам вдвойне. И потому, что проясняет обстоятельства службы отца писателя. С другой стороны, характеризует самого Энгельгардта, как человека прямого, храброго, с чувством и мерой достоинства, а также как талантливого мемуариста.

4. 1.Энгельгардт Л.Н. Записки (серия «Россия в мемуарах»). - М.: Новое литературное обозрение, 1997.- С.136-137.

5.Там же. - С. 138.

6. Данный факт интересен с точки зрения детальной реконструкции культурно-исторического контекста уфимского периода Аксаковской семьи.

7. Там же. - С.141.

8.Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т.Аксакова. Семья и окружение. Краеведческие очерки. - Уфа. 1991. - С.235.

9.Долгополова С. В августе 1849 года. О приезде Н.В.Гоголя в Мураново.// Памятники Отечества: Мураново.- М. 2003.№ 58. - С.92.

10.Чагин Г.В.Родовое гнездо Тютчевых в русской культуре и литературе Х1Х века. - М. 1998. - С.209.

11.Пигарева Т. Хозяева и гости. Отрывки из воспоминаний.// Памятники Отечества. - С.140.

КУЗИНА Г.Н., науч. сотрудник

Мемориального дома-музея С.Т. Аксакова

КИЕВ И АКСАКОВЫ

Собираясь нынешним летом в Киев, конечно же, я помнила о тех связях, которые соединяли аксаковский род с этим городом. Хотелось своими глазами увидеть Успенский собор, узнать хотя бы что-то о месте захоронения Томашевских. Одна из дочерей С.Т. Аксакова - Мария - была замужем за Е.А.Томашевским, с которым проживала, как нам было известно, последние годы в Киеве. Здесь, у дочери, некоторое время пребывала старенькая, подкошенная чередой смертей близких ей людей вдова писателя Ольга Семеновна Аксакова.

Мать городов русских, колыбель нашей веры, культуры и государственности, Киев покоряет своей красотой. Чувства теплоты, несуетности, отрешенности от сиюминутных событий настоящей жизни

и еще массу других впечатлений трудно передать на бумаге. В воздухе этого города витают флюиды, которые притягивают к нему всех, кто хотя бы раз в нем побывал. За полторы тысячи лет своей истории он впитал в себя не только энергетику многих поколений жителей, но, прежде всего, мощную молитвенную силу, идущую от его монастырей и церквей.

И.С. Аксаков, посещавший Киев не один раз, в письме своей тогда еще невесте А.Ф.Тютчевой сообщает: «Всякий, знакомый с историей, испытывает особенное историческое чувство при виде Киева. На вас веет весною Руси, тою вешнею Русью, до-Татарскою, которая была хороша, как ясное утро... Это не единодержавное величие Москвы, царственное, могучее, воплотившее в себе идею единства и цельности Руси, - красота Москвы и красота Киева выражают собою два момента в русской истории. В Москве Русь является государством и государственный элемент преобладающим, а в ощущении государственной силы есть что-то давящее и гнетущее. В Киеве же вам дышится так легко, как дышится в молодости, весною, утром!» (1, с.165)

С Киева начинается не только наша государственность, но и род Аксаковых. Их прародитель варяг Шимон - племянник норвежского короля Гакона Слепого - был еще и племянником великого князя киевского Ярослава Мудрого через его жену Ингигерду (в крещении Анну). Приехав в Киев с трехтысячным войском на службу к великому князю, он принял крещение с именем Симеон.

С ним связано строительство знаменитого Успенского собора Лавры, которое сопровождалось чудесными знамениями. Как сообщает Киево-Печерский патерик, варяжскому князю Симеону будущий храм привиделся «на облацех», а от иконы с распятием Христа он услышал таинственный глас, который указал место строительства и все его размеры. Основание храма было заложено Великим киевским князем Святославом. Неожиданно для всех из Царьграда пришли строители. Они рассказали, что им также было видение будущего храма и что идти в Киев их благословили два неведомых им старца, заплатив за три года вперед, и Царица из Влахерн, которая дала им свою икону в знак вечного покровительства будущему храму. Как потом оказалось, старцами были основатели монастыря Антоний и Феодосий, а царицей - Небесная Владычица Пресвятая Богородица. Чудная икона изображала ее Успение. До сих пор это самая почитаемая икона Лавры, а Лавра называется Свято-Успенской Киево-Печерской.

Необходимо отметить, что Аксаковский род причастен к строительству еще одного, причем не менее известного, Успенского собора в Москве. Это был первый каменный собор Московского Кремля. Возводился он под руководством предка Аксаковых тысяцкого Протасия Федоровича. В соборе есть даже фреска с изображением великого московского князя, дающего тысяцкому наказ.

На территории Киевской лавры, которая занимает 28 га, находится много храмов, часовен, колоколен. Помимо пещерных захоронений святых угодников Божьих, среди которых наиболее известны мощи Нестора Летописца, Илии Муромца, Ефросинии Полоцкой, в Лавре есть и захоронения мирян.

Так, около церкви Рождества Богородицы на Дальних пещерах похоронены светские лица. Здесь покоится прах героев разных войн, почетных граждан Киева, жертвовавших Лавре.

Совершенно неожиданно для меня на этом небольшом кладбище была обнаружена могила, но не Марии Сергеевны Аксаковой, как можно было предположить, а самой младшей дочери писателя - Софии. Тогда я еще не совсем понимала насколько это интересный факт.

Вернувшись из поездки, просмотрела литературу и обнаружила, что в книге известных уфимских краеведов Г.Ф. и З.И. Гудковых «С.Т.Аксаков и его окружение» место захоронения Софии Сергеевны не указано, а дата смерти обозначена 2-м сентября со ссылкой на абрамцевскую картотеку. С годом ее рождения вообще наблюдается путаница, которая, очевидно, объясняется тем, что до сих пор о дочерях писателя известно гораздо меньше, чем о сыновьях. На ее могильной плите начертана следующая надпись:

Свет лица Божия

Тамо всели душу

Усопшей рабы

Твоея Софии

+

София Сергеевна Аксакова

скончалась 29августа 1885г.

родилась 9апреля 1835г.деже присещает

Можно догадываться, что София Сергеевна, проживая в Киеве, была в числе жертвователей и благотворителей Лавры, и это вполне соответствовало тому образу жизни и тем христианским заповедям, которых придерживалась семья Аксаковых.

В подтверждение этого говорит и запись в «Летописи сельца Абрамцево», сделанная следующим его владельцем С.И.Мамонтовым: «Так как дело пришлось иметь с высокочестными людьми, то весьма естественно, что разговор о покупке пошел очень просто и ясно. Софья Сергеевна объяснила мне, что желает продать Абрамцево и выручить определенный капитал для обеспечения своего приюта»?4, с.5?. Аксаковы содержали приют несколько лет, и София Сергеевна не оставила попечение над ним даже тогда, когда сама жила на очень скромные средства.

Таким образом, удалось узнать, что помимо сына писателя - Ивана Аксакова, - похороненного в Троице-Сергиевой лавре, еще и дочь его - София Сергеевна - упокоилась в Лавре, но Киево-Печерской. Эти факты следует рассматривать как признательность за их добрые дела и заслуги перед Отечеством и Русской церковью.

ЛИТЕРАТУРА

1. Государственный музей-заповедник «Абрамцево». Хроника Абрамцевского кружка. ч.1, вып.5.

2. Гудков Г.Ф. и Гудкова З.И. С.Т.Аксаков и его окружение. - Уфа: Башк. кн. изд.-во. -1991.

3. И.С.Аксаков в его письмах. - СПб. - Изд.-е Императорской публичной библиотеки. - 1896.

4. Кулешов А.С. Эти неизвестные Аксаковы. Русский родословец. - №1. - 2004.

НАЗАРОВ В.Л.,

краевед, г.Стерлитамак

УГОЛОК ОБЕТОВАННЫЙ.
ПО АКСАКОВСКИМ МЕСТАМ ОРЕНБУРЖЬЯ

Давно мечтал я попасть в "уголок обетованный", по выражению С.Т.Аксакова - в Бугуруслановский уезд (одноимённый район сегодняшней Оренбургской области), в село, известное по знаменитым на весь образованный мир книгам С.Т.Аксакова как Новое Багрово, оно же Знаменское, "Аксаково тож". Желание сбылось этим летом, на исходе Всесвятской недели, в пятницу 20 июня.

Интерес к селу возник по многим причинам.

Начать хотя бы с того, что оренбургское Аксаково нашей стерлитамакской деревне Пёстровке - родня. Родство с деревней Пёстровкой, которая с 1991 года зовётся Большое Аксаково, состоит не только в названии, фамилии владельцев-основателей, но и в истории возникновения, в родословных связях жителей и ещё много в чём ... Например, из архивных источников известно, что из «села Знаменского Богуруслановского уезда Оренбургской губернии в 1807 году в деревню Пёстровка Стерлитамакского уезда оной же губернии" были переведены крестьяне братья Павел Петров и Егор Петров с семьями. От последнего, Егора Петрова, между прочим, пёстровская фамилия Егоровых ведётся.

"Милое Багрово" и его окрестности были воспеты писателем неоднократно. Он обошел и объехал здесь все окрестности, бродил с ружьём по полям и лесам, сидел с удочкой на берегах пруда и реки. И можно только восхищаться свежестью его художественного видения: никаких унылых описаний, никаких мотивов пресыщенности, никаких повторов - чистые, ароматные, прозрачные и простые, как здешняя природа, книги, оставил он нам... Тут проходило его детство, сюда приезжал на гимназические каникулы, здесь после женитьбы основал своё семейное гнездо. И пусть на склоне лет поселился под Москвой в абрамцевской усадьбе, всё ж недаром именно оренбургское Аксаково называют его "Ясной Поляной".

С оренбургском Аксаково связана и знаменитая сказка «Аленький цветочек», рассказанная ключницей Пелагеей маленькому Серёже. До сих пор она остаётся одной из любимых у многих поколений детей и взрослых. Мои взрослые дочери, оторвавшись от домашних дел, сопровождали меня в путешествии и с волнением ждали встречи с этим местом ...

Путешествие на автомобиле по дороге от Стерлитамака до Аксакова заняло у нас почти шесть утомительных часов. Скрашивала его природа, в это время года особенно красивая, - сначала башкирская, потом оренбургская.

Красив в начале лета Стерлитамакский район! Нежно-зелёное, цветущее приволье сопровождало нас до самого Уршака. Между прочим, С.Т. Аксаков в своих произведениях дважды упоминает Стерлитамакский уезд. Несколько скромнее выглядит окружающий пейзаж на следующем участке пути до Кипчак-Аскарово, но и там внимание привлекают величественные шиханы - причудливые шишки на теле земли. Вскоре открывается взору живописная долина реки Дёмы - любимейшей реки писателя. Немало восторженных строк посвятил ей Аксаков...

После Раевки дорога идёт по долинам рек Курсак и Слак. Проезжая мимо железнодорожной станции «Аксаково» в Белебеевском районе, не могли не заглянуть в село Надеждино (по книгам известное как Парашино), побывать в Музее семьи Аксаковых рядом с восстановленной церковью Дмитрия Солунского, откуда с невысокого холма открывается живописный вид на деревенский пруд с родниками.

После села Тарказы Ермекеевского района асфальтированная дорога закончилась, и мы вполне «насладились» ощущениями путешественников XIX века. Вновь попадаешь на асфальтовую дорогу лишь на границе с Оренбуржьем.

Ещё на дальнем подступе к Оренбургскому Аксакову начинают попадаться населённые пункты, реки и речки, названия которых знакомы по аксаковским книгам: Мочегай (Насягай), Полибино, Нойкино...

Перед самым селом дорога спускается по Кудринской горе. Центральная улица села - Аксаковская. По красивому горбатому мостику через речку Бугурусланку мы попадаем к главному усадебному дому. Когда-то справа за ним в низине располагался большой сад-огород. Теперь здесь огороды жителей Аксакова - растут картошка, лук, капуста... Там же, на поляне, когда-то стояли кухня для господ и баня. Сегодня неподалёку от дома, в бывшем аксаковском саду, сохранились отдельные деревья липовой аллеи, которую, по преданию, закладывал ещё Степан Михайлович в 1787 году. Правее стоит старая с огромным дуплом у основания ветла. Под ней, бывало, сиживал с удочками маленький мальчик Серёжа Аксаков вместе с любимым дядькой Евсеичем.

Нам сразу бросилось в глаза, что местоположение оренбургского Аксакова мало чем отличается от стерлитамакского Большого Аксакова: оно расположено в 35-ти километрах к северу от города Бугуруслана, в стороне от больших дорог, между живописными холмами, также под горой, в низине и близко к воде (только Кудринская гора круче и повыше нашего Шихана будет). Помещичий дом расположен на невысоком и ровном месте, окружённом уремой - густым пойменным лесом. Так и у нас, в Пёстровке, когда-то стоял дом, построенный Тимофеем Степановичем Аксаковым, отцом писателя. Похоже, что место для своего дома в Пёстровке сын выбирал по образу и подобию отцовского дома. И барский огород с капустой и картофелем располагался также рядом - за речкой, в лощине. И родники совсем неподалёку - вдоль речки Конлы-елга. "Отец мой очень любил всякие воды, особенно ключевые..." - неспроста писал С.Т. Аксаков.

Оренбуржцы бережно хранят память о С.Т. Аксакове. Сохранён пруд, изобилующий водоплавающей птицей. В этом году, по рассказам сотрудников музея, на нём гнездилось 22 красавца-лебедя. Нам посчастливилось издалека увидеть двух из них. Большие, словно два белых облака, плыли они по водной глади. Сегодня пруд, расположенный недалеко от Челяевской горы, имеет несколько иные границы, но остаётся таким же знакомым и родным: с густыми зарослями кустарника, зелёного камыша и лопухов. Как и 200 лет назад, на пруду отовсюду слышен птичий свист, писк, чириканье. Недаром эти места так привлекают художников, чьи работы украшают экспозицию музея.

Основное здание Музея-заповедника русского писателя С.Т.Аксакова отстроено заново на сохранившемся фундаменте старого дома. Все его размеры и планировка воссозданы по документальным источникам. Перед домом хорошо сохранившаяся аллея акаций, где в бытность аксаковской семьи находилась беседка, увитая дикой виноградной лозой. Акации, берёзы и другая растительность делают дом со стороны улицы невидимым. Среди зелени белеет памятник С.Т. Аксакову.

Напротив дома в 1822 году была построена церковь, названная в честь иконы Знамения Божией Матери - Знаменской. После революции ее разрушили, а на фундаменте построили сельский клуб. Сегодня небольшой отрезок земли (за теперь уже бывшим клубом) огорожен: здесь, на месте прежнего церковного погоста покоится прах отца, матери и брата Аркадия, чьи надгробные плиты сохранились до наших дней. На красном гранитном камне, самом большом из надгробий, различима надпись: "Тимофей Степанович Аксаков, февраля 21 дня 1759 - декабрь 26 дня 1837". Мы склонили головы: здесь захоронен основатель нашей деревни Пёстровки, её первый барин...

Безликое здание сельского клуба, - как нам рассказали, - запланировано к сносу. На месте Знаменской церкви воздвигнут часовню. По плану развития мемориального комплекса предусмотрено благоустроить пруд, открыть конные прогулки к Барскому роднику, расположенному в живописном лесу в четырёх километрах от села. И мы не отказали себе в удовольствии испить вкуснейшей родниковой воды, которую в прежние времена возили для хозяев аксаковские мужики.

На месте, где когда-то стояла изба для проживания дворовых слуг (людская), сегодня устроена современная гостиница на 14 мест для гостей музея-усадьбы.

Проходя по анфиладе аксаковского дома, нельзя не удивиться хозяйственной сметке Степана Михайловича Аксакова, дедушки Багрова-внука. Дом спланирован по-умному. Старшие члены семьи, просыпающиеся раньше всех, проживали в комнатах с окнами на восток, в сторону хозяйственного двора и на улицу, чтобы видеть проезжавших и подъезжавших к дому. Ближе всех к входной двери расположена комната самого хозяина. Два окна большой гостиной смотрят на юг, четыре - на западную сторону, в сад. Здесь красиво, торжественно, радостно. Детская комната, с окном в сад, самая тёплая в доме. Из комнат правой части дома хорошо просматривается барский огород за речкой. Одним словом, всё под присмотром и под рукой. Рационально и красиво.

Нас порадовала экспозиция музея - подлинные аксаковские вещи, уникальные экспонаты XVIII-XIX веков. После революции усадьба была разграблена. Часть вещей, книг и документов была вывезена в Самару в Самарский музей. Некоторые вещи - мраморный инкрустированный столик и каминные часы из белого мрамора - оказались в Бугурусланском краеведческом музее. Некоторые вещи из аксаковского имения хранились у жителей окрестных деревень. Дух захватывает, когда слушаешь рассказ хранительницы фондов об истории каждого экспоната. Каменные аксаковские часы - ходят! Один раз в году 1 октября, в день рождения Сергея Тимофеевича, их заводят, и они идут несколько дней...

Сколько счастливых переживаний выпало нам в этот день...

Настолько здесь все наполнено духом ушедшего времени, что кажется - вот только сейчас пробежал по саду маленький Серёжа к старым ветлам на берегу Бугурусланки, где его поджидает верный дядька Евсеич с удочками; а из окна приглядывает за ним беспокойная любящая «маменька» Мария Николаевна... А на другой стороне дома на крылечке восседает в своём любимом кресле дедушка Степан Михайлович. Опершись на калиновый батожок, окидывает строгим хозяйским взглядом двор.

P.S.

Когда днем мы подъехали к музею-заповеднику, то увидели на небольшой пощади перед ним машины свадебного кортежа. "Логично,- подумали мы, - молодожёны возлагают цветы к мемориалу великого семьянина". Но, к своему удивлению, мы узнали, что в аксаковском доме (в специально выделенной для этой цели комнате) два дня в неделю, по пятницам и субботам, происходит процедура регистрация брака... По старинному, как нам объяснили, обычаю, - с выкупом, обрядовыми песнями, с участием фольклорной группы. "От желающих отбоя нет, приезжают из Бугуруслана, из Северного, из Самары; до 20 сентября уже всё расписано", - сказала нам потом хранительница фондов и, как мы поняли, главный инициатор и организатор музейных мероприятий Марина Владимировна Козлова.

Под воздействием новых впечатлений мы подумали: как это замечательно, что современные молодые люди стремятся сделать первые шаги своей семейной жизни в этом историческом и святом для истинного семьянина месте, в родовом гнезде Аксаковых! Их можно понять, одобрить, и ... позавидовать. Понятно и желание музейных работников, живущих на скудном государственном бюджете, поправить материальное положение. Однако позже закралось сомнение... Место, действительно, святое, и отношение к нему должно быть благоговейное. Уместны ли здесь неизбежные шум, скопление свадебных гостей, распитие шампанского?.. И не мешает ли это проводить музейщикам основную работу музея - исследовательскую, просветительскую. Впрочем, не мне судить...

ПЕТРОВА Т.Е.,

ст.науч. сотрудник

Мемориального дома-музея С.Т.Аксакова

ПИСАТЕЛЬНИЦА ИЗ РОДА АКСАКОВЫХ

Ирина Владимировна Аристова родилась в Самаре 6 марта 1909 года. Её отец - Владимир Николаевич Аристов - внук Софьи Тимофеевны Аксаковой, родной сестры Сергея Тимофеевича Аксакова.

К ним в Самару часто приезжала Ольга Григорьевна, внучка писателя, но Ирина Владимировна была так мала, что не могла запомнить её лично, помнит только, что отец называл Ольгу Григорьевной кузиной.

Мать Ирины Владимировны - Александра Сергеевна Аристова в девичестве Щеглова преподавала музыку в гимназии. Её родители были родом из

Санкт-Петербурга, в Самару приехали в 1889 году. Сюда после окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета был назначен дед Ирины Владимировны - Сергей Карпович Щеглов. Его жена - Анна Васильевна - только что закончила Санкт-Петербургскую консерваторию с большой серебряной медалью. В семье Щегловых кроме матери Ирины Владимировны Александры были еще дочь Вера и сын Борис.

Другая бабушка Ирины Владимировны со стороны отца Екатерина Михайловна Глумилина была одной из трёх дочерей Софьи Тимофеевны Аксаковой. Вторая её дочь Надежда Михайловна вышла замуж за известного химика Бутлерова. В приданое Екатерине Михайловне досталась часть аксаковских земель в Уфимской губернии вдоль реки Белой, которые после её замужества, были объединены с землями её мужа Николая Аристова, из рода крупных землевладельцев Уфимской губернии. Он же и стал хозяином всех земель.

детства Ирина Владимировна была окружена любовью. Как это было принято в дворянских семьях, вместе жили, порой, по три - четыре поколения, и не только прямых родственников. Молодая семья Аристовых (а с ними вместе жили старшие и младшие Щегловы) снимала в Самаре сначала большой дом Позерна на ул. Вознесенской, а с 1907 года 2-ой этаж дома Калюлиных по улице Заводской. Из Санкт-Петербурга Анна Васильевна Щеглова перевезла почти всю обстановку: книги, картины, рояль. В доме постоянно звучала музыка, ведь бабушка преподавал музыку по классу фортепиано не только в музыкальных классах, но и давала уроки музыки детям самарских дворян, чиновников, купцов. В музыкальной жизни Самары начала XX века она играла заметную роль: выступала с сольными концертами, аккомпанировала заезжим знаменитостям.

На лето семьи Аристовых-Щегловых выезжали из Самары в Уфимскую губернию на хутор Абий-Булак недалеко от Раевки. С этим хутором связаны самые светлые детские воспоминания Ирины Владимировны. Сохранились дореволюционные любительские снимки, запечатлевшие безмятежную усадебную жизнь: чаепития на лужке, на террасе усадебного дома, детские игры, прогулки на лошади, за грибами.

Среди вещей Ирины Владимировны в фондах Дома-музея С.Т.Аксакова есть копии двух номеров рукописного журнала, который издавали Слава и Ирина Аристовы. В нём сочиненные ими детские рассказы, стихотворения, шарады, ребусы, переводы с французского и почти на каждой странице рисунки. Назывался он «Ясное лето. Абий-Булакский двухнедельный журнал». Трогательные детские истории Ирины («Верный друг» о любимом пони, «День рождения сестры» или переводной рассказ «Забытая кукла») перемежаются вполне «мужскими» историями брата («Страшная башня», драматическим стихотворением «Три матроса», переводной историей «Фридрих II и его паж»). Думается, что сочинительство для этих детей было привычным и любимым занятием (Старший брат даже в эвакуации не переставал вести дневник).

Интересно, что среди вещей Ирины Владимировны есть еще один оригинал рукописного журнал «Маяк». Он издавался в коммерческом училище, где учился брат. Культура домашних, школьных рукописных журналов, к сожалению, утрачена сегодня. А как много давали они детям возможностей реализовать творческие желания, первые литературные и художественные опыты.

Отец Ирины Владимировны - Владимир Николаевич Аристов - закончил юридический факультет Казанского университета и был членом Самарского окружного суда. После революции семья Аристовых вместе с семьями других служащих окружного суда (с документами, судебными делами) вынуждена была эвакуироваться. Путь в Сибирь шел через города Уфа, Челябинск, Тюмень, Омск. Во всех городах устраивались на жилье, а где-то дети даже начинали ходить в школы. Через год, ранней осенью 1919, семья Аристовых добралась до Петропавловска. Здесь заболела брюшным тифом младшая сестрёнка Катерина, Котя, как её звали в семье. Приближение красных заставило двигаться дальше. Владимир Николаевич Аристов мог бы подать заявление об уходе из суда и, переодевшись в штатское, где-то укрыться с семьёй. Но только что, бросив суд, скрылся его председатель, и Аристов не мог оставить своих сослуживцев и весь архив на произвол судьбы. Было принято решение двигаться дальше вглубь Сибири.

В пути умирает сестренка, её хоронят на станции недалеко от Омска, в спешке, так как эшелон не мог останавливаться надолго. Спасая судебный архив, следуя долгу чести, отец оставляет семью на небольшой станции под Новосибирском, а сам с остальными судейцами идет пешком в Томск. Больше Ирина своего отца не видела. На станции они не сразу нашли дом, куда бы их пустили жить. И вот им отделили совсем крохотный угол прямо у входной двери, где с трудом могли поместиться двое детей и двое взрослых (эти тяжелые испытания разделила с семьёй Аристовых их девушка Лина). Через поселок не раз проходили солдаты: то «белые», то «красные». Как-то в дом постучал больной солдат и умолял не прогонять его на мороз. Мать Ирины ухаживала за ним, как могла. Солдат поправился, а сама она заразилась тифом, к которому добавилось воспаление лёгких. В начале января 1920 года она умерла. Ирина этого не помнила, так как сама лежала без сознания, сраженная сыпняком. А когда она поправилась, то у брата начались осложнения туберкулёзного характера после перенесённого тифа. Лишь через год, летом 1921 года, Лина смогла привезти двух обессилевших детей в Самару к тёте Вере и бабушке Анне Васильевне. А сама вернулась обратно в Сибирь, где у неё остался жених. Но в Самаре Ирину ждала новая утрата. Через неделю после возвращения от инфаркта умирает старший брат, не дожив всего двух месяцев до 13 лет.

Обо всём этом Ирина Владимировна сможет рассказать лишь спустя 80 лет. В 2000 году в самарских «Краеведческих записках» был опубликован очерк И.Аристовой «Воспоминания времён гражданской войны...». Начинается он словами: «Моё детство окончилось рано, пожалуй, осенью 1918 года...». Сдержанная трагичность этой фразы сразу захватывает внимание, и не замечаешь, как прочитываешь до конца драматическую историю девочки, потерявшей по дороге в Сибирь в грозные революционные годы одного за другим всех близких.

Ирина Владимировна прожила долгую (она умерла в 89 лет) и нелегкую жизнь. По возвращении из Сибири ей было только 12 лет. В Самаре она окончила Самарскую советскую опытную школу № 5 II-й ступени, как их тогда называли. В этих школах существовал «бригадный метод» обучения и ответа. По сохранившимся учебным тетрадям той поры (по русскому языку, анатомии, в экскурсионном альбоме, тетради для диктовок) можно проследить, как серьёзно и ответственно относилась к учёбе Ирина. По окончании школы она получает специальность статиста третьего разряда, а так хотелось стать писательницей. Лишь творчество придавало сил, помогало выживать.

В 1928 году она поступает на словесное отделение Высших государственных курсов искусствоведения при Государственном институте истории искусств в Ленинграде. Этот город ей особенно дорог - ведь в нём учились и дедушка, и бабушка, та самая, которая окончила там консерваторию и с которой она жила с тех пор, как вернулась из Сибири. По сохранившимся в архиве Ирины Владимировны документам можно судить, какой насыщенной была её повседневная жизнь: она нанимается на сезонные работы, чтобы найти деньги платить за квартиру, и при этом успевает посещать театры, концерты, судя по сохранившимся программкам тех лет. Но больше всего её увлекала учёба, и потому большим ударом для неё стало известие о том, что курсы расформировывают. Это случилось в 1930 году.

Ирина Владимировна возвращается в Самару, работает в отделе статистики при управлении Самаро-Златоустовской железной дороги. Сухая работа статиста ей все-таки не по душе и она уходит в библиотеку строительного техникума, чтобы быть ближе к книгам, литературе, сама пробует писать небольшие рассказы.

Осенью 1937 в 28 лет она поступает на заочное отделение Литературного института Союза писателей им. Горького. В переданном в музей архиве Ирины Владимировны сохранилась курсовая работа по древнерусской литературе, получившая очень высокий отзыв преподавателя как вполне самостоятельная исследовательская работа. Завершить учебу ей помешала война. В конспектах по истории литературы последняя лекция датирована 11 июлем 1941 года, а последний экзамен (о чем свидетельствует запись в зачетной книжке) - история материализма - был сдан Ириной на «отлично» 16 июля 1941 года. Известие о войне застало Ирину в Москве. Среди документов тех лет в её архиве есть зелёный телеграммный бланк, завернутый в виде конверта. Очевидно, волнуясь, что война вновь разлучит её с близкими, она шлет домой телеграмму, и получает ответ: «Здоровы, ждём». Ирина Владимировна возвращается в Самару, где до окончания войны продолжает работать в библиотеке строительного техникума.

Жизнь среди книг, небольшие заказы от Союза писателей в виде подготовки литературных монтажей по произведениям советских писателей давали моральные силы в эти трудные годы. В 1945 году по настоянию врачей из-за развивающегося туберкулёза Ирина Владимировна вынуждена была уйти на другую работу. Но ни общение с детьми, ни литературное творчество она не оставила. Некоторое время работала инспектором Дома народного творчества, а затем преподавателем русского языка и литературы в том же техникуме.

Есть у Ирины Владимировны рассказ «Тётя Даша». В небольшом городке ждут прихода немцев. В спешке эвакуируется горисполком, а хлопотливая тётя Даша, пожилая техничка из библиотеки, превозмогая себя, переносит связанные пачками книги в подвал городской библиотеки и просит машину, чтобы вывезти и спасти их от немцев.

С 1950 года Ирина Владимировна работает научным сотрудником в Музее им. Горького. Сюда привела её большая любовь к творчеству этого писателя. А с 1955 Аристова целиком посвящает себя литературному творчеству: она устраивается внештатным корреспондентом газеты «Волжский комсомолец», подрабатывая чтением лекций для детей в обществе «Знание».

Всю свою жизнь Ирина Владимировна трудилась среди детей и для детей. Она по праву считается детской писательницей, так как и героями, и адресатами её книг являются дети, подростки, студенты.

Литературное творчество И.В. Аристовой невелико. Отдельными книжками выходили в Куйбышевском книжном издательстве её повести «Трудный вопрос» (1957 г.) и «Старшая сестра» (1964 г.). А многочисленные рассказы, пьесы, статьи и очерки разбросаны по периодическим изданиям.

Тема труда, долга и высокой ответственности за близких, свой труд, свою страну становится главной в повестях Аристовой. В преодолении тяжелых жизненных ситуаций закаляются характеры ее героев.

«Трудный вопрос» решают для себя вчерашние школьники, а нынешние выпускники Сергей и Наташа: с чего начать свою трудовую биографию. Сразу пойти учиться и жить, наслаждаясь радостью открытия мира. Или пойти на металлургический завод и там, в мартеновских цехах познать мир труда и долга. Для Наташи, поначалу, выбор Сергея не понятен, но, пройдя через житейские испытания, помогая выжить больному отцу, она учится ценить дружбу и быть ответственной за свои дела и поступки.

Другая повесть Аристовой «Старшая сестра» о стойкости духа, самоотверженности и душевной красоте простых людей, ничем не примечательных заводчан. Главная героиня Катя воспитывает одна двух сестрёнок и брата. Несколько лет как умерла их мать, а отец живет на Севере, куда уехал на заработки. Это нехитрая история о том, как приходится ей одной стать опорой для своих сестёр и брата в жизни, как теряется вера в помощь отца, создавшего новую семью, о трудностях переходного возраста детей. За всем этим рассказом так и видится автор - Ирина Аристова, которой также пришлось рано повзрослеть, также пережить горе утрат, но не пасть духом, а найти спасение в творческом созидательном труде. Вот и её героиня Катя верит в людей, в добро, жизнь не сломала её, а сделала самоотверженной и мудрой.

Несколько лет собирала Ирина Владимировна документы о пионерах - героях Великой Отечественной войны для своей книги. В архиве сохранились черновые наброски, биографические материалы, зарисовки характеров, описания военных эпизодов. Её как писателя всегда привлекала героическая тематика. Один из очерков так и называется «Подвиг», и посвящен он памяти Раисы Куликовой, погибшей при исполнении служебного долга во время тушения пожара на нефтебазе.

Творчество И.Аристовой не осталось незамеченным. Помимо доброжелательных отзывов литературных критиков, оно имело отклик (а это, пожалуй, главное) у тех, к кому непосредственно было обращено. Сразу после выход повести «Трудный вопрос» Ирина Владимировна получала много писем с разных уголков страны, даже из Китая, где её благодарили за книгу, делились с ней сокровенным, просили совета. В архиве Аристовой сохранилось и немало трогательных детских открыток-поздравлений, написанных крупным ученическим почерком по разлинованным карандашом строчкам.

Много лет с ней дружили школьники-краеведы из села Приволжье Самарской области. Зная, что она внучатая племянница С.Т.Аксакова, они навещали её, записывали воспоминания, даже несколько раз приезжали в Башкирию искать остатки усадьбы Абий-Булак под Раевкой. Вдохновителем и руководителем этих поездок была преподаватель литературы, организатор сельского краеведческого кружка, подвижник своего дела и давний друг Мемориального дома-музея С.Т.Аксакова в Уфе Фонина Валентина Михайловна (за многолетнюю и преданную любовь к творчеству С.Т.Аксакова ученики ласково называли ее «Аленький цветочек»). Именно она познакомила сотрудников музея с Л.Б.Щегловой, двоюродной сестрой Аристовой, и содействовала передаче архива Ирины Владимировны в аксаковский музей.

К сожалению, не удалось познакомиться с Ириной Владимировной при жизни. И теперь, восстанавливая её биографию по крупицам, хочется воздать должное этой скромной, но душевно богатой и светлой женщине - внучатой племяннице Сергея Тимофеевича Аксакова.

ЧЕРНИКОВА Л.П.,

к. ист. наук., доцент БашГУ

С.С. АКСАКОВ В ШАНХАЕ

1990-е годы открыли для большинства россиян полузапретную прежде тему русской эмиграции в послереволюционное, затем послевоенное время (1918-1940-е). Стали открываться подробности неизвестной до этого заграничной жизни наших соотечественников.... Не все они оказались врагами СССР и России (как об этом привычно вещала нам официальная пропаганда), многие из эмигрантов были достойными порядочными людьми и просто патриотами, пронесшими память о предках и родной земле сквозь все несправедливости своего короткого земного существования. Одним из таких людей стал наш соотечественник Сергей Сергеевич Аксаков, правнук С.Т. Аксакова. Несмотря на принадлежность к роду славянофильской семьи Аксаковых, элемент подозрительности и недоверия к нему сохранялся в связи с длительным пребыванием в Китае (сначала в Харбине, затем в Шанхае). Так, С. С. Аксакову по возвращении на Родину было запрещено проживание в Москве и Ленинграде (местом жительства для него был сначала небольшой городок в Сибири, а затем Минск).

Широкой советской аудитории его имя стало известно в 1962г. после публикации в альманахе «Волга» материала о поиске потомков С. Т. Аксакова.1 В 1991г. книга уфимских краеведов Гудковых «С. Т. Аксаков - семья и окружение» также рассказала об С.С.Аксакове и его семье.2 В 1999г. в книге исследователя русской эмиграции Г.В. Мелихова «Китайские гастроли. Неизвестные страницы жизни Ф.И.Шаляпина и А. Н. Вертинского» была воспроизведена статья С.С.Аксакова-музыковеда о творчестве Федора Шаляпина. В этой статье 1936г., опубликованной в эмигрантских газетах «Шанхайская Заря», «Слово» и «Заря», с большим талантом и музыкальным чутьем был проанализирован творческий путь и особенности музыкальных исканий Ф.И.Шаляпина. Сам Шаляпин был благодарен рецензенту за глубокое понимание и проникновенную передачу его театрально-вокальных реформаций.3

С.С. Аксаков родился в 1890г. в Самаре, в семье внука С.Т.Аксакова Сергея Григорьевича Аксакова. Родные и окружение, поощряя увлеченность мальчика музицированием, определили его сначала в Поливановскую гимназию в Москве, затем он поступил Московскую консерваторию. Из-за консервативной обстановки в стране после событий 1905-1907гг. С.С.Аксаков продолжил свое музыкальное образование в частных студиях консерваторских преподавателей и профессоров А.Т.Гречанинова (ученика Н.А.Римского-Корсакова) и К.Н.Игумнова (ученика П.А.Пабста).4 В связи с поступлением в Императорский Александровский лицей С.Аксаков переехал в Петербург. Обучаясь на юриста, он не бросил занятий музыкой. Параллельно в течение нескольких лет брал частные уроки у композитора С.М.Ляпунова (ученика Танеева и Пабста), продолжателя традиций «Могучей кучки». В 24 года молодой С.С.Аксаков окончил Царскосельский лицей (1914г.) и поступил на службу в Государственную канцелярию. Правда, служебная стезя не привлекала молодого композитора, он тяготился ею. В начале 1914г. Аксаков окончательно определяется с выбором: посвятить себя полностью музыке и ее служению. Первую половину года молодой композитор самостоятельно концертировал в Москве, Минске, Киеве и других российских городах. Музыкальные произведения молодого композитора стали публиковать в Петербурге и Киеве, главным образом, в издательстве Идзиковского.5

Начало мировой войны надолго оторвало его от музыки. С.С.Аксаков был призван на военную службу, на фронте получил ранение. В 1916-1918 гг. был уполномоченным Общества Красного Креста, имел чин офицера. С 1923г. начинается китайский, весьма продолжительный, период его жизни - сначала в Харбине, на КВЖД, а позднее в Шанхае. В Китай Аксаков прибыл с остатками беженцев из Владивостока с женой и дочерью. Положение русских эмигрантов в Шанхае и Харбине первое время было гораздо тяжелее, чем положение их собратьев в Европе. Отсутствие жилья, работы, средств к существованию - вот те главные проблемы, которые приходилось решать совершенно не приспособленным к этому русским людям.6 Материальные трудности в Харбине заставляют С.Аксакова вновь возвратиться к музыкальным занятиям. Он совмещает службу чиновника КВЖД и преподавание в городской высшей музыкальной школе им. А.К.Глазунова. Там он ведет историю музыки, возвращается к занятиям композиторским творчеством.7

В 20-е годы ХХ века Харбин называли столицей Русского Китая. По разным оценкам там проживало от 100 до 250 тысяч человек русских.8 Однако после окончания гражданской войны в России (1922г.) и передачи КВЖД под совместное советско-китайское управление (1924г.) в Харбине установилась напряженная обстановка. Бывшие царские служащие были уволены или находились под прямой угрозой увольнения. Многие русские эмигранты мечтали переселиться в более богатый и обеспеченный Шанхай. Ухудшение экономического положения в Харбине, политическая нестабильность, невозможность найти применение своим талантам и знаниям, заставили С.С.Аксакова вместе с целой плеядой способных музыкантов решиться на переезд в Шанхай.

Хотя Шанхай был весьма далек от культуры и искусства, ибо он всегда был торговым, коммерческим и банковским центром, - на пути русских музыкантов он оказался тем местом, где работников творческого цеха принимали с распростертыми объятиями. Не сразу, довольно продолжительное время испытывая музыкантов «на прочность», шанхайский бомонд все же принял их, предоставив приличные заработки, возможность творческого роста, успех и славу. Если поначалу, в середине 1920-х годов, русских музыкантов было еще немного, то в 1935 г. русские музыканты имели уже 60 % мест в муниципальном оркестре и занимали лучшие исполнительские места. Иностранная аудитория 1920-х годов увлеклась русским хоровым пением.... Впоследствии русские певцы и музыканты сформировали Литературно-Артистическое Общество (ЛАО), поставившее целью популяризировать русское искусство. Постепенно в Шанхае появились музыкальные студии и классы, зазывавшие китайскую и иностранную публику учиться играть на рояле, скрипке, виолончели и пению...9

Переселившиеся в Шанхай оперные дирижеры, певцы, пианисты совместными усилиями стремились основать музыкальные школы, студии, частные классы и даже.... консерваторию! Открывшаяся к 1928г. Китайская Национальная Консерватория пригласила в состав профессуры Захарова, Томскую, Аксакова, Славянову и других русских преподавателей. Тогда же была принята и утверждена программа русских консерваторий... Шанхай становится музыкальным центром для всего Китая, куда съезжались молодые китайские таланты учиться у русских музыкантов искусству. Отметим, что из этого сырого материала, которому по природе своей была чужда европейская музыка, русская профессура сотворила чудо: китайская молодежь легко справлялась с Листом, Шопеном, скрипичными и виолончельными концертами, оперными ариями... «Да, - писал публицист, - это поистине великая заслуга русских перед Китаем и она впишется в историю».10

Переезд в Шанхай предоставил С.С.Аксакову возможность широко проявить свои таланты: он становится профессором Шанхайской консерватории, ведет теоретические предметы и историю музыки, самостоятельно выступает с концертами как пианист, становится инициатором и создает Шанхайское просветительское общество, где выступает в качестве лектора и музыканта, пропагандируя шедевры мировой музыки. В эмигрантских газетах «Шанхайская Заря» и «Слово» он начинает вести специальные разделы, посвященные музыке и музыкальным коллективам Шанхая, освещает гастрольные новинки. Еженедельно печатаются его рецензии и заметки.

В качестве лектора он выступает в разных организациях и обществах: в знаменитом шанхайском содружестве «Понедельник», в Арт-Клубе, на артистических капустниках и др. «Талантливый композитор и пианист, С.С.Аксаков не менее интересен и содержателен как лектор, - писали шанхайские газеты. - Доклад С.С.Аксакова на заседании 3-го марта был посвящен истории возникновения и падения школы импрессионистов в музыке. После окончания выступления произошел обмен мнениями. Слушатели высказывали оригинальные замечания, на которые с примерами и с музыкальными иллюстрациями на фортепиано отвечал остроумный лектор...».11 Аксаков открывает свою частную музыкальную студию, где преподает уроки рояля, теорию и историю музыки, дает уроки свободной композиции.12

Наиболее выразительны отзывы благодарных зрителей: «...Позвольте нам, группе русских слушателей-посетителей камерных концертов Арт-Клуба, - писали зрители, - через посредство Вашей газеты выразить искреннюю благодарность этой организации за редкое музыкальное и эстетическое наслаждение, которое нам доставили эти концерты. Тщательный выбор программы, вдумчивое отношение к делу, участие таких высокоодаренных и тонких артистов, как гг.Захаров, Аксаков, Шевцов, Крылова, Бурская и других не могло не вызвать горячего отклика слушателей. Особенно же нам, русским, хочется отметить исключительно талантливое и проникновенное исполнение г.С.Аксаковым «Града Китежа», которое оставило незабываемое впечатление...».13

В августе 1929г. в Шанхай пришло известие, что С.С.Аксаков получил предложение от одной из крупнейших американских издательских фирм «Сэм Фокс Паблишинг Компани» на издание его музыкальных произведений. «Г.Аксаков, - писали газеты, - намерен в первую очередь отправить в Америку свои фортепьянные и струнные произведения, т.к. печатание вокальных вещей осложняется необходимостью художественного перевода, особенно в отношении текстов новейших поэтов - Ахматовой, Ремизова, Блока и др.».14

Другой рецензент добавлял: «Интерес вызывает выступление С.С.Аксакова как композитора. С.С.Аксаков является автором многочисленных камерных, вокальных, фортепьянных и инструментальных произведений. Как пианист С.С.Аксаков уже хорошо известен Шанхаю, но как композитор он выступает впервые. Хорошо, что музыкальные вечера... знакомят Шанхай с русским музыкальным творчеством наших дней».15 «Некоторые его романсы просто очень красивы и должны войти в репертуар концертов наряду с лучшими произведениями наших композиторов. С.С.Аксаков в музыке не новатор, но в его работах нет ничего банального, рутинного. Он чистейший лирик и в этом отношении многое обещает в будущем».16 В другой рецензии на творчество Аксакова писалось: «...В области романса С.С.Аксаков обращает на себя внимание любителей и знатоков музыки. У него мелодия очень выразительно подчеркивает особенности стиха, сливается с вязью слов, прекрасно их иллюстрирует. Более того, исполняемая даже без слов мелодия романса имеет самостоятельное значение...».17 Не обошла своим вниманием творчество Аксакова и иностранная пресса. «Норд Чайна Дэйли Ньюз» отмечала, что творчество С.С.Аксакова вызывает к себе в Шанхае среди любителей и знатоков музыки повышенный интерес».18

В конце 1920-х годов Аксаков выступает с инициативой создания просветительского общества для русских эмигрантов. Трое русских музыкантов-энтузиастов: С.С.Аксаков, З.Ф.Прибыткова и проф.Б.С.Захаров осуществили «идею образования Русского музыкально-просветительского общества».19 Общество имело целью объединить разрозненные музыкальные силы, создать аудиторию из русской молодежи, для которой устраивались бы лекции-концерты русской музыки. Ведь многие молодые люди из эмигрантской среды никогда не слышали и не знали не только русской классической музыки, но и не имели представления о Глинке, о Чайковском, Римском-Корсакове и др. Общество планировало создание русского симфонического оркестра и русской оперной труппы, открытие в будущем Русской консерватории. Однако энтузиазм создателей Общества был приостановлен нехваткой средств и малой активностью музыкальной публики. Неопытность и непрактичность в бизнесе оказались той причиной, из-за которой Общество перестало существовать.20 Дело в том, что энтузиасты, первый из них - С.С.Аксаков, задумали поставить в Шанхае два грандиозных мероприятия - оперу «Борис Годунов» и концерт-лекцию. Для быстрого продвижения этих проектов музыканты взяли крупную ссуду в банке. Хотя оба проекта были успешными, постановки оказались финансово убыточными, и Правление общества вынуждено было платить из своего кармана. Это привело к краху Музыкально-просветительского общества в Шанхае.

В начале 1930-х годов Общество вновь было возрождено, а прежние ошибки послужили уроком. «Проф.Захаров сорганизовал группу для камерных концертов, имевших исключительный успех: весь музыкальный разноплеменный Шанхай ждал их как праздника. Эти концерты всегда были стильны, красивы и интересны».21 Одним из самых активных энтузиастов концертов был С.С.Аксаков. По признанию мэтра российского джаза О.Л.Лундстрема, организовавшего в Харбине джаз-банд и начавшего в 1935г. «покорение» Шанхая, он со своими друзьями-музыкантами посетил почти все камерные концерты музыкально-просветительского общества. Эти лекции-концерты восполнили недостаток музыкального кругозора молодежи.22

«Русская музыка в Шанхае, - писал в 1935г. В.Д.Жиганов, - занимает сейчас доминирующее положение. Почти ни один концерт не обходится без русских композиторов, а иные посвящены исключительно русской музыке. Русская широковещательная радиостанция ежедневно передает вечерами программу русской музыки. Словом, шаг за шагом русские завоевали и пленили своим искусством весь интернациональный Шанхай, чем еще сильнее укрепили славу Великой России».23

Совершавший мировое турне великий шахматист Алехин прибыл в Шанхай в 1935г. В газетах писали о приятельских отношениях двух знаменитостей (Аксаков и Алехин в свое время учились в Поливановской гимназии в Москве). Литературно-художественное объединение шанхайцев «Понедельник» провело в честь русского гроссмейстера шахматно-развлекательный юмористический вечер. В декабре 1935г. Шанхай посетил знаменитый французский беллетрист Морис Декобра, с которым также тесно общался С.С. Аксаков как активист и организатор литературного вечера.

В декабре 1935г. Русское просветительское общество способствовало открытию в Шанхае Первой русской музыкальной школы, в правление которой вошли С.С.Аксаков, Б.М.Лазарев, Л.Я.Зандер-Житова и другие... Предполагалось также организовать специальный классы по теории композиции и оперный, лекции по истории музыки должен был читать С.С.Аксаков...».24

Сергей Сергеевич был новатором в музыке, не чурался даже рискованных экспериментов. В феврале 1930г. на вернисаже известного русского эмигрантского художника М.А.Кичигина, С.С.Аксаков впервые предложил «иллюстрировать» музыкой разнообразные живописные полотна. Выставка открывалась своеобразным концертом, для чего в зале была устроена эстрада. Концерт носил камерный характер, группой музыкантов-энтузиастов руководил С.С.Аксаков. Он выступил с рядом своих собственных вещей, подобранных специально для вернисажа. Выставка имела громадный успех, в немалой степени благодаря участию талантливых музыкантов.25

В ноябре 1935г. в Шанхае произошло объединение двух творческих организаций - «Восток» и «Шанхайская Чураевка», что привело к созданию нового литературно-музыкально-художественного и научного объединения «Шатер». Председателем его был избран С.С.Аксаков. Новое объединение музыкантов, поэтов и художников выпускало сборник «Врата», пользовавшийся большой популярностью среди русской творческой молодежи.26

Заинтересованный в возрождении интереса к русской музыке, энтузиаст, преданный делу популяризации музыки среди молодежи, С.С. Аксаков живо откликается на инициативу возрождения Русского музыкального общества в Париже, рассказывает о положении русской музыки и русских музыкантов в Европе, о новых музыкальных концертах, о деятельности русской музыкальной общественности в Париже. На эти страстные статьи приходят отклики читателей, в том числе молодежи. С.С. Аксаков пишет, комментируя отклики читателей: «... Для меня эти письма весьма ценны как свидетельства того, что искусство в рядах нашей молодежи занимает далеко не последнее место и стремление к его изучению и усвоению у нее значительно и интенсивно. Эти качества как раз и нужны для того, чтобы Российскому музыкальному обществу за границей удалось сделать свое большое дело по объединению русского музыкального искусства в эмиграции. В то же время в письме нашего читателя есть упрек, который не может не вызвать возражения. Прежде всего, оно не совсем справедливо. Называя ряд имен шанхайских музыкантов и певцов, автор бросает им упрек в том, что они ничем не занимаются, кроме преподавания, никого «не зовут и не будят», не выступают публично и т.д. Так ли это? Если взять только два последних года, то мы должны припомнить, что группа профессоров местной Консерватории (Захаров, Фоа, Шевцов, Прибыткова и автор этих строк) организовала Камерное общество и провела 12 камерных концертов. В них активное участие, кроме основателей Общества, принимали Крылова, Батурина, Владимирова-Бурская, Шушлин, Бирюлин, Герцовский, Шеманский и другие артисты. Помнить надо также, что проф. Захаров два раза выступал с симфоническим оркестром вместе с названными выше русскими певцами; что дирижеры Слуцкий и Великанов неоднократно выступали с концертами русской симфонической музыки, и тот же Слуцкий провел три спектакля русской оперы; что пишущий эти строки совместно с проф. Захаровым организовал музыкальную секцию при Шанхайском Арт-Клубе, где вот уже два года каждый понедельник выступают и русские артисты, и преподаватели и ученики, и просто даровитые любители; что, наконец, «Шанхайская Заря» вот уже год открыла на своих страницах специальный «Музыкальный отдел»», который, собственно говоря, именно тем и знаменателен, что «зовет и будит», и по мере возможности старается информировать своих читателей обо всем новом и значительном в области музыки. Для такого молодого города, как Шанхай, мне кажется, русскими музыкантами сделано уже немало. И, во-вторых, вряд ли является правильным так суживать задачи, поставленные перед нашим «Российским музыкальным обществом». Думается мне, что дело сейчас не в местном объединении музыкальных сил. Таковое, отчасти, уже существует и может осуществиться помимо Общества. Задача «Русского музыкального общества» - объединить в своем лоне все культурные музыкальные силы эмиграции, установить перед лицом мира единый фронт русского национального музыкального искусства, лишившегося своей родины и поэтому идущего сейчас вразброд и нуждающегося в единых лозунгах».27

С началом Второй мировой войны, а позднее - с началом Великой Отечественной, во всем мире в среде русской эмиграции произошел раскол, разделивший русских беженцев на пораженцев и патриотов. С ходом боев в Европе все сильнее охватывали людей патриотические чувства, все больше людей обращалось в советские консульства разных стран с просьбой разрешить им вернуться на родину. В Генеральное консульство СССР в Шанхае с просьбой о разрешении вернуться на родину стояли многотысячные очереди. В числе этих лиц был и композитор С.С.Аксаков. После Победы 1945г. многие эмигранты ожидали ответа-разрешения, но документы рассматривались медленно, процесс возвращения затягивался.

Можно сказать, что бюрократические проволочки, возможно, спасли жизнь композитору С.С. Аксакову и его семье. Полный тезка композитора, дальний родственник по Калужской ветви Аксаковых, Сергей Сергеевич (воспитанник морского кадетского корпуса) в гражданскую войну был гардемарином, потом произведен в мичманы. В 1920-1940-е годы жил в Европе, активно боролся с советской властью (Это утверждение нуждается в тщательной проверке. Мичман Аксаков, как теперь известно, числился агентом разведки Кутепова, а также английской, французской, болгарской. Многие материалы, связанные с его тайной деятельностью на Лубянке, до сих пор засекречены, и уже по этому факту можно предполагать, на какую разведку он на самом деле работал. - Примеч.ред.) и четырежды «ходил» в СССР с подпольными антисоветскими заданиями. Среди «подвигов» мичмана Аксакова - работа шофером в 1937г. у секретаря ленинградского обкома партии. После провала заговора «красных командиров» он был экстренно эвакуирован через румынскую границу в Болгарию. В Софии к мичману Аксакову относились как к родственнику славянофила И.С. Аксакова (Как известно, Иван Сергеевич Аксаков принимал самое прямое участие в освобождении болгарского народа от турецкого ига.). Министр просвещения Болгарии содействовал устройству Аксакова на работу. Аксаков наряду с другими офицерами стал инструктором в «Молодой смене» РОВСа в Болгарии, откуда отбирались будущие «походники» в СССР. «Молодежь, проходившая спецкурсы под руководством Аксакова, просто боготворила его и другого офицера Зуева. Это были настоящие офицеры старой школы: всегда подтянутые, бодрые, они говорили мало, больше показывали и указывали. Мичман Сергей Сергеевич Аксаков скончался в 1994г. в Буэнос-Айресе».28

Семья композитора Аксакова вернулась на родину лишь в конце 1954г. по причине болезни и смерти брата Сергея Сергеевича, Константина, которого он считал своим ангелом-хранителем. И эта задержка спасла им жизнь, т.к. в случае выявления родственных связей с офицером С.С.Аксаковым семью неминуемо ожидала тюрьма.

Министерство культуры СССР направило С.С.Аксакова «для музыкально-педагогической работы в Минск». Пик творчества С.С. Аксакова пришелся на эмигрантский период, и жаль, что все, созданное в Китае, было почти не известно на Родине. Лирико-драматические произведения композитора с утонченной мелодикой мало отвечали советскому образу жизни, звучали вразрез бравурным маршам, и поэтому не исполнялись для широкой аудитории. Именно эти обстоятельства (возраст и годы эмиграции), полагаем, не позволили по-настоящему развернуться таланту С.С.Аксакова на родине, куда он так стремился вернуться всю свою сознательную жизнь...

Когда в 1959г. в Москве отмечалось 100-летие со дня смерти С.Т.Аксакова, С.С.Аксаков был приглашен в столицу вместе с двумя дочерьми и принял самое активное участи в проведении торжества. В начале 1960-х годов бывший шанхаец и активист Советского клуба в Шанхае был принят в члены Союза композиторов СССР. Умер композитор С.С.Аксаков в Минске в сентябре 1968г.

______________

1 Попов Ф.Г. Потомки С.Т.Аксакова //Альманах «Волга».- М., 1962. № 27.-С. 125, 126.

2 Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т.Аксаков- семья и окружение.- Уфа, 1991.-С. 128-129.

3 Мелихов Г. Китайские гастроли. Неизвестные страницы жизни Ф.И.Шаляпина и А.Н.Вертинского.-М., 1999.

4 Камерный концерт. Выступление композитора С.С.Аксакова // газ. Шанхайская Заря. № 1307. Шанхай, 13.02.1930.С.5; Бернандт Г. Б., И. М. Ямпольский. Советские композиторы и языковеды. Т.1. А-И. М., 1978.- С.19.

5 Предложение из Америки // Шанхайская Заря. 29.08.1929. C. 5.

6 Жиганов В.А. Русские в Шанхае.- Шанхай, 1936. -C. 34-35.

7 Аксаков Сергей Сергеевич. /Бернард Г.Б., Ямпольский И.М. Советские композиторы и музыковеды. Т.1. -М., 1978. - C. 19.

8 Ван Чжичен. История русских эмигрантов в Шанхае (на кит. яз.).- Шанхай, 1993.- С. 72-73.

9 Русские в музыкальной жизни Шанхая (период 1924-1935) /Жиганов В. Д. Русские в Шанхае.- С. 147.

10 Там же.

11 «Понедельник» //Слово. 5.03.1930.- С.4.

12 Объявление в газете «Слово» //Слово. 26.02.1930.- С.3.

13 Письма в редакцию //газ. Шанхайская Заря. 30.04.1930. - С.6.

14 Предложение из Америки //Шанхайская Заря. 29.08.1929.- С.5.

15 Выступление С.С.Аксакова //Шанхайская Заря. 15.02.1930.-С.4.

16 Оценка творчества композитора С.С.Аксакова. //Шанхайская Заря. 19.02.1930.-С. 5.

17 Второй камерный концерт. //Шанхайская Заря. 22.02.1930.-С.4.

18 Аксаков С.С. Внимание к композитору //Шанхайская Заря. 18.Ш.1930.-С.5.

19 Жиганов В.Д. Указ.соч. - C.147.

20 Там же.

21 Там же.

22 Оркестр молодости (о создателе первого российского джаз-оркестра бывшем шанхайце О.Л. Лундстреме) //Миллениум. - М., 2002. № 3. - С.30.

23 Жиганов В.Д. Указ.соч.- C.147.

24 Шанхайская Заря. 25.12.1935. С.5; Шанхайская Заря. 26.12.1935.- С.4.

25 Сегодня вернисаж //Шанхайская Заря. Шанхай, 08.02.1930.- С.5.

26 «Чураевка» и «Восток» укрылись под «Шатром» //Шанхайская Заря. 4.11.1935. -С.4.

27 Мысли и факты за неделю. Музыкальный отдел «Шанхайской Зари» под редакцией С.С. Аксакова //Шанхайская Заря. 10. 09. 1935. - С. 4.

28 И. Бутков. Берегите наши корни //Кадетская перекличка, № 59, 1996.

АГАФОНОВА А.В.,

магистрант филол. ф-та Баш ГУ,

аксаковский стипендиат 2007 г.

ВОКАЛЬНО-ПОЭТИЧЕСКИЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ В ТВОРЧЕСТВЕ С.С. АКСАКОВА
(на материале цикла романсов на стихи А. Ахматовой)

Поэтическое и прозаическое наследие семьи Аксаковых тесно связано с музыкальным творчеством. Известно, что стихотворные произведения писателя С.Т.Аксакова («Уральский казак»), его сына Ивана («Ночные грёзы», муз. А. Карасика) оставили свой след в музыкальной культуре России. Особой популярностью до сегодняшнего дня пользуется детская песенка на стихи старшего сына Сергея Тимофеевича - Константина «Мой Лизочек» (музыка П.И. Чайковского).

Имя Сергея Сергеевича Аксакова, прямого потомка, правнука писателя, талантливого композитора, продолжателя

традиций русской музыкальной культуры, явилось открытием для знатоков и почитателей творчества семьи Аксаковых.

Романс традиционно считается одним из основных жанров камерно - вокальной музыки. По мнению критиков, именно жанры камерной музыки были более всего близки С.С. Аксакову. Им написана романсы на стихи А.Толстого, А.Плещеева, А. Голенищева - Кутузова, С. Зубова, А. Эшпара и др., многие из которых исполнял в гастролирующий Харбине в конце 1920-х годов молодой Сергей Лемешев. По замечанию одного из рецензентов, «особенно глубок и волнующ» у композитора «цикл вокальных интерпретаций произведений замечательной русской поэтессы Анны Ахматовой»1. На материале цикла романсов «Женские песни» С.С. Аксакова на стихи А.А. Ахматовой (анализ аудиозаписи в исполнении преподавателей ДМШ №1 им. Е. Дементьевой г. Златоуста Л.В.Сальниковой и Е.М. Маюковой) мы попытались выявить мелодическую организацию поэтического текста, связь мелодии и звучащей речи, интонационную и структурную организацию песенного текста.

При своем рождении вокальная мелодия опирается не только на структуру текста, но и на его морфологию, синтаксис и семантику. При создании вокального произведения композиторы строят музыкальную фразу на участке стиховой строки, сохраняя ее целостность и выделяя ее длительностью ударных слогов границ строк и паузами. Стих существует как текстовое наполнение компонента музыкальной фразы, а музыкальная фраза, в свою очередь, - как своеобразная звуковая оболочка стиховой единицы. Так возникает некое органическое единство текста и мелодии.

По выражению известного языковеда М. Ланглебен, «мелодия вырастает из текста, но одновременно и диктует ему свою волю»2, в результате чего возможно как изменения структуры текста, так и его смысла. Это утверждение справедливо и по отношению к музыкальным произведениям С.С. Аксакова.

В конце 20-х годов ХХ века композитора С.С. Аксакова, в то время известного в Харбине композитора и исполнителя, заинтересовали особенности ранней лирики поэта-акмеиста А. Ахматовой. Он выбирает из всего многообразия ее любовных стихов 4 произведения: «Не бывать тебе в живых» (1921), «Я с тобой не стану пить вина» (1913), «Высокие своды костела» (1913) и «Я окошка не завесила» (1916). Аксаков создаёт романсы на указанные стихи, объединяет их в цикл под общим названием «Женские песни» и даёт каждому романсу название: «Вдовья», «Девичья», «Поминальная», «Любовная». Цикл получает признание у слушателей и с успехом исполняется на сцене в Харбине и Шанхае, о чём свидетельствуют документы (программа концерта, отзывы критиков), переданные в фонды Мемориального дома-музея С.Т. Аксакова дочерью композитора Ириной Сергеевной Аксаковой в 2005 году. Однако впоследствии, после запрещения цензурой произведений Ахматовой, С.С. Аксаков (возвратившийся в Россию 1954 году и проживающий в Минске) подбирает на эту же музыку сходные по ритмической структуре стихотворения белорусского поэта П. Приходько. Возможно, по этой причине романсы на стихи А.Ахматовой не получают столь широкой известности. На наш взгляд, эти сочинения забыты незаслуженно: романсы оригинальны, необычны и не похожи друг на друга, музыкальное сопровождение в них соответствует текстовому содержанию, а голос исполнителя наполняет произведения красочностью, придаёт им новое звучание и, вместе с тем, - новый смысл.

Последовательность стихотворений, использованных в цикле, хронологически не выдержана. Нельзя с уверенностью сказать, почему С.С. Аксаков выбрал для первого романса самое позднее из всех четырёх произведений Ахматовой, датированное 1921 годом и входившее в сборник «Anno Domini». На творческую позицию поэта в это время оказывали влияние как события, происходящие в стране, - конец гражданской войны, разруха, голод - так и личная жизненная драма - арест мужа, Н.С. Гумилёва, в августе 1921 года и в дальнейшем - его смерть. Всё это в полной мере отразилось в стихотворениях сборника «Anno Domini» и, в частности, в «Не бывать тебе в живых», ставшим стихотворным материалом для романса «Вдовья».

Это произведение отличается практически речитативным исполнением. В музыковедении под речитативом понимается специфический жанр, промежуточный между речью и пением, в котором отсутствует симметрия и нормативность построения, в нём происходит смешение речевых и музыкальных закономерностей использования основных звуковых выразительных средств акцентуации. Исполнитель, как правило, отражает в речитативе не только общие характеристики речевого высказывания, но и эмоциональные оттенки. Падение интонации, замедление здесь как бы подчеркивает пустоту, обреченность лирической героини стихотворения, потерявшей возлюбленного на поле боя и заявляющей об этом с поражающей душу конкретизацией подробностей:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать:

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

По мнению С. Аверинцева, Ахматова в подобных произведениях продолжает традиции древних летописцев и плакальщиц, стихотворная манера её напоминает вдовий плач, звеневший по русским деревням. С.С. Аксаков, очевидно, прочувствовав настроение стихотворения «Не бывать тебе в живых», называет первый романс цикла «Вдовья».

За «Вдовьей» следует романс «Девичья». Текст его - стихотворение «Я с тобой не стану пить вино» - относится к сборнику «Четки». Известный литературовед Л.Г. Кихней утверждает, что для этого сборника характерен особый тип лирической героини, обладающей как бы раздвоенным сознанием, она предстаёт перед читателем в монашеском и мирском обликах, причём практически одновременно. Двойственность в характере лирической героини отображается в музыке при помощи специального приёма, называемого музыковедами «приёмом света - тени». Использование этого приёма наблюдается на протяжении всего романса. Практически с каждой фразой меняется тональность (например, во 2-й строке ля минор сменяется на параллельный до мажор, в этом и есть сущность указанного приёма). Также простонародность характера героини подчёркивается путём использования быстрого, почти частушечного темпа, характерного для русской песни, называемой «частой». Заключительное слово «подымать» практически поделено паузой на две половины, что напоминает тяжёлый вздох героини, которая находится в состоянии внутренней борьбы между двумя сторонами своего сознания.

Текст третьего романса «Поминальная» - стихотворение «Высокие своды костела» - также входит в сборник «Чётки» и также продолжает тему любви как искусительного наваждения. Лирическая героиня здесь обращается к Богу, монолог её - это покаянная молитва. Девушка просит прощения у небес, чувствуя себя виновницей гибели влюблённого в неё «мальчика». С.С. Аксаков передаёт эмоциональную окрашенность текста следующими ладо-гармоническими средствами: использованием т.н. «углубленного минора», постепенным нарастанием интенсивности звучания, доходящей до наивысшей точки в кульминационной фразе романса «Скажи, что было потом»», а также стилизацией ритмически-звуковой организации мелодии под звучание заупокойной молитвы. Романс отличается использованием символики цвета, что характерно для произведений Ахматовой:

Высокие своды костела

Синей, чем небесная твердь...

Я не знала, что так хрупко горло

Под синим воротником.

На наш взгляд, синий цвет здесь «участвует» в разработке темы любви и смерти. Синие своды костела - отображения благодати, возвышенности. Любовь, как нечто, данное Богом, возвышает и несчастного «мальчика», отдавшего свою жизнь ради искреннего чувства к лирической героине. «Хрупкость горла» под «синим воротником» - это отражение хрупкости, бренности бытия человеческого под небом Господним.

В соответствии с требованиями музыкального ритма, С.С. Аксаков вводит повторы, отсутствующие в стихотворении Ахматовой, и сокращает текст - опускает три четверостишия, в которых подробнее говорится о роковой любви «мальчика» к лирической героине:

Я думала: ты нарочно -

Как взрослые хочешь быть.

Я думала, томно - порочных

Нельзя, как невест, любить...

На наш взгляд, это связано с композиторским акцентированием внимания не на прошлом влюблённых, а на самом моменте прощания с любимым, недаром С.С. Аксаков называет романс «Поминальная».

Завершает цикл романс «Любовная». Текстовое содержание его - стихотворение «Я окошка не завесила» - включено автором в сборник «Подорожник», основная тематика которого - расставание с возлюбленным. Но если в предыдущем романсе героев разлучает смерть «мальчика», то в «Любовной» ситуация иная: герои испытывают друг к другу странное чувство «любви - нелюбви», которое заставляет их страдать. Музыка С.С. Аксакова в полной мере передаёт эмоциональное состояние лирической героини. Это произведение позволяет проследить связь его творчества с вокальным наследием С.В. Рахманинова и П.И. Чайковского. Композитор использует особый знак с целью указания на динамику романса - «allegro con fuoco» («с огнём») - сердце девушки пылает огнём любви. Убыстренный темп, использование в аккомпанементе сложной ритмической фигуры - триоли - и необычного мелодического украшения, называемого «форшлаг», передают волнение героини, противоречивые чувства, обуревающие её. Героиня романса - это женщина, способная свести с ума возлюбленного, навеки остаться в его сердце:

Оттого мне нынче весело,

Что не можешь ты уйти.

Подводя итог, можно выявить некую закономерность построения цикла. С.С. Аксаков в «Женских песнях» показывает разные этапы жизни женщины, пиковые моменты - смерть возлюбленного, горе, радость, любовь и ненависть, - отсюда и название цикла. Поэтому в качестве текстового содержания он избирает столь разные стихотворения, к тому же входящие в различные сборники. Тонко чувствуя замысел автора, а порой и несколько изменяя его в соответствии с собственными представлениями, композитор придаёт определённую окраску звучанию и выстраивает произведения Ахматовой в форме чередования темы любви с темой смерти, что придаёт циклу композиционное единообразие и завершённость.

Поэтические средства стихов А. Ахматовой, употребляемые с целью придания особой выразительности и определённой окраски тексту, позволяют С.С.Аксакову использовать принцип стилизации - романсы напоминают частушку («Девичья»), молитву («Поминальная») или русскую протяжную песню («Вдовья»). Что же касается последнего произведения («Любовная»), то в его мелодической организации и построении прослеживаются традиции известных русских композиторов С.В. Рахманинова и П.И.Чайковского. Замысел и трактовка образа лирической героини в стихотворениях Ахматовой и в вокальной интерпретации их Аксаковым по большей части сходны, исключение составляет лишь романс «Девичья».

Данная работа - первая попытка исследования творческого наследия (за редким исключением) почти неизвестного современнику замечательного музыканта (члена Союза композиторов Белоруссии), педагога, исполнителя и музыкального критика Сергея Сергеевича Аксакова, славного потомка знаменитой Аксаковской семьи.

________

1 Архив Мемориального дома - музея С.Т. Аксакова.

2 Ланглебен М. Русская речь и русский стих в мелодиях С.С. Прокофьева // Евразийское пространство: Звук, слово, образ/ РАН.- М., 2003. - С. 5-579.

ФЕДОРОВ П.И., аксаковед,

зав.справочно-библиоргаф.отделом

библиотеки БГПУ

ЛИТЕРАТУРА ОБ АКСАКОВЫХ, ОПУБЛИКОВАННАЯ
В УФИМСКИХ СБОРНИКАХ С 1991 ПО 2005 ГОДЫ

С 1991 по 2005 годы в Уфе вышло 7 сборников, посвященных семье Аксаковых. Ниже публикуется их перечень с полным описанием и условными сокращениями, которые для экономии места будут приводиться в библиографических описаниях документов.

1. С.Т.Аксаков и славянская культура: Тез. докл. юбилейной конф. 27-30 сент. 1991 г. /Гос. комитет РСФСР по делам науки и высш. шк., Башк. гос. ун-т.- Уфа,1991.- 140 с. - С.Т.А.

2. Аксаковские чтения: духовное и литературное наследие семьи Аксаковых: Материалы Междунар. науч.-практ. конф. (28-29 сент. 2001 г.) /М-во культуры и нац. политики РБ; М-во нар. образования РБ; Аксаковский фонд; Башк. ин-т развития образования; Отв. ред. Т.Н.Дорожкина.- Уфа,2001.- Ч.1.- 133 с. - АЧ1.

3. Аксаковские чтения: духовное и литературное наследие семьи Аксаковых: Материалы Междунар. науч.-практ. конф. (28-29 сент. 2001 г.) /М-во культуры и нац. политики РБ; М-во образования РБ; Национальный музей РБ; Аксаковский фонд; Башк. ин-т развития образования; Мемориальный дом-музей С.Т.Аксакова; Аксаковская гимназия рус. нац. культуры №11 г. Уфы; Отв. ред. Т.Н.Дорожкина.- Уфа,2003.- Ч.2.- 104 с. - АЧ2.

4. Аксаковские чтения (1996-1997 гг.) /Аксаковский фонд; Мемориальный дом-музей С.Т.Аксакова; Ред.-сост. Г.О.Иванова.- Уфа,1997.- 160 с. - АЧ.

5. Аксаковский сборник /Аксаковский фонд; Мемориальный дом-музей С.Т.Аксакова; Ред.-сост. Г.О.Иванова.- Уфа,1998.- Вып.2.- 209 с. - АС2.

6. Аксако