официальный сайт

ТРЕТЬИ АКСАКОВСКИЕ ЧТЕНИЯ

Материалы межвузовской научной конференции, 

посвященной 220-летию со дня рождения С.Т. Аксакова

(Ульяновск, 21-24 сентября 2011 года)


При финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда.
Номер проекта 11-14-73503 г/В


Издатель
Качалин Александр Васильевич

Ульяновск
2011
УДК 83.3(2Рос=Рус)
ББК 82.09
Т66

Третьи аксаковские чтения. Материалы межвузовской научной
Т66 конференции, посвященной 220-летию со дня рождения С.Т. Аксакова.
(Ульяновск, 21-24 сентября 2011 года) / Сост. и отв. ред. Л.А. Сапченко. –
Ульяновск: Издатель Качалин Александр Васильевич, 2011. – 294 с.

ISBN 978-5-904431-79-2


УДК 83.3(2Рос=Рус)
ББК 82.09
Т66

ISBN 978-5-904431-79-2


© Авторы статей, 2011

СОДЕРЖАНИЕ

От редакции 5
I
Григорьева Е.Ф. (Москва) Духовно-нравственные основы творчества
С.Т. Аксакова как проблема отечественного аксаковедения 8
Кошелев В.А.(Великий Новгород) С.Т. Аксаков в публицистике
Ф.М. Достоевского 24
Кузнецова А.Г. (Абрамцево) С.Т. Аксаков и русская периодическая
печать его времени 33
Салова С.А. (Уфа) Генезис и структура образа матери в дилогии
С.Т. Аксакова «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука» 46
Тамаев П.М. (Иваново) С.Т. Аксаков и «Русская беседа» 59
Грекова Е.В. (Москва) Воспоминания и мемуарная повесть. Жанровые различия (на материале творчества С.Т. Аксакова) 72

II
Мотин С.В. (Уфа) Жизнь И.С. Аксакова: периодизация и первые 15 лет 76
Мохова Е.Ф. (Абрамцево) Абрамцево в жизни и деятельности
И.С. Аксакова 90
Бадалян Д.А. (Санкт-Петербург) Цикл статей И.С. Аксакова об обществе: история цензуры и неопубликованные страницы 103
Рассадин А.П. (Ульяновск) Об одном недоразумении в отношениях между Иваном Аксаковым и Николаем Языковым 114
Беспалова Е.К. (Ульяновск) Письма разных лиц о смерти А.С. Хомякова.
Из переписки семьи Аксаковых 122
Греков В.Н. (Москва) Гоголь в публицистике славянофилов 147
Кузина Г.Н.(Уфа) Из истории Уфимского (Аксаковского) общества рыбоводства и рыболовства 157
Кузьмин В.К. (Майна, Ульяновской обл.) «Известный всем и каждому»
в двух губерниях 166
Никонова Н.А. (Ульяновск) «Пугачевщина» в воспоминаниях
Д.Б. Мертваго 171

III
Петров С.Б. (Ульяновск) Симбирская земля – родовая отчина
Аксаковых 181
Прокофьева А.Г., Прокофьева В.Ю. (Оренбург) Оренбургский литературовед Н.М. Гутьяр о взаимоотношениях И.С. Тургенева и Аксаковых 189
Клопкова О.В. (Ульяновск) Детская библиотека в продвижении духовных ценностей семьи Аксаковых 199
Сербина Н.С. (Оренбург) Оренбургский край в творчестве С.Т. Аксакова
и В.И. Даля 206
Дубцова Е.К. (Оренбург) Произведения С.Т. Аксакова в изобразительном искусстве 213
Зубова И.К. (Оренбург) Аксаковы и Рычковы: встречи в жизни
и в литературе 220
Ждыханова Г.А. (Ульяновск) Семья Аксаковых в документах
Государствененого архива Ульяновской области 231

IV
Сапченко Л.А. (Ульяновск) Превращения бабочки 237
Ишкиняева Л.К. (Ульяновск) Жанровое своеобразие «Записок
ружейного охотника Оренбургской губернии» С.Т. Аксакова 248
Рычкова И.А. (Ульяновск) Поэтический диалог С.Т. Аксакова
и П.А. Вяземского 257
Колесник П.Н. (Ульяновск) Пространственная организация очерков
С.Т. Аксакова «Буран» и «Очерк зимнего дня» 264
Пурлушкина И.А. (Ульяновск) Творчество С.Т. Аксакова в отечественной печати 1850-х годов 271
Зиянгиров Р.О.(Уфа) Конкорданс произведений С.Т. Аксакова: принципы
и аспекты разработки 280

Об авторах сборника 291

От редакции

21-24 сентября 2012 года на базе Ульяновского государственного университета при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда и при участии Ульяновской областной библиотеки для детей и юношества им. С.Т. Аксакова состоялись Третьи Аксаковские чтения ? традиционная научная конференция, приуроченная к 220-летию со дня рождения писателя и посвященная актуальным вопросам жизни и творчества литературного семейства Аксаковых, дворян Симбирской губернии.
С.Т. Аксаков часто бывал в Симбирской губернии вместе с родителями, посещавшими родственников. Воспоминания об имениях симбирских помещиков (Никольское-на-Черемшане, Аксаково, Чуфарово, Вишенки и т.д.) писатель оставил в своих книгах. Симбирский край связан с именами не только Степана Михайловича и Тимофея Степановича (деда и отца С.Т. Аксакова), но и с именами видных общественных деятелей, писателей, поэтов: Аркадия Тимофеевича, Григория Сергеевича, Ивана Сергеевича, Николая Тимофеевича Аксаковых, а также Ольги Григорьевны Аксаковой, которой Сергей Тимофеевич посвятил свою знаменитую сказку «Аленький цветочек». Ульяновские исследователи, школьные учителя, сотрудники Областной библиотеки для детей и юношества, носящей имя С.Т. Аксакова, постоянно занимаются изучением культурного наследия семейства Аксаковых. Ученые Ульяновского государственного университета поддерживают научные контакты с ведущими аксаковедами России (Е.И. Анненкова, В.А. Кошелев и др.). В 2001 г. состоялись Первые Аксаковские чтения, вызвавшие широкий отклик в научной и культурной общественности. По материалам конференции был выпущен сборник статей.
Участниками Первых Аксаковских чтений были лишь ульяновские исследователи, доклады же иногородних участников вошли только в сборник статей, изданный на средства авторов, ввиду отсутствия финансирования. Между тем «аксаковская» тематика оказалась настолько плодотворной, что решено было проводить Аксаковские чтения каждые пять лет и сделать их Всероссийскими. В течение пяти лет устанавливались и укреплялись научные контакты, велась переписка с аксаковедами из других регионов. Это дало свои результаты.
21-24 сентября 2006 года в УлГУ при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда состоялись Вторые Аксаковские чтения, посвященные 215-летию писателя. Конференция была направлена на консолидацию и активизацию научного потенциала ученых-аксаковедов.
На конференции были представлены почти все основные центры аксаковедения, территориально связанные с жизнью и творчеством литературного семейства Аксаковых: Москва, Петербург, Уфа, Оренбург, Самара, Ульяновск, Майна. Ученые, для которых аксаковедение является главной областью научных интересов, составили основной контингент участников.
Установка на отбор докладов преимущественно по аксаковской тематике способствовала интенсивному и плодотворному общению участников, соответствовала их научным интересам. Выявились актуальные проблемы аксаковедения, нуждающиеся в пристальном внимании, в разработке. Наметились и осуществляются пути дальнейшего сотрудничества, завязались дружеские отношения: переписка, обмен книгами и статьями.
Доклады Третьих Аксаковских чтений, представленные в широком историко-культурном контексте и собранные в настоящем издании, посвящены жизни и творчеству С.Т. Аксакова, литературному семейству Аксаковых, их окружению, проблемам поэтики автобиографической прозы, краеведческим и методическим аспектам аксаковского наследия. На конференцию приехали как постоянные, так и новые докладчики. Отрадным фактом было участие в чтениях сотрудников Абрамцевского музея, впервые посетивших Ульяновск, и других известных в области аксаковедения авторитетных ученых.
Нельзя не отметить широкий диапазон докладов – от методически ориентированных, связанных с работой библиотек для детей и юношества, - до аналитических, от основанных на первоисточниках, на неопубликованных материалах - до теоретико-литературных, от конкретных, богатых новыми фактами, - до обобщающих, нравственно-философских по своему содержанию.
Участники и слушатели выразили горячую заинтересованность в том, чтобы «век Аксаковых» продолжился в русской культуре. Надеемся, что это желание разделят и читатели сборника.


I
Е.Ф. Григорьева
Духовно-нравственные основы творчества С.Т. Аксакова как проблема отечественного аксаковедения

Цель данной работы – привлечь внимание к важности изучения духовно-нравственных основ творчества С.Т. Аксакова, рассмотренного в его целостности. Проблема целостности, о которой П.М. Тамаев замечал, что суждения о целостности книг Аксакова, его «записок, хроник стали общим местом» [1, 76] в аксаковедении, остается недостаточно исследованной, так как, как показывает сопоставление литературы об Аксакове и его современниках: К.Н. Батюшкове, А.С. Пушкине, П.А. Вяземском, А.А. Шаховском, Н.М. Языкове, Н.В. Гоголе, ? недостаточно прояснены – в соответствии с христианским мировоззрением писателя ? «биография внутренней жизни» [2; 3, 604] и сами представления Аксакова «о художестве» [3, 5], о писательском труде как служении ИСТИНЕ. «Нравственная обязанность перед Россией» , поясняющая стремление И.С. Аксакова и В.С. Аксаковой сохранить достоверность предания и напряженную устремленность к изучению истории К.С. Аксакова, в полной мере присуща С.Т. Аксакову, «передававшему в общее достояние сокровища <…> воспоминаний» как условие преемственности поколений, осознающих свое земное житие включенным в христианскую культуру.
Недостаточная изученность творчества Аксакова , на которую в той или иной степени указывали В.В. Кожинов, С.П. Фатеев, Е.И. Анненкова, П.М. Тамаев, М.А. Чванов, Н.А. Колодина и которая становилась объектом особого внимания С.П. Фатеева (1987), П.М. Таракина (2001), Н.А. Колодиной (2003), Н.Г. Николаевой (2004), Я.Ю. Харитиди (2007), Е.П. Никитиной (2007), В.Е. Угрюмова (2010), объясняется, на наш взгляд, недостаточной изученностью как диалогийного характера творчества писателя, противопоставившего литературе вымысла правдивые воспоминания о действительно бывшем, так и самого «процесса создания» [4, 3] «Семейной хроники», которая наряду с «Детскими годами…» традиционно определяется в аксаковедении как «наиболее значительное» [5, 316] произведение и продолжает прочитываться вне учета той взаимосвязанности окружающих ее других речевых высказываний писателя, которая, проявляя приоритеты аксаковского внимания, проявляет также и сферу потаенного автобиографических воспоминаний, поясняя его литературную позицию последнего десятилетия жизни и указывая на важность прочтения Хроники в контексте целостности творческого – духовного – пути писателя с учетом православного – христианского – мировоззрения С.Т. Аксакова, который в воспоминаниях и статьях, посвященных памяти современников, неизменно подчеркивал значение сохранения «теплой веры христианина» .
При анализе «процесса создания» Хроники неизбежно восстановление творческого пути С.Т. Аксакова в целом, однако при этом литературная позиция писателя последнего десятилетия жизни, когда была опубликована Хроника и написаны Детские годы, также предстает как проблема, так как «органическая сцепленность» [1, 73] воспоминаний и статей, окружающих Хронику и Детские годы, понятие «биографии внутренней жизни» , многократно повторяющиеся понятия «благодарности», «благодарной памяти» , «долга» , повторяющиеся аксаковские напоминания о необходимости собирания материалов для «будущего историка словесности русской» [2; 3, 520], усложняют восприятие Хроники, свидетельствуя, что «биография внутренней жизни» С.Т. Аксакова далеко не изучена, т.к. «наиболее фундаментальное исследование» [6, 81] С.И. Машинского осуществлялось без учета христианского мировоззрения Аксакова.
«Семейная хроника», при условии прочтения ее в контексте целостности творческого пути писателя, обусловленной взаимосвязанностью творческих и духовных исканий ? в 30-е, 40-е и 50-е годы Х1Х столетия ? всех членов аксаковской семьи, раскрывая сферу потаенного, которая является е д и н о й и о б щ е й в творчестве писателя и проступает при условии сопоставления умолчаний и авторских отступлений от повествования, во множестве рассеянных в произведениях писателя, ? с аксаковскими пояснениями побудительных причин творчества, проявляя свою многоплановость и сохраняя способность выступать самостоятельным произведением, в то же время проявляется как «сердцевинное явление» [7, 105] творчества писателя, звено, связующее в единое целое творческий – духовный путь Аксакова, как произведение – по глубине погружения в духовный мир матери – не имеющее себе равных в истории русской литературы ХIХ века и объясняющее ? при подобном прочтении ? оставшееся недооцененным в аксаковедении суждение К.С. Аксакова о том, что «сочинения С.Т. Аксакова стоят совершенным особняком в литературе нашей … требуют особого определения, особой оценки и имеют свое особое значение среди нашей литературы» [8, 327].
Воспоминания С.Т.Аксакова, написанные в последнее десятилетие жизни, прочитанные в контексте целостности творческого – духовного ? пути писателя при условии их сопоставления с окружающими их статьями, стихотворениями и письмами писателя, проявляя расстановку приоритетов внимания С.Т. Аксакова и диалогийный характер творчества писателя, проявляются как единое ц е л о е, сцепленное е д и н о й для всего творчества сферой потаенного – общими для всего творчества духовно-нравственными основами, проявляются как обобщение многолетних раздумий писателя о быстротекущем жизненном времени и феномене человеческого поведения, свидетельствующего, по Аксакову, о духовной болезни з а б в е н и я неизбежности осмысления личностного отношения к христианской культуре как культуре основополагающей .
Прочитанные в сопоставлении со статьями, которые, как и эпистолярное наследие писателя, составляют ближайший к ним контекст, воспоминания С.Т. Аксакова проявляют при этом сопоставлении не только приоритеты аксаковского внимания: текучесть времени, необратимую изменяемость природного мира, тайны духовной природы человека и труднообъяснимость человеческого поведения, осуществлявшегося в рамках христианской культуры, но в разладе внешнего и внутреннего, собственную «биографию внутренней жизни», подлежавшую рассмотрению от самого начала «земного <…> странствования» [9, 627], духовный мир матери, современников, но и явно недостаточную изученность: Хроники, имеющей общую с окружающими ее воспоминаниями сферу потаенного; литературной позиции С.Т. Аксакова последнего десятилетия жизни, а также самих представлений С.Т. Аксакова о духовной сущности писательского труда, «о задачах и психологической глубине мемуарной литературы» [10, 5].
Литература о С.Т.Аксакове трех последних десятилетий , с одной стороны, свидетельствует об устойчивом интересе к творчеству писателя и достаточной высокой степени изученности его творчества и вместе с тем обнаруживает серьезные пробелы в аксаковедении.
Так, остается неизученным духовный путь писателя, произведения которого, рассмотренные в их совокупности, так же, как и у его современников, читаются «как история духовной жизни <…> как тексты, по которым эта история реконструируется» [11, 3]. С.Т. Аксаков остается неизученным как писатель-историк, заявлявший о себе как собирателе материалов для «биографа» [2; 3, 8], для «будущего историка словесности русской» [2; 3, 520], как христианский писатель, осознававший свой долг перед историей, продолжавший традиции древнерусского книжника, для которого вымысел – «ложь» [12, 11], проследивший в воспоминаниях духовный путь собственного становления, оформлявшегося в сложнейшей взаимосвязанности самых различных влияний, но неизменно в русле христианской традиции, в соответствии с которой книга – это прежде всего «душеспасительная духовная пища» [2; 3, 380], а жизнь – «это трудный подвиг, в котором человек не может обойтись без помощи Бога» [13, 28].
На фоне непреходящей актуальности исследований духовной основы творчества современников С.Т. Аксакова , чьи произведения, творческие и духовные искания в тот или иной жизненный период были в поле зрения писателя и являлись для Аксакова, как и для многих его современников, своеобразной «точкой отсчета для собственного нравственного и профессионального самоопределения» [14, 12], с учетом устойчивого внимания к традициям древнерусской словесности и проблемам национального самосознания , которые, как для современников писателя, были важными и для С.Т. Аксакова и внимание к которым обусловлено: «своеобразным положением» русской мысли (философии и литературы) «между сознанием Нового времени (в форме просветительства и романтизма) и сознанием церковным» [15, 6], т.е. устойчивым вниманием светской литературы ХIХ века к вопросам веры, темам смирения и покаяния, ответственности и долга, пронизанностью отечественной литературы христианскими мотивами, ? очевидна незаполненность той области аксаковедения, в которой творческое наследие С.Т. Аксакова последнего десятилетия жизни проявляется как наследие духовное , как «трудный» (13, 28), нравственный ? жизненный подвиг, имеющий непреходящее значение при изучении русской словесности и отечественной культуры в целом.
Раздумья об «определяющем месте языка в человеческой жизни» [16, 92], о путях и «поприще» (17, 381) отечественной словесности связующей нитью проходят через все творчество С.Т. Аксакова, о чем свидетельствуют: Посвящение А.С. Шишкову написанное Аксаковым к его переводу комедии Мольера «Школа мужей» в 1819-м году, Речь, произнесенная Аксаковым в день избрания его в члены Общества любителей российской словесности в 1821-м году , стихотворение «К А.И. Казначееву», написанное в 1824-м году, воспоминания 50-х гг. и статьи 30-х и 50-х гг. При текстологическом сопоставлении различных речевых высказываний писателя, рассмотренных в их взаимосвязанности и в соответствии с хронологией их написания, ? аксаковские раздумья о путях отечественной словесности проявляются очевидно обусловленными главнейшими для Аксакова на протяжении всего жизненного пути раздумьями не только о способности человека с о х р а н я т ь сердечную (душевную) теплоту и доброту, искренность, прямодушие, любовь к Отечеству и его традициям, но и о способности видеть свою жизнь включенной в о б щ е е человеческое ж и т и е, равновесие в котором поддерживается не говорением о неизменяемых нравственных законах, а самой жизнью, осуществляемой в соответствии с этими законами.
Диалогийный характер произведений писателя, обусловленный «переосмыслением опыта и традиций индивидуальных стилей прошлого и <…> современников» [18, 4], определил «неповторимое художественное единство» [18, 4] творчества Аксакова, «особый, оригинальный вид произведений, и притом не только в русской, но и во всемирной литературе» [19, 360]. Между тем «обманчивая простота» [20, 4] его произведений «явилась причиной того, что долгие годы книги С.Т. Аксакова оставались не прочитанными, не осмысленными» [20, 4].
Многолетняя подвижническая творческая деятельность С.Т. Аксакова продолжает оставаться не рассмотренной как «трудный» ? нравственный – духовный подвиг, осуществлявшийся во имя служения Истине и Отечеству.
Одним из немногих С.Т. Аксаков в первой половине ХIХ столетия «заметил негативные изменения в природном мире <…> заговорил о проблеме”природа и человек”, ставшей столь актуальной в ХХ столетии» [21, 1], «одним из первых на планете! – с тревогой и болью сказал об экологическом будущем человечества <…> в единстве с природой, в гармонии с ней, а не в противоборстве возможен нравственный человек» [22, 384]; стоявший «у истоков некоторых критических жанров <…> одним из первых в театральной критике дал образцы профессиональных рецензий <…> Как литературный критик <…> утверждал необходимость в истории литературы нового типа биографий – биографий «внутренней жизни» писателя, продолжил и развил начатый Н.М. Карамзиным жанр литературного портрета» [23, 3]. Но в то же время как «<…> первый профессиональный критик < …> который синтезировал четвертьвековой опыт критической мысли, придав ей системность и профессионализм» [24, 20], С.Т. Аксаков остается писателем, усвоившим «один из главных уроков» [1, 78] древнерусской книжности – как Епифанию и Владимиру Мономаху, по словам П.М. Тамаева, С.Т. Аксакову присущи «внутреннее созревание, долгая подспудная подготовительная работа, после которых приходит решение» [1, 78], поэтому из произведений Аксакова, которые имели своею целью сохранить достоверность, «мы узнаем лучшие интересы <…> времени, обильного добрыми начинаниями и богатого надеждой» [25, 469], «картину нашего прежнего быта» [25, 461], в его произведениях «заключено русское образованное общество первой четверти настоящего столетия» [26, 129], очевидны «указания на духовное состояние общества, на степень его развития и воспитания» [26, 129].
При всей кажущейся простоте его произведений, С.Т. Аксаков, «тихий русский писатель, не примыкающий ни к каким литературным группировкам <…>» [22, 381], остается «живительным родником» [22, 381], к которому тянутся «все честные <…> люди <…> часто несогласные друг с другом <…>» [22, 381], остается писателем, который указывает на «последнюю и высшую цель всякой литературы»?- «привести общество к самопознанию, к открытию нравственных сил», книги которого возникли «из потребности осмотреть себя и своих» [26, 131].
Современное аксаковедение, рассмотренное в свете духовно-нравственных основ творчества писателя, раздумья которого о необратимой изменяемости природного мира, о путях становления отечественной словесности, о сложности и богатстве духовного мира современников взаимосвязывались размышлениями о собственной «биографии внутренней жизни», а также об истинном и «ложном направлении» отечественной культуры [2; 4, 10], свидетельствует о необходимости дальнейшего изучения самой истории восприятия автобиографических произведений писателя.
Аксаковедение ХХ столетия, основы которого были заложены прижизненной критикой, по известным причинам, не могло рассматривать прижизненные отзывы на произведения писателя во всей их многосложной целостности, которая проявляется при обнаружении двух различных подходов к изучению творчества писателя: с учетом его христианского мировоззрения (К. Аксаков, А.С. Хомяков, С. Дудышкин, Н. Гиляров-Платонов) и вне этого учета (Н. Добролюбов). Материалы научных сборников, изданных по результатам Аксаковских чтений, проводившихся в течение двух последних десятилетий, отдельные публикации, книги и диссертации свидетельствуют об устойчивой обращенности аксаковедения к прерванной ХХ столетием традиции – рассматривать творчество С.Т. Аксакова с учетом его главнейшей составляющей ? о ч е в и д н ы м вниманием писателя к проблеме включенности в е р ы ? как основополагающего жизненного принципа ? не только в жизнь одного человека ? собственную, матери, А.А. Шаховского, Н.М. Загоскина, Н.В.Гоголя, ? но и в само человеческое о б щ е-житие, включенное в поток н е о с т а н о в и м о г о времени. «<…> Что особенно делает С.Т-ча “национальным” писателем, глубоко проникавшим в природу души русского человека, так это та великая черта, которая лежит в основе его нравственных идеалов и нравственного мировоззрения всего русского народа – чуткая, живая, деятельная вера в Бога. Отсюда в С.Т. христианское незлобие, всепрощение, благородство чувств и помыслов, участие ко всему благому и честному, жизнь безупречная, всегда согласная в поступках со словами <…>» [27, 3].
Сопоставление литературы о писателе и его произведений, рассмотренных в их взаимосвязанности, проявляя проблемы аксаковедения, продолжающего в значительной степени опираться на труды С.И. Машинского, осуществленные вне учета христианского мировоззрения С.Т. Аксакова, проявляет взаимосвязанность проблем и перспективность дальнейшего исследования диалогийного характера творчества С.Т. Аксакова. «Русская литература в ее высших выражениях никогда не ограничивала свою цель художественным воссозданием мира – пусть даже самым полным и проникновенным. По внутренней своей сути это – “философская литература”» [28, 192], она была «в известном смысле “ответом” на немецкую философскую культуру, являвшую тогда… своего рода последнее слово мировой культуры в целом» [28, 196].
Необобщенность важнейших для освещения истории создания Хроники наблюдений, осуществленных В. Кожиновым, М. Чвановым, Е.И. Анненковой, П.М. Тамаевым, Н.А. Колодиной, С.П. Фатеевым, П.М. Таракиным, продолжающаяся опора на исследования С.И. Машинского, неучтенность далеко не простого пути аксаковедения, а также недооценка своеобразия прижизненной критики творчества писателя, являются причинами продолжающегося прочтения Хроники (и Детских годов) вне контекста целостности творческого – духовного пути писателя, не позволяющего заметить недостаточной изученности литературной позиции С.Т. Аксакова последнего десятилетия жизни, уходящей глубинными корнями в раннее стихотворчество и сохраняющей очевидную на протяжении всего творческого пути «духовно-нравственную доминанту» [29, 25], ? внимание к феномену человеческого поведения, осуществлявшегося в рамках христианской культуры, но свидетельствовавшего о духовной болезни равнодушия к духовно-нравственным основам отечественной культуры.

Список литературы

1. Тамаев П.М. «Записки…» С.Т. Аксакова как художественное целое // Жизнь и судьба малых литературных жанров. Материалы межвузовской научной конференции, 7-10 февраля, 1995 г. Иваново, 1996.
2. Аксаков С.Т. Собр. соч. В 4 т. Т. 3. М., 1956.
3. Хомяков А.С. Сергей Тимофеевич Аксаков // С.Т. Аксаков. Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука. М., 1996.
4. Минералов Ю.И. Теория художественной словесности (поэтика и индивидуальность): Учеб. для студ филол. фак. высш. учеб. заведений. М., 1999.
5. Машинский С.И. С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество. М., 1961.
6. Лоскутникова М.Б. Эмоционально-оценочные аспекты художественного произведения в связи с проблемой литературного характера // Аксаковский сборник. № 2. Уфа, 1998.
7. Кожинов В.В. Победы и беды России. М., 2006.
8. Аксаков К.С. Эстетика и литературная критика. М., 1995.
9. Брянчанинов Игнатий, святитель. Собр.соч.: В 7 т. Т. 1. М., 2001.
10. Левкович Я.Л. Автобиографическая проза и письма Пушкина. Л., 1988.
11. Непомнящий В.С. Лирика Пушкина как духовная биография. М., 2001.
12. Повести и сказания Древней Руси. Памятники литературы ХI-ХVШ в избранных переводах. Изборник. Под ред. Д.С. Лихачева. М.-СПб., 2001.
13. Аксакова В.С. Дневник. Изд. подгот. А.Г. Кузнецовой. М., 2004.
14. Зорин А.Л. Начало // В. Ходасевич. Державин. М., 1988.
15. Антонов К.М. Философия И.В. Киреевского: антропологический аспект. М., 2006.
16. Бухаркин П.Е. Поэтический язык А.С. Пушкина и проблемы секуляризации русской культуры // Христианство и русская литература. Сб. 3. СПб., 1999.
17. Аксаков С.Т. Воспоминание о Михаиле Николаевиче Загоскине. Аксаков С.Т. Собр.соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1986.
18. Угрюмов В.Е. Стиль прозы С.Т.Аксакова. Дисс. …. канд. филол. наук. М., 2010.
19. Шенрок В.И. С.Т. Аксаков и его семья. Биографический очерк // Журнал министерства народного просвещения. 1904. Октябрь.
20. Колодина Н.А. Проза С.Т. Аксакова. Контекст и поэтика. Дисс. … канд. филол. наук. Иваново, 2003.
21. Фатеев С.П. Проблема «Природа и человек» в творчестве С.Т. Аксакова. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Киев, 1987.
22. Чванов М. Мы – русские?.. «… всего мира Надеждо и Утешение». М., 2005.
23. Таракин П.М. Театральная и литературная критика С.Т. Аксакова. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Самара, 2001.
24. Харитиди Я.Ю. Начало профессиональной театральной критики в России. С.Т. Аксаков. Автореф. дисс. … канд. искусствоведения. М., 2007.
25. Дмитриев Ф. Семейная хроника и Воспоминания С.Т. Аксакова // Русский вестник. № 7. М., 1856.
26. Анненков П.В. С.Т. Аксаков и его «Семейная хроника» // Воспоминания и критические очерки. Собрание статей и заметок П.В. Анненкова. СПб., 1879.
27. Руфимский П. Памяти С.Т. Аксакова // С.Т. Аксаков. Три юбилейные речи. Казань, 1909.
28. Кожинов В.В. Немецкая классическая эстетика и русская литература // Традиция в истории культуры. М., 1978.
29. Хализев В.Е. Интуиция совести (теория доминанты А.А. Ухтомского в контексте философии и культурологи ХХ века) // Евангельский текст в русской литературе ХVШ-ХХ веков. Вып. 3. Петрозаводск, 2001.


В.А. Кошелев

С.Т. Аксаков в публицистике Достоевского

Среди подготовительных материалов Достоевского к «Дневнику писателя» на 1877 год есть одно довольно странное и двусмысленное высказывание:
«В воспоминаниях Сергея Аксакова звучит несравненно больше правды народной, чем в Некрасове, хотя Аксаков говорит почти только о природе русской» [5, XXVI, 200].
Высказывание это относится ко второй главе декабрьского выпуска «Дневника…», почти целиком посвященной оценке личности и деятельности покойного Н.А. Некрасова. Единственный комментарий к нему находится в составе академического собрания сочинений Достоевского. В.А. Туниманов отметил, что это высказывание является «несправедливой оценкой Некрасова», которую Достоевский допустил «в полемике со Скабичевским», ? но, по размышлении, «отказался от этой пристрастной оценки» [5, XXV, 323]. А В.Е. Ветловская отметила некоторую внутреннюю «неувязку»: «Как раз произведение С.Т. Аксакова под названием “Воспоминания”, впервые вышедшие вместе с “Семейной хроникой” (М., 1856), менее занято описанием русской природы, чем другие его художественные тексты» [5, XXVI, 438].
Эти комментарии, кажется, не отражают сущности приведенного наблюдения Достоевского и в этом смысле являются «недействительными».
Во-первых, высказыванию Достоевского нельзя придавать «оценочного» характера: в той главе «Дневника…», к которой оно относится, сам же автор протестует против оценки по принципу «выше» ? «ниже», примененной молодежью по поводу его речи над гробом поэта. Просто Достоевский, соотнося «правду народную» в произведениях Некрасова и Аксакова (которые, по понятным причинам, не могут быть сравниваемы «напрямую»), указывает на то, что это – разные «правды». И совсем в этом смысле не собирается ни принижать, ни даже просто «оценивать» Некрасова.
Во-вторых, под общим определением воспоминания Достоевский, несомненно имеет в виду весь комплекс художественных произведений С.Т. Аксакова. С этими произведениями он познакомился еще в годы ссылки – в Семипалатинске. А.Е. Врангель свидетельствует, что из «скудного запаса» книг писатель выбрал для чтения вслух «Записки об уженье» и «Записки ружейного охотника…» Аксакова [6, 155], ? а «охотничья» дилогия пользовалась общим успехом как раз в 1856 году, когда вышла «Семейная хроника». Ее Достоевский тоже не мог пропустить – причем, читал он ее как раз в первом издании (вместе с «Воспоминаниями»). В «Дневнике писателя» на 1876 г. он вспомнил один из эпизодов «Воспоминаний» ? но отнес его к «Семейной хронике» [5, XXII, 113]. Это же издание было в библиотеке Достоевского [4, 22]. Все произведения Аксакова объединялись в сознании Достоевского по их принадлежности к единому жанру – воспоминаний.
В-третьих, – и главное, – в замечании, что Аксаков «говорит почти только о природе русской», имеется в виду отнюдь не только комплекс собственно пейзажных зарисовок.
В словаре В.И. Даля, хронологически близком к словоупотреблению Достоевского, зафиксировано четыре основных значения, в которых употребляется слово природа: 1) «естество, всё вещественное, вселенная, всё мироздание, всё зримое, подлежащее пяти чувствам; но более наш мир, земля, со всем созданным на ней; противополагается Создателю» («Природа проснулась с зарею»); 2) «Всё земное, плотское, телесное, гнетущее, вещественное, противоположное духовность» («Природа в человеке манит и блазнит, а дух призывает и высит»); 3) Все природные или естественные произведенья на земле, три царства (или, с человеком, четыре), в первобытном виде своем; противоположное искусство, дело рук человеческих» («Никакое искусство не достигнет природы в отделке произведений»); 4) «Врожденные свойства, прирожденные качества, естественное состоянье, стремленье или наклонности» («Человек по природе самотник»); «что придается человеку или животному родом, при рождении, обстоятельствами или обычаями» («Он прирожденный дворянин») [3, 439].
Достоевский, как кажется, употребляет, применительно к «воспоминаниям» С.Т. Аксакова, сочетание «природа русская» именно в последнем значении. Природа русская в данном случае не противостоит ни «Создателю», ни «духовности», ни «искусству». Достоевскому в данном случае важнее обратить внимание именно на русского человека в его естественном состоянии, на его прирожденные свойства, качества, характер, натуру. Именно этой «природе» были посвящены его рассуждения о личности и деятельности покойного Некрасова, которые занимали вторую главу декабрьского выпуска «Дневника…» на 1877 год.
Исходная мысль рассуждений Достоевского о «правде народной» состоит в том, что русский человек – по природе своей не раб: «Пушкин первый объявил, что русский человек не раб и никогда не был им, несмотря на многовековое рабство. Было рабство, но не было рабов <…> ? вот тезис Пушкина. Он даже по виду, по походке русского мужика заключал, что это не раб и не может быть рабом…» [5, XXVI, 115]. Это определило важнейшее отличие «пушкинского» поэтического направления от «некрасовского»: «Пушкин любил народ не за одни только страдания его. За страдания сожалеют, а сожаление так часто идет рядом с презрением. Пушкин любил всё, что любил этот народ, чтил всё, что тот чтил. Он любил природу русскую до страсти, до умиления, любил деревню русскую. Это был не барин, милостивый и гуманный, жалеющий мужика за его горькую участь, это был человек, сам перевоплотившийся сердцем своим в простолюдина, в суть его, почти в образ его» [5, XXVI, 116]. В пушкинской «правде народной» ? «природа русская», как видим, занимает не последнее место.
Из этого особенного отношения к «природе русской» вытекает и подлинное «народолюбие»: «”Не люби ты меня, а люби ты моё, то, что я люблю”, – вот что вам скажет всегда народ, если захочет увидеть искренность вашей любви» [5, XXVI, 204]. Поэтому Некрасов, который «всю жизнь свою был под влиянием людей, хотя и любивших народ, хотя и печалившихся о нем, может быть, весьма искренно, но никогда не признававших в народе правды и всегда ставивших европейское просвещение свое несравненно выше истины духа народного» [5, XXVI, 118], так и не стал поэтом истинно народным: это «лишь поэт русской интеллигенции, с любовью и со страстью говоривший о народе и страданиях его той же русской интеллигенции» [5, XXVI, 119].
Фигура С.Т. Аксакова, противопоставляемая Некрасову, должна была как будто оставаться на «пушкинской» стороне и демонстрировать соответствие «правды народной» и «природы русской». Но она – осталась в черновых записях: в основной текст рассуждений Достоевский Аксакова не ввел. Вероятно, потому, что эта фигура не была достаточно репрезентативной, чтобы противостоять либеральным «построениям» Скабичевского и иных критиков, воздвигавших для Некрасова пьедестал «народолюбца». Да и проблематика творчества С.Т. Аксакова (Добролюбов определил ее как изображение «деревенской жизни помещика в старые годы») не очень соответствовала некрасовской – не говоря уже о «нестихотворной» форме. А самое главное – в том, что Достоевский и сам весьма смутно представлял ту аксаковскую этическую подоснову, на которой он воздвигал свою искомую «правду народную».
Очень показательно то «переосмысление» Достоевским эпизода аксаковских «Воспоминаний», на которое обратил внимание американский исследователь Р. Бэлнеп [2, 129-151] .
Как отмечалось выше, в «Дневнике писателя» на 1876 г. (апрель, гл.1) Достоевский вспомнил один из эпизодов «Воспоминаний» ? но отнес его к «Семейной хронике». В представлении Достоевского Аксаков является беспристрастным «наблюдателем», «умеющим смотреть на народ без плевка»:
«Не помните ли вы, как в “Семейной хронике” Аксакова мать умолила в слезах мужиков перевести ее через широкую Волгу в Казань, к больному ребенку, по тонкому льду, весною, когда уже несколько дней никто не решался ступить на лед, взломавшийся и прошедший всего только несколько часов спустя по переходе. Помните ли вы прелестное описание этого перехода, и как потом, когда перешли, мужики денег брать не хотели, понимая, что сделали все из-за слез матери и для Христа Бога нашего. Происходило же это в самое темное время крепостного права! <…> Деятельный риск собственною жизнию из сострадания к горю матери – можно ли считать это пассивностью?» [5, XXII, 113].
Помимо «тривиальной ошибки с названием произведения» [5, XXII, 135], Достоевский, передавая эпизод, описанный «беспристрастным наблюдателем», допустил ряд неточностей. Эти неточности очень показательны.
Указанный эпизод содержится в «Воспоминаниях» Аксакова – глава «Гимназия. Период первый». Хронологически он относится к весне 1801 г.: в январе этого года десятилетний автор воспоминаний был принят в Казанскую гимназию; вскоре после этого он жестоко заболел, и в мае – был увезен матерью на излечение домой в деревню. Путешествие матери к заболевшему сыну происходило в апреле, «во время совершенной распутицы». Но переправляться ей пришлось не через Волгу, а через Каму (правда, путь быть тоже не близкий: «Дорога лежала вкось, и надобно было пройти около трех верст»). Подробности перехода Достоевский тоже «усилил»: через реку еще днем «перенесли на руках почту» (у Достоевского: «уже несколько дней никто не решался ступить на лед»); да и сам ледоход случился не через «несколько часов», а «на другой день».
А главное, что сами мужики ? «шестеро молодцов, рыбаков по промыслу, выросших на Каме и привыкших обходиться с нею во всяких ее видах», ? перевели мать (и с нею, между прочим, двоих слуг, Федора и Парашу), не «Христа ради», а в соответствии с предварительным договором: мать «сама ходила из дома в дом по деревне и умоляла добрых людей помочь ей, рассказывала свое горе и предлагала в вознаграждение всё, что имела». Камские рыбаки были действительно «добрые и смелые люди», но, будучи профессионалами, согласились на переход лишь при условии, «если дождь в ночь уймется и к утру хоть крошечку подмерзнет» (именно об этом мать и молилась ночью). При этом условии профессионалы обещали не просто совершить переход, но сделать это «благополучно».
Наконец, Достоевский указывает, что «денег брать не хотели, понимая, что сделали все из-за слез матери и для Христа Бога нашего». У Аксакова – тоже нечто другое: «Мать моя дала сто рублей своим провожатым, то есть половину своих наличных денег, но честные люди не захотели ими воспользоваться; они взяли по синенькой на брата (по пяти рублей ассигнациями). С изумлением слушая изъявление горячей благодарности и благословения моей матери, они сказали ей на прощанье: “Дай вам Бог благополучно доехать” – и немедленно отправились домой, потому что мешкать было некогда…» [1, 36-37].
Предмет публицистического восхищения Достоевского в описанном поступке мужиков – «риск собственною жизнию из сострадания к горю матери». Аксаков же видит в этой истории принципиально иное. Не «смертельный риск» всех участников перехода, – а лишь страх неопытных его участников, вроде материных слуг: «Федор и Параша просто ревели, прощаясь с белым светом и со всеми родными, и в иных местах надобно было силою заставлять их идти вперед; но мать моя с каждым шагом становилась бодрее и даже веселее. Провожатые поглядывали на нее и приветливо потряхивали головами». И не «сострадание к горю», ? а просто умение делать свое дело, умение обходиться с родной рекой «во всяких видах»…
Достоевский восхищается простыми русскими людьми, совершившими некое чудо – вроде апостолов Христовых. Для Аксакова в этом деянии нет никакого чуда – лишь совершенное знание дела и умение его исполнять. Единственное «чудо», об исполнении которого просила мать, состояло в прекращении дождя и в укреплении мороза – если бы этого «небесного» чуда не случилось, мужики не решились бы на переправу. Ибо в этом случае переправа не была бы «благополучной», и положение заболевшего ребенка стало бы гораздо хуже. Мужики просто выполнили свое дело – и потому всякие «благословения» выслушивают «с удивлением».
Достоевский очень хочет представить мужиков этакими «бессребрениками», выполнившими невозможное «для Христа Бога нашего». У Аксакова опять-таки – ничего подобного. Выполнившие работу мужики отнюдь не отказались от положенной оплаты (и – с учетом «рисков» ? не маленькой!). Но лишнего брать не захотели: это уже будет «не по-христиански». Подобная ситуация представлена и в «Медном всаднике» Пушкина:

Евгений смотрит: видит лодку;
Он к ней бежит как на находку;
Он перевозчика зовет –
И перевозчик беззаботный
Его за гривенник охотно
Чрез волны страшные везет [7, 144].

Пушкинский «перевозчик», хоть и «беззаботный», ? но «опытный гребец»; он успешно выполнил свою работу (даже и не вникая в положение заказчика) и попросил оплату с учетом «рисков»: «гривенник» для данной ситуации тоже деньги большие…
Как видим, самое представление об основах христианской морали у Достоевского и Аксакова (и у Пушкина) – разное. Все жизнетворческие отношения в понимании Достоевского приобретают форму «надрыва», в пределах которой только и выявляются представления о христианском «подвижничестве» и «чуде», христианском «добре», христианском «спасении» и «бессребренничестве». У Аксакова обычное, хотя и выдающееся человеческое деяние вовсе не становится «чудом»: в его системе нравственных ценностей это представление попросту лишнее. Есть сделанное дело; оно сделано человеком (конечно же, с помощью Божией), – и всякие иные «чудеса» здесь попросту неуместны. Если для Достоевского особенно важно, чтобы сотворенное «чудо» предназначалось «для Христа Бога нашего» и, соответственно, избегало всякой «телесности», всякого материального (денежного) эквивалента, то для Аксакова представление об этой «телесности» (= «природе») оказывается и естественным, и необходимым.
Р. Бэлнеп рассматривал запомнившийся Достоевскому эпизод из воспоминаний Аксакова с точки зрения того, насколько он становился «источником» его художественных впечатлений в соотношении с другими подобными же «источниками» (из сочинений Гофмана, например). Из их соотношения американский исследователь выводил специальный «закон сохранения»: «В творческой лаборатории Достоевского литературный материал не создавался и не уничтожался» [2, 143]. Но этот материал часто преобразовывался, подчас, меняя изначальную этическую направленность на измененную.
«Правда народная» в восприятии Аксакова (и Пушкина) оказывается не очень похожа на ту «правду», которую представлял на их основе Достоевский в своей публицистике. В построениях Достоевского налицо именно «сконструированная» правда – причем, основой его идеологических «конструкций» становится евангельский текст, который он почти «впрямую» пытается соотнести с бытовым случаем. «Правда факта» приобретает столь же «идеологизированное» обличие, в какое преобразовывалась она в «раненом сердце» Некрасова.
Достоевский-публицист понимал и точно формулировал незыблемый жизненный закон: «Правда выше Некрасова, выше Пушкина, выше народа, выше России, выше всего, а потому надо желать одной правды и искать ее, несмотря на все те выгоды, которые мы можем потерять и даже несмотря на все те преследования и гонения, которые мы можем получить из-за нее» [5, XXVI, 198-199]. Но конструируя собственную «правду», он так и не смог «подняться до природы», которую изначально и «бесхитростно» представлял Аксаков. Он непременно искал «посредника» в Священном писании – и тем самым неизбежно схематизировал эту искомую «правду»…

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1955.
2. Бэлнеп Р.Л. Генезис «Братьев Карамазовых». СПб., 2003. С. 129-151.
3. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. 2-е изд. Т. 3. СПб., М., 1882.
4. Гроссман Л.П. Семинарий до Достоевскому: Материалы, библиография и комментарии. М., Пг., 1922.
5. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1971-1986.
6. Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1964.
7. Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 5. АН СССР, 1948.



А.Г.Кузнецова

С.Т. Аксаков и русская периодическая печать его времени

Писательский талант С.Т. Аксакова раскрылся в зрелые годы, чему во многом способствовали творчество и личность Н.В. Гоголя, а также тихая, уединенная жизнь в Абрамцеве, где природа напоминала ему родной Оренбургский край. В значительной степени к писательскому труду его подготовили и выступления в печати в 20-30 годы XIX века как театрального и литературного критика.
Аксаков обладал незаурядным актерским дарованием, он имел успех в студенческих спектаклях, участвовал в любительских постановках и играл даже со знаменитой Е. Семеновой. Дворянское происхождение не давало ему возможности пойти на профессиональную сцену, но актерский труд был для него близок и понятен. Аксаков был знаком со многими театральными деятелями и актерами, о которых впоследствии рассказал в «Литературных и театральных воспоминаниях». Свои размышления об актерской игре и постановках он излагает в статьях московских журналов: «Молва», «Галатея», «Вестник Европы», «Московский вестник». Особенно тесные отношения складываются у Аксакова с журналом «Московский вестник», издатель которого М.П. Погодин стал его близким другом. При журнале Аксаков создает «Драматическое прибавление», где он и автор статей с подписью «Любитель русского театра» и редактор. Очень скоро эти статьи приобретают общественную значимость, становясь ориентиром развития отечественного театра.
Сергей Тимофеевич был горячим сторонником реалистического искусства, которое только пробивало себе дорогу на русскую сцену. Он был истинным патриотом и хотел видеть на сцене жизнь своего народа, а не героев античных трагедий. По его мнению, театру принадлежала важная роль в воспитании доброго начала в человеке, уважения и любви к своей Родине. «Конечно, ? писал Аксаков ? никто не выйдет из театра лучше, чем в него вошел, никакой порочный человек не исправится; но семена, западающие в сердца невинные, неприметным образом для них самих, пускают рост и дают благое направление их нравственности, предохраняя ее от будущих уклонений» [3, 269]. Поэтому, драматическое сочинение должно быть исполнено «строжайшей нравственности» и «неподдельного, чувства горячей любви ко всему отечественному».
Аксаков с уважением относится к профессии актера, видит в нем художника, разделяющего творчество с драматическим писателем. Актеры ценили замечания Аксакова ? для них Аксаков был не барином, приходящим в театр поразвлечься и посмотреть на хорошеньких актрис, а человеком, понимающим особенности их ремесла. К нему нередко обращались за помощью в подготовке роли. Когда один из недоброжелателей Аксакова В.Ушаков заявил в журнале «Московский телеграф» [17, 141-144], что актеры не обращают внимания на замечания критика, они встали на его защиту. В журнале «Галатея» было напечатано письмо М.С. Щепкина и П.С. Мочалова, где с возмущением опровергались оскорбительные выводы Ушакова [5, 349]. Аксаков ответил своему противнику, что его слова – ложь, и он прежде всего оскорбляет этим всех артистов [3, 345].
М.А. Дмитриев вспоминал: «Аксаков стоял на каком-то пьедестале. Не имея никаких прав и служебной силы по театру ... Аксаков раздавал славу актерам и определял достоинство пьес» [2, 740]. Сергей Тимофеевич любил русский театр и его актеров, в игре которых ценил искренность, задушевность, силу чувств. Он с возмущением писал, что великосветская публика равнодушна к отечественному театру, не знает и не ценит талантливых русских актеров, предпочитая им иностранных исполнителей, чье искусство, хотя и отличается высокой техникой, но холодно и бездушно. Со многими актерами критик дружил, но особо близкие отношения связывали его с М.С. Щепкиным, которого он считал выдающимся актером, «творцом характеров». Аксаков был одним из инициаторов празднования 50-летнего юбилея его творческой деятельности, к которому подготовил статью «Несколько слов о М.С. Щепкине» [3, 437-446], ставшую, по словам актера, самым ценным для него подарком.
При всей любви и уважении к актерам Аксаков был критиком «суровым и требовательным» [6, 695]. Его огорчало отсутствие дисциплины, характерное для русских театральных трупп, небрежность постановок, плохо выученные роли. В своей статье «Письмо в Петербург», давая негативный отзыв о гастролях французского театра в Москве, он в то же время отмечал, что «...пиесы слажены очень хорошо, роли выучены твердо, реплики всегда схвачены вовремя, и, вообще, видно старание и внимание к искусству. Вот чему нужно учиться русской московской труппе» [3, 341-342]. Критик требовал от актеров вдумчивого прочтения текста, понимания идеи, общего смысла спектакля, а не только подготовки своей роли. Аксаков призывал их отказаться от напыщенности и пафосности, характерных для театра классицизма, обратиться «к натуре, истине, простоте, ... представлять людей не на ходулях, а в настоящем их виде» [3, 334], создавать живые характеры на сцене, предостерегая в тоже время актеров от чрезмерной натуральности. В отзыве на игру Мочалова в роли Отелло критик замечает, что его игра «казалась иногда впадающей в излишнюю простоту» [3, 333]. В рецензии на оперу А.Н. Верстовского «Пан Твердовский» Аксаков указывает на то, что ключ настоящей воды на сцене своим журчанием отвлекает зрителя. «На театре, где все обман, вода истинная не годится» [3, 326]. В своих статьях критик проводил мысль о том, что в спектакле важна не только актерская игра, но и декорации, костюмы, язык персонажей, которые должны соответствовать времени и месту происходящего на сцене события. Он обращал внимание на каждую деталь, которая, по его мнению, нарушает логику действия. В качестве примера можно привести его отзыв на постановку «Севильский цирюльник», где он упрекает актрису, играющую Розину, что «во всю пиесу она не снимала шляпки» [3, 343].
Аксаков одним из первых заговорил о том, что актер должен быть образованным человеком. Он признавал талант и хорошие внешние данные как главное условие успеха, но подчеркивал, что «без образования, без трудов, без очищенного вкуса, получаемого непременно в хорошем обществе – они ничего не значат» [3, 317]. Критик с горечью замечал, что не все актеры это понимают и, как следствие, губят свой талант.
К театрально-критической деятельности Аксакова исследователи его творчества относились неоднозначно. С.А. Венгеров считал, что «театромания ... задержала естественный рост его таланта ...» [4, 12]. А.Г. Горнфельд называет его «ничтожный автор ничтожных театральных рецензий» [7, 27]. Но стоит отметить, что это было мнение людей далеких от театра. Однако, А. Кугель, сам театральный критик, признает Аксакова «блестящим критиком, несравненным по точности, ясности, вкусу и обширности театральных знаний» [10, 105].
Для последующих поколений статьи Аксакова представляют несомненный интерес и дают представление о русском театре начала XIX века, его репертуаре, игре актеров, о проблемах, стоящих перед национальным театральным искусством. Они помогают представить стиль игры знаменитых актеров того времени: Щепкина, Мочалова, Каратыгина. И для самого будущего писателя его театрально-критическая деятельность была немаловажной, помогая отточить свой стиль и формировать мировоззрение.
Критик призывал театр обратиться к отечественной истории, показывать русские характеры, народную жизнь. Те же требования Аксаков предъявлял и к литературе. Он приветствовал появление романа М.Н. Загоскина «Юрий Милославский или Русские в 1612 году» (М., 1829) как «первого исторического романа, который имеет народную физиономию: характеры, нравы, костюм, язык» [3, 353]. Критик был уверен, что это произведение доставит большое удовольствие любящим свое отечество, а тем же, кто не знает ничего о России, кроме гостиных Москвы и Петербурга, даст возможность вместе с иностранцами «познакомиться с жизнью наших предков и теперешним бытом простого народа» [3, 355]. Но при этом он отмечает в нем погрешности стиля и языка, несоответствие поведения некоторых героев с их характером. Эти замечания показывают, насколько хорошо Аксаков знал народную речь, обычаи и как был придирчив к созданию образов героев. Оценка Аксакова расходилась с суждением о романе Н.А. Полевого, издателя «Московского телеграфа» [18, 462-467], который отказывал сочинению Загоскина в исторической и психологической достоверности.
Полевой и Аксаков были постоянными оппонентами. «Московский телеграф» являлся достаточно прогрессивным изданием для своего времени, отражая все важные события русской и западной жизни. Он поддерживал демократические тенденции в русской литературе, проявлял интерес к западной культуре. Аксаков же не принимал либерально-просветительское направление журнала и ему не нравился радикализм Полевого, опровергавшего жизненные устои, которыми Сергей Тимофеевич дорожил. Ему, человеку страстному и увлекающемуся, претил резонерский, холодный тон «Московского телеграфа». Особенно возмущали Аксакова нападки Полевого на его друзей: Писарева, Загоскина, Шаховского, хотя часто они были вполне справедливы. В данном случае им руководили больше дружеские чувства, чем объективная оценка. Аксаков и Полевой были людьми с разным мировоззрением. Полевой хорошо чувствовал свое время, понимал его запросы, видел, что жизнь меняется, принимал и поддерживал эти изменения. Аксаков жил своим миром, театром, кругом друзей и семьи. Он был склонен к стабильным устойчивым нормам жизни и не хотел никаких перемен. Несомненно, Полевой был более прогрессивно мыслящим человеком, чем Аксаков. Но в понимании искусства, в наличии художественного вкуса, в умении отличать талант он явно уступал своему оппоненту. Полевой не увидел в романе Загоскина того, что так верно подметил Аксаков: изображение народной жизни, яркость характеров, точность языка. Полевой не понял значение творчества Пушкина и встал в ряды критиков поэта, писвших об угасании его таланта. Аксаков же выступил в защиту Пушкина, опубликовав в 1830 году «Письмо к издателю «Московского вестника», где дал блестящий анализ творчества поэта. Он считал Пушкина великим национальным поэтом, чьи стихи, «огненными чертами врезанные в душу читателей, сделались народным достоянием» [3, 364]. Страстные слова Аксакова бросали вызов гонителям поэта, которые не понимали и пытались унизить его дар. Сергея Тимофеевича глубоко возмущала травля Пушкина. По его убеждению, цивилизованное общество должно ценить и беречь своих гениев, ибо они составляют его славу и гордость.
С начала 50-х годов у Аксакова начинается новый период его сотрудничества с прессой. В журналах и газетах он начинает публиковаться как автор сочинений. В 1843 году Аксаков поселяется в Абрамцеве. В этом живописном месте были задуманы и написаны его первые книги, посвященные природе: «Записки об уженье» (М., 1847), «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» (М., 1852). К описанию явлений природы он обратился еще в 1834 году, когда по просьбе своего знакомого М.А. Максимовича печатает в издаваемом им альманахе «Денница» свой первый литературный опыт ? очерк «Буран». Биограф писателя С.И. Машинский считал, что «аксаковское описание бурана стало образцом пейзажной живописи в нашей литературе» [12, 200]. Сергей Тимофеевич активно сотрудничал с журналом «Вестник естественных наук», где печатал свои наблюдения над животным миром. Он с большим одобрением отнесся к появлению в 1858 году «Журнала охоты», издаваемому Г. Мином, на который дал положительный отзыв, где хвалил содержание журнала и высказывал пожелание, чтобы «книжки были потолще и состояли из статей об охотах преимущественно русских» [1, 382]. Писателю хотелось, чтобы читатели узнали больше о своей природе, ее красоте, богатстве и разнообразии, чему он сам способствовал своими статьями и стихами, публикуемыми в журнале. Даже последнее произведение писателя «Очерк зимнего дня», продиктованное писателем, по словам его сына Ивана, на одре мучительной болезни за четыре месяца до смерти, было посвящено природе. Очерк появился в 1859 году в 1 номере газеты «Русский дневник».
В Абрамцеве писатель работал над семейной трилогией, в которую вошли «Семейная хроника и Воспоминания», «Детские годы Багрова-внука», писал воспоминания о встречах с писателями и актерами. В этих произведениях он воплотил то, к чему призывал театр ? изображение русской жизни и русского характера.
Особенность творчества Аксакова состояла в том, что прежде, чем издать книгу, он печатал готовые отрывки в журналах и сборниках, читал их своим родным и друзьям. Ему было важно услышать мнение близких и критиков. После журнальных публикаций писатель вносил в текст многочисленные поправки. Сочинения Аксакова появляются на страницах журнала «Москвитянин», русское направление которого соответствовало его взглядам.
В 1853 году Сергей Тимофеевич предложил журналу «Биографию М.Н. Загоскина». В ней он не только отдавал дань памяти умершему писателю, но высказывал свои мысли о славянофильстве и народности литературы. Аксаков определяет славянофильство как русское направление, основные задачи которого он видел в изучении русской культуры, истории, языка, основ народной жизни. Он с осуждением относился к своим соотечественникам, отдававшим предпочтение западным ценностям и презиравшим простой народ.
Биография была опубликована с многочисленными цензурными пропусками, которые, в основном, касались рассуждений Аксакова о славянофильстве. Писатель с возмущением сообщал И.С. Тургеневу, что его произведение «обезображено пропусками и опечатками, не только уничтожившими личные убеждения автора, но давшими противоположный смысл его словам» [27, 13].
В музее Абрамцево хранится один из экземпляров журнала «Москвитянин» с многочисленными правками писателя. При сравнении текста с внесенными добавлениями автора становится ясно, насколько он был обесцвечен в первой публикации. Вот несколько примеров.

Москвитянин. 1853 N 1. Добавления и исправления С.Т.Аксакова.
Князь Шаховской был шишковист, т.е. принадлежал к партии Александра Семеновича Шишкова, весьма немногочисленной, но упорной и горячей. Князь Шаховской был славянофил того времени, шишковист, т.е. принадлежал к партии Александра Семеновича Шишкова, весьма немногочисленной, но упорной и горячей. Название славянофильства было дано и употреблялось тогда также неверно, как и теперь, это просто было и есть русское направление.
Чувство народности, согревающее весь роман, невольно пробуждает то же чувство в душе каждого Русского человека ... Чувство народности, согревающее весь роман, невольно пробуждает то же чувство в душе каждого Русского человека, даже забитого Европейским образованием ...
У нас не было еще народного писателя, в точном и полном смысле этого слова ... У нас не было еще народного писателя, в точном и полном смысле этого слова; наше отчуждение от народа, его малограмотность ? прямые и очевидные тому препятствия ...


В своем исходном варианте «Биография М.Н. Загоскина» вышла отдельной брошюрой и была включена в книгу Аксакова «Разные сочинения» (М., 1858).
В 1854 году Аксаков публикует в «Москвитянине» «Первый отрывок из “Семейной хроники”» [19, 17-48]. Примечательно, что в нем герои носят реальные имена своих прототипов. Но в первом издании «Семейной хроники» (М., 1856) Аксаков их изменит. В том же году он печатает свои воспоминания о встречах с актерами «Я.Е. Шушерин и современные ему театральные знаменитости» [20, 85-118]. Эта публикация вызвала у писателя и знатока театра С.П. Жихарева целый ряд замечаний. В статье «Воспоминания старого театрала», появившейся в журнале «Отечественные записки» [21, 23-52], он указывал Аксакову на фактические ошибки и выражал несогласие с его мнением об игре актеров. Сергей Тимофеевич всегда доброжелательно относился к критике, но его возмутил неуважительный и высокомерный тон Жихарева. В ответной статье, опубликованной в «Москвитянине», Аксаков поблагодарил Жихарева за его замечания об ошибках в датах, но возразил, что оценка игры актеров ? «дело вкуса и личных понятий о театральном искусстве» [3, 435]. Он также укорял автора за неподобающий тон статьи. У Аксакова было свое кредо критика: писать только искренне, независимо от симпатий и антипатий, не позволять никаких насмешек [3, 329]. В последующих изданиях Сергей Тимофеевич учел поправки Жихарева.
В 1856 году М.Н. Катков начинает издание журнала «Русский вестник». Первоначально Аксаков приветствовал его появление и отдал Каткову «Отрывок из воспоминаний. Гимназия – период второй» [23, 114-119] и «Пятый отрывок из “Семейной хроники”» [24, 1-51]. Но очень скоро в журнале стали проявляться западнические тенденции и славянофилы стали называть его «Нерусским вестником» [8, 522]. Сергея Тимофеевича особенно возмутило, что Катков отклонил статью Гилярова-Платонова с разбором «Семейной хроники» за ее явно выраженный славянофильский характер, и его сотрудничество с журналом заканчивается. Но в 1857 году академик В.П. Безобразов обратился к Аксакову с просьбой написать о генерале и государственном деятеле Д.Б. Мертваго, чьи записки начал печатать «Русский вестник» [25; 53-80] О Д.Б. Мертваго, своем крестном, писатель упоминал в «Семейной хронике» и охотно согласился дать в журнал свои воспоминания о нем [26, 125-133]. В прмечаниях к статье Аксакова Безобразов писал: «... в этих строках истинно честный гражданин-современник воскрешает с силою нравственного убеждения память о другом честном гражданине прошедшего времени» [25, 125 ]. Впоследствии Аксаков включил очерк в книгу «Разные сочинения» (М., 1858) и внес в него до 37 стилистических поправок.
В том же 1856 году начинает выходить журнал «Русская Беседа» (1856-1860) ? первое периодическое издание славянофилов. Аксаков становится постоянным и активным сотрудником нового издания [11, 184-191]. Все четыре года существования журнала писатель публиковал в нем отрывки из произведений, над которыми он работал: «Семейная хроника», «Детские годы Багрова внука», «Литературные и театральные воспоминания». Последним появившемся в журнале сочинением Аксакова стала неоконченная повесть «Наташа», которая по замыслу писателя должна была служить продолжением «Семейной хроники». Прототипом героини стала его сестра Надежда, в замужестве Карташевская. Сергей Тимофеевич не решился завершить повесть, опасаясь задеть чувства еще живущих родственников. Она была опубликована в 1860 году, уже после смерти писателя, его сыном Иваном, ставшим редактором «Русской Беседы» в 1858 году. Часть повести под названием «Отрывок из очерков помещичьего быта 1800-х годов» впервые появилась в газете «Молва», которую в 1857 году начал издавать сын писателя Константин [13, 3-4], [14, 30-32]. Официальным редактором издания стал С.М. Шпилевский, но фактически им был К.С. Аксаков. В музее Абрамцево хранится письмо С.Т. Аксакова к своему другу А. Панаеву, где он сообщал: «В «Молве» закипела страшная борьба двух направлений: народного, русского – с западным. Кроме подписанных статей, все пишется моим сыном. ... Письма сотрудника «Молвы» 1832 года ? пишу я, а также многие полемические заметки» [22].
Сергей Тимофеевич отнесся к новому изданию скептически. Он понимал, что время изменилось, общество не волнуют споры западников и славянофилов и оно ждет публицистики острой социальной направленности. В этом его убеждало и падение интереса к «Русской Беседе», имевшей довольно узкий круг подписчиков. Писатель в письме к сыну Ивану признавался, что, хотя он и не отговаривает Константина, но ясно видит «печальный конец этой газеты» [9, 4]. Тем не менее, Аксаков старается поддержать издание сына. Он выступает в газете под видом двух разных авторов. «Отрывок из очерков помещичьего быта 1800-х годов» писатель подписывает своим именем. В том же номере он печатает «Письмо к редактору», подписанное «Сотрудник “Молвы” 1832 года». Автор письма вспоминает «Молву» 30-х годов, просит редактора предоставить ему место в газете и не открывать его имени, даже, если он о нем и догадывается. Возможно, эта невинная мистификация понадобилась Аксакову для того, чтобы газета не производила впечатления чисто семейного издания, хотя она мало кого могла обмануть. Круг читателей «Молвы» был не так уж широк, многие были знакомы между собой и хорошо знали семью Аксаковых. Но Сергею Тимофеевичу явно хотелось отделить свое сочинительство от статей газетного корреспондента. Как «Сотрудник “Молвы” 1832 года», он, как и в молодости, пишет критические обзоры, рецензии на новые книги. Стоит отметить его статью о выходе в свет полного собрания сочинений Гоголя. Приветствуя это издание, Аксаков особое внимание обращает на переписку писателя. Письмам Гоголя Аксаков придавал важное значение, считая, что именно в них содержится его подлинная биография: «Письма Гоголя любопытны и поучительны в высшей степени ... русская публика, прочитав их, составит себе верное и определенное понятие о Гоголе, как о человеке; убедиться в искренности его стремлений, в горячей любви к людям и в полном самоотвержении для общего блага. Все его человеческие ошибки и уклонения – драгоценное наследие человечеству» [15, 49].
Предчувствия Сергея Тимофеевича оправдались, «Молва» продержалась недолго. Всего вышло 38 номеров. После публикации статьи К.С. Аксакова «Опыт синонимов. Публика – Народ» [16, 410-411], где давалась резкая критика господствующего класса, он получил предписание, что публикации подобного рода приведут к закрытию газеты. Министр просвещения с раздражением писал А.С. Уварову, что подобные статьи «... служат к возбуждению враждебных отношений между различными слоями общества» [4, 74]. Но дело было не только в недовольстве властей ? «Молва» не пользовалась успехом у читателей.
30 апреля 1859 года С.Т. Аксаков умирает. 3-й номер «Русской Беседы» открывался некрологом, в котором редакция с прискорбием сообщала о кончине «столь любимого и уважаемого всеми человека». Далее следовала статья А.С. Хомякова, посвященная анализу творчества писателя. Хомяков, хорошо знавший и любивший Сергея Тимофеевича, понял отличительную особенность его таланта – чувство благоволения и любви к миру, людям, природе, наложившую особую печать на все его сочинения.
Журнальные публикации произведений С.Т. Аксакова важны и интересны для исследователей его творчества. Писатель крайне требовательно относился к своим текстам. Прежде, чем включить опубликованный отрывок в книгу, он много над ним работал, вносил коррективы, добиваясь точности, емкости каждого слова. И у его биографов есть возможность проследить литературную кухню писателя, понять причины, по которым вносились изменения в содержание книги.

Список литературы
1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. СПб., 1910.
2. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1956.
3. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1986.
4. Венгеров С.А. Передовой боец славянофильства Константин Аксаков. СПб., 1912.
5. Галатея. 1829. № 6.
6. Гозенпуд А.А. Музыкальный театр в России. Л., 1959.
7. Горнфельд А.Г. О русских писателях. Т. 1. СПб., 1896.
8. И.С.Аксаков. Письма к родным. М., 1994.
9. И.С.Аксаков в его письмах. Т. 3. М., 2004.
10. Кугель А. Профили театра. 1929.
11. Кузнецова А.Г. С.Т. Аксаков на страницах «Русской беседы» // Русская беседа. История славянофильского журнала. СПб., 2011.
12. Машинский С.И. С.Т. Аксаков. М., 1973
13. Молва. 1857. № 1.
14. Молва. 1857. № 3.
15. Молва. 1857. № 4.
16. Молва. 1857. № 36.
17. Московский телеграф. 1829. № 1
18. Московский телеграф. 1829. № 24.
19. Москвитянин. 1854. № 5. Кн. 1.
20. Москвитянин. 1854. № 10. Кн. 2.
21. Отечественные записки.1854. № 10
22. Письмо С.Т. Аксакова А.И. Панаеву. 15 мая 1857. Абрамцево. Рук. 69.
23. Русский вестник. 1856. Т. I.
24. Русский вестник. 1856. Т. II.
25. Русский вестник. 1857. Т.VII.
26. Русский вестник. 1857. Т.VIII.
27. Русское обозрение. 1894. Август.


С.А. Салова

Генезис и структура образа Софьи Николаевны
в «Cемейной хронике» С.Т. Аксакова

Знатокам творчества С.Т. Аксакова хорошо известен тот факт, что при подготовке к изданию «Семейной хроники» (1856) писателю пришлось преодолевать стойкое сопротивление большинства членов собственной семьи, решительно возражавших против ее напечатания. Считается, что их «сильная оппозиция» (выражение из письма С.Т. Аксакова к М.П. Погодину) вынудила писателя в отдельных фрагментах повествования прибегать к спасительным для фамильной чести уловкам автоцензуры и «литературного маскарада», изменив, в частности, действительные имена главных персонажей книги и многие географические названия. Однако никакие принятые предосторожности не возымели ожидаемого положительного воздействия и не сумели переломить буквально сразу же обнаружившуюся в литературной критике стойкую тенденцию механически идентифицировать Багровых и Аксаковых. Несмотря на неоднократные предуведомления писателем своих «благосклонных читателей», при жизни ему так и не удалось убедить публику в ложности подобного взгляда. Заметим попутно, что это живучее и расхожее заблуждение, уже значительно позднее, фактически поддержал Иван С. Аксаков своими не совсем осторожными, и потому оставлявшими возможность для ложного истолкования, заявлениями об исторической и социокультурной значимости правдивых отцовских воспоминаний.
Основные перипетии эстетического конфликта вокруг «Семейной хроники» Аксакова уже неоднократно привлекали исследовательское внимание. Общее мнение выразил в свое время С.И. Машинский, который справедливо утверждал: «Аксаков настаивал, что при общем мемуарном характере «Семейная хроника» – произведение художественное. Прототипами Багровых были, конечно, Аксаковы – отрицать это было бы бессмысленно. Но автор возражал против отождествления Багровых с Аксаковыми, против низведения художественного образа к его прототипу. Он вообще считал такой подход к произведению искусства принципиально неправильным» [2, 350-351]. Обосновывая высказанное суждение, исследователь вполне резонно упомянул об одном знаковом эпизоде из творческих взаимоотношений Аксакова и Тургенева-романиста – их переписке после выхода в свет романа «Рудин». В противовес бурным критическим спорам о прототипе его главного героя, безапелляционно отождествляемого читательской публикой с М. Бакуниным, Аксаков настаивал на восприятии образа Рудина вне прямого соотнесения с каким-либо реальным прототипом, расценивая при этом подобную позицию как единственно верную с эстетической точки зрения.
Полемика, развернувшаяся вокруг тургеневского романа, делала вполне предсказуемой и ту почти аналогичную ситуацию, которая сложилась после выхода в свет «Семейной хроники», с одной, правда, весьма существенной разницей. В эпистолярии Аксакова сохранились убедительные свидетельства его неоднократных попыток объяснить разным лицам сущность своего писательского дарования. Устойчивым рефреном звучали там исповедальные по тону авторские признания в полном отсутствии у него творчества, понятого как владение даром чистого вымысла и изобретения нового: «Заменить … действительность вымыслом я не в состоянии»; «творчества у меня нет. <…> изобретения у меня на волос нет»; «… даром чистого вымысла я вовсе не владею» [2, 317]. Подобными заверениями сам Аксаков, как это ни парадоксально, еще более усугублял порочную практику отождествления героев его мемуарной прозы с их реальными жизненными прототипами.
Упоминавшаяся выше и широко цитируемая в критической литературе об Аксакове его переписка с Тургеневым по поводу романа «Рудин» представляет для нас чрезвычайный интерес еще по одной причине. В ее ходе будущий писатель-мемуарист высказал очень важную, неотступно тревожащую его мысль о «глубоких тайнах духовной природы человека», характер которого нередко обнаруживает «необъяснимую совместимость противуположных качеств». Данное суждение Аксакова, на наш взгляд, является ключевым для понимания своеобразного психологизма его прозы.
Отечественное литературоведение давно и прочно усвоило мысль о виртуозном использовании Аксаковым игры светотени в качестве основного приема при изображении сложного и противоречивого душевного мира своих героев. Еще современники писателя отдавали должное его отточенному мастерству в создании характеров и типов, единодушно признавая, что наиболее удачно выписаны им образы Степана Михайловича Багрова и Софьи Николаевны. Не подвергая сомнению очевидную справедливость подобного утверждения, отметим все же, что из двух названных персонажей именно «Софья Николавна» (так именует ее имплицитный автор) наделена не просто многосторонним, но чрезвычайно противоречивым, «пегим», если воспользоваться удачным выражением Льва Толстого, характером. Уже в силу означенного обстоятельства восприятие главной героини «Семейной хроники» Аксакова как характера диктует необходимость не ограничиваться простой констатацией его сложности, но пытаться, по возможности, выявить его генезис, продемонстрировав попутно разветвленную структуру ее образа.
«Не владеющий» даром изобретения и чистого вымысла Аксаков тем не менее весьма своеобычно сконструировал образ Софьи Николаевны, поразительно тонко вычертив его психологический рисунок. Структура этого образа оформилась в результате сложного взаимодействия реальных жизненных впечатлений писателя с его книжной и общекультурной эрудицией. Проще говоря, образ Софьи Николаевны создан Аксаковым на пересечении нескольких широко известных фольклорно-литературных архетипов и типовых поведенческих моделей, подвергшихся в соответствии с авторским замыслом определенному творческому переосмыслению и претерпевших довольно значительную трансформацию.
Вопреки риторической традиции и читательскому ожиданию, не антропоним стал ближайшим ключом к предварительной дешифровке характера, которым наделил Аксаков Софью Николаевну. Его изначальная суть и истоки начали выявляться постепенно, по мере и в процессе сюжетного развертывания в «Семейной хронике» фабулы Золушки, точнее – двух составляющих ее трех элементов: «1) гонимая мачехой и униженная падчерица; 2) сверхъестественное заступничество» [3, 385]. Подобно своей фольклорной предшественнице, аксаковская героиня в детстве потеряла мать и после новой женитьбы овдовевшего отца оказалась во власти жестокой, беспрестанно унижающей и третирующей ее злобной мачехи. Следует напомнить в этой связи, что мелодичное имя Cendrillon (Золушка) героине французской народной сказки дал элегантно фривольный Шарль Перро, в простонародье же она грубо именовалась Cucendron, то есть «грязнозадая», «зад в золе» [3, 194-195]. Именно такой, презираемой всеми, в том числе и слугами, замарашкой изображалась осиротевшая Сонечка в третьем отрывке аксаковской хроники. Ненавидящая падчерицу мачеха поклялась, что та «будет жить в девичьей, ходить в выбойчатом платье и выносить нечистоту из-под ее детей» [1, 141], и полностью сдержала свое обещание: «… через два или три года Сонечка жила в девичьей, одевалась, как черная служанка, мыла и чистила детскую, где поселились уже две новые сестрицы» [1, 141].
Прозрачная соотнесенность образа «одетой чуть ли не в рубище» [1, 141] тринадцатилетней страдалицы с фольклорным архетипом Золушки в функциональном плане отчетливо выявила разительное отличие их как характеров. В традиционном, условном восприятии юная сказочная героиня видится не только хозяйственной, усердной и трудолюбивой, но одновременно бесконечно доброй, терпеливой и ласковой девушкой. В характере же страстно любимой отцом красивой и умной Сонечки с самого начала акцентируется не только ее природная чувствительность, но и неуступчивый нрав, дерзость, непокорность, чуть было не доведшие несчастную сироту до самоубийства. Лишь после чудесного, сверхъестественного заступничества Смоленской божьей матери (функционального заместителя сказочной феи) «беспомощная сирота облеклась непроницаемою бронею терпенья» [1, 141-142]. Заметим попутно, что Аксаков не только искусно, но весьма последовательно и настойчиво протягивал связующие нити от сказочной Золушки к создаваемому им образу Софьи Николаевны. Соответствующий ассоциативный фон пунктирно намечается уже в авторских экскурсах в ее счастливое детство и безмятежную раннюю юность. Сообщается, к примеру, что по настоянию отца один раз в год богато одетая Сонечка непременно выезжала на бал, устраиваемый одним из почетных лиц города. Описание ее времяпрепровождения там имеет много общего с обстоятельствами кратковременного пребывания Золушки на балу в королевском дворце и ее поспешного бегства оттуда: «Протанцевав польский, менуэт и один контрданс или экосез, она сейчас уезжала, мелькнув в обществе, как блестящий метеор» [1, 144]. Однако и на этот раз заданное автором сходство поведения сказочной и литературной героинь было призвано оттенить непохожесть их характеров, точнее – намекнуть на отсутствие мягкости и теплоты в чрезмерно суровой, холодной красавице Соне: «Все, что имело право влюбляться, было влюблено в Софью Николаевну, но любовью самою почтительной и безнадежной, потому что строгость ее нравов доходила до крайних размеров» [1, 144].
«Золушкины» ассоциации спорадически возникают и в следующем, четвертом по счету, отрывке аксаковской хроники «Молодые в Багрове». Примечательно, что развернутый здесь образ Софьи Николаевны позитивно приближен к фольклорному архетипу хозяйственной и трудолюбивой рукодельницы. По приезде в Багрово невестка подарила свекру «камзол из серебряного глазета, весь богато расшитый по карте золотою канителью, битью и блестками, прибавя, что все сработано ее собственными руками: это была совершенная правда» [1, 192]. Стараясь еще больше расположить к себе Степана Михайловича, она чуть свет «вскочила со сна» [1, 203], чтобы самой напоить его утренним чаем, и объяснила столь раннее свое пробуждение многолетней привычкой, однако ни словом не обмолвилась при этом о тяжелых испытаниях, выпавших на ее долю при жизни мачехи: «Я привыкла рано вставать; с самого детства у меня было много дела и много забот. Целая семья и больной отец были у меня на руках» [1, 203]. Как и положено двойнику Золушки, «все она делала проворно, ловко, как будто целый век ничего другого не делала» [1, 203-204].
Заданное автором соотнесение образа Софьи Николаевны с фольклорным архетипом Золушки реализовано не только на уровне сознания субъекта повествования, но спроецировано также и на персонажную сферу, то есть входит в кругозор некоторых персонажей хроники, в том числе и самой главной героини. Умная и артистичная Софья Николаевна, разумеется, не могла не осознавать известного сходства своей жизненной ситуации с положением трудолюбивой замарашки из французской сказки. Более того, обладая талантом «мгновенно превращаться из одного существа в другое» [1, 226], она умела извлекать определенную пользу из данного обстоятельства. Так, например, выступление в амплуа Золушки помогло Софье Николаевне погасить семейный конфликт, возникший было после поездки молодых в Каратаевку, когда Степан Михайлович узнал, что Александра Степановна «брата и невестку крысами стравила» [1, 222]. В этой критической ситуации Софья Николаевна «явилась каким-то чудным, волшебным существом, и скоро покорилось неотразимому обаянью все ее окружавшее» [1, 226]. Хотя это «чудное, волшебное существо» не названо по имени, модель поведения Софьи Николаевны в рассматриваемом эпизоде все же оставляет возможность для ее идентификации с Золушкой, ставшей женой принца, но и после замужества сохранившей лучшие из прежних своих качеств. Продолжим прерванную цитату: «Она сама разливала чай; сама успевала подавать чашки сначала свекру, а потом свекрови и даже другим. Со всеми успевала говорить, и так ловко, так кстати, так весело, что свекор совершенно поверил, что она ничего вчерашнего не знала, поверил – и сам развеселился» [1, 226].
Что касается сестер Алексея Степановича, то они воспринимают Софью Николаевну преимущественно сквозь призму социальных критериев и видят в ненавистной «Зубихе» прежде всего «нищую казачью внучку» [1, 210], «дворянку вчерашнюю» [1, 153], породниться с которой «низко … старинному дворянскому дому» [1, 149]. Старинные столбовые дворянки, они мучительно сознают, что после женитьбы их единственного брата безвозвратно утратят свое прежнее, привилегированное положение в семье и попадут в унизительную для их сословной гордости подневольную зависимость к безродной внучке какого-то уральского казака. В этой связи специального внимания заслуживает предложенная Аксаковым многозначительная шутливо-каламбурная этимология слова «золовки», графически выделенного в тексте курсивом, в результате чего лексема приобрела новые смысловые оттенки, далекие от простого обозначения сестер женатого брата. В индивидуально-авторском истолковании, чем-то отдаленно напоминающем шишковское корнесловие, в семантике слова «золовки» на первый план выдвинулся совершенно прозрачный намек на их озлобленность («золо» – «озло»), многократно усиленную к тому же неминуемой перспективой оказаться в полной власти у той, что совсем недавно была измазанной в золе замарашкой, Сонечкой-Золушкой: «Дело известное, что в старину (я разумею старину екатерининскую), а может быть и теперь, сестры не любили или очень редко любили своих невесток, то есть жен своих братьев, отчего весьма красноречиво называются золовками; еще более не любили, когда женился единственный брат, потому что жена его делалась безраздельною, полною хозяйкою в доме» [1, 148].
Отмеченная выше асимметричность характера литературной героини Аксакова по отношению к исходной архетипической модели наглядно проявилась в инверсионном варианте сюжетного разрешения традиционной фабулы Золушки, завершающейся обычно браком с принцем-избавителем. Неизменно сопутствующий ей мотив социального неравенства в «Семейной хронике» Аксакова постепенно ослабел, утратил свою генерализующую роль и сместился из центра на периферию. Конечным результатом такой редукции стало доминирование в микросюжете о неравной любви и неравном браке нравственно-психологического аспекта, наглядно продемонстрировавшего генетическое родство аксаковской героини с литературным типом «грибоедовских женщин».
Не секрет, что практически все представительницы женской половины фамусовского общества принадлежат фактически к одному социально-психологическому типу и олицетворяют собой неограниченное самовластие, своеволие, диктаторское стремление управлять и помыкать мужчинами. Явное типологическое сходство с такой моделью поведения отчетливо обнаружилось у Сонечки сразу после смерти мачехи, когда она не только «вдруг сделалась полновластною госпожою в доме» [1, 142], но превратилась в «официальную даму, потому что по болезни отца принимала все власти, всех чиновников и городских жителей, вела с ними переговоры, писала письма, деловые бумаги и впоследствии сделалась настоящим правителем дел отцовской канцелярии» [1, 142-143]. В силу сложившихся обстоятельств в характере недавней Золушки, стремительно превратившейся, несмотря на ее юный возраст, в «первое лицо в городе», еще более выпукло, чем раньше, проявилась новая грань – властолюбие, деспотическая по своей глубинной сути любовь к власти. Для вчерашней Золушки усвоенная поведенческая модель служила своеобразной компенсацией за годы унижений, хотя и выглядела не вполне органичной для девушки невысокого социального происхождения. Кстати сказать, именно это несоответствие, именно эта, неоправданная с точки зрения сословных критериев, «нестыковка» в манере поведения Софьи Николаевны и вызывала главное недовольство у сестер Алексея Степановича, обладавших безошибочным сословным «нюхом» и потому называвших потенциальную невестку гордячкой и «городской прощелыгой» [1, 149]. В конечном итоге, именно «привычка повелевать всем городом» [1, 149] придала испытавшей на себе «всю прелесть власти» [1, 165] Софье Николаевне решимость согласиться на неравный брак с Алексеем Степановичем, заметно уступавшим ей по уровню нравственного развития: «Поневоле должно признать, что в основании ее характера уже лежали семена властолюбия и что в настоящее время, освобожденные из-под тяжкого гнета жестокой мачехи, они дали сильные ростки, что без ведома самой Софьи Николавны – любовь к власти была тайною причиною ее решимости» [1, 167].
О преднамеренности авторского сближения образа Софьи Николаевны с типом «грибоедовских женщин» с особой убедительностью свидетельствует ряд эпизодов из четвертого отрывка «Семейной хроники», где рассказывается о пребывании молодых супругов в Багрово. Сигнальным кодом для точной дешифровки поведения Софьи Николаевны оказывается в данном случае семантический ареал имени Алексея Степановича, недвусмысленно (хотя и не однозначно) указывающего на его связь с «молчалинским» типом и типом «мужа-мальчика, мужа-слуги», который, как известно, воплощал собой идеального мужа в глазах грибоедовских женщин. Безоговорочную солидарность Софьи Николаевны, уже сделавшей «первый шаг к неуважению будущего своего супруга и к осуществлению мысли повелевать им по произволу» [1, 175], с такими представлениями наглядно выявили отдельные знаковые детали в подробно описанном Аксаковым ритуале вручения невесткой подарков своим свекру и свекрови: «Через полчаса молодая пошептала что-то на ухо своему мужу, который поспешно встал и вышел в приготовленную для них спальню, находившуюся возле гостиной. Степан Михайлович посмотрел с удивлением, но Софья Николавна заняла его таким одушевленным разговором, что он развлекся и очень удивился, когда через несколько времени растворились обе половинки дверей в спальню, и Алексей Степанович вошел, держа в руках огромный серебряный поднос, нагруженный свадебными подарками, под тяжестью которых поднос даже гнулся. <…> Степан Михайлович, хотя косился на стоящего с подносом сына, но принял подарки милостиво и поцеловал невестку» [1, 191-192]. Весьма показательна в этом плане негативная реакция патриархального помещика Степана Михайловича, неприятно удивленного стремлением своей невестки повелевать мужем, обращаться с ним едва ли не как с лакеем, называть его только по имени: «Мне не по нутру, что ты называешь мужа Алексей; у него есть отчество. Ты ему не мать, не отец. Ведь ты и слугу стала бы называть Алексей. Жена должна обходиться с мужем с уважением; тогда и другие станут его уважать. Не понравилось мне тоже, что ты вчера за подарками его посылала и что он стоял с подносом, как лакей. Вот и сейчас ты сказала, что велела ему соснуть. Повелевать жене не приходится, а то будет худо» [1, 204-205]. В приведенной цитате обращает внимание выделенное авторским курсивом словосочетание «велела ему», четко задающее код прочтения данного отрывка и ракурс восприятия характера героини.
Симптоматично, что в отличие от Алексея Степановича, которому Аксаков дал имя известного своей бессловесностью персонажа из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума», антропоним героини лишь частично совпадает с полным именем Софьи Павловны Фамусовой, увлеченной услужливым и смиренным Молчалиным. Думается, что оставленный Аксаковым «зазор» был призван установить некие границы ассоциативного соотнесения двух женских образов, препятствуя тем самым их чрезмерному отождествлению, однако отнюдь не отменяя при этом его резонность и правомерность.
В «Семейной хронике» Аксакова нет единого сюжета: в ней осуществлена сложная контаминация сразу нескольких, чаще всего сознательно редуцированных фабул, в авторской конкретизации которых персонажи часто перерастают свои функции и предстают как сложные и многозначные характеры. Усечение фабулы о Золушке за счет исключения ее последнего элемента – брака с принцем-избавителем – привело не просто к кардинальному переосмыслению функции последнего, но к неожиданной подмене функций. В аксаковской версии традиционной фабулы Софья Николаевна фактически заместила, вытеснила на периферию сюжета своего несостоятельного в нравственном плане, хотя и более высокого по социальному статусу жениха, не способного стать ее защитником. Присвоив себе тем самым роль его спасительницы и воспитательницы, она преподала ему целый «курс нравственной педагогики»: «… верная своему намерению перевоспитать своего жениха – невеста не теряла ни одной удобной минуты и старалась своими разговорами сообщать ему те нравственные понятия, которых у него недоставало» [1, 183]. Иначе говоря, фабулу об избавлении девушки от семейного рабства посредством счастливого брака Аксаков «срастил» с рудиментарно представленной и заметно переосмысленной фабулой о спасении безвольного мечтателя идеальной русской женщиной.
Такой тип восторженной и самоотверженной спасательницы – но не спасительницы (!) – в русской литературе персонифицировала собой, к примеру, Ольга Ильинская в романе И.А. Гончарова «Обломов». Сблизив образ Софьи Николаевны с этим литературным типом, Аксаков наделил свою героиню некоторыми чертами, отдаленно предвосхищавшими характер эмансипированной женщины. Хотя микросюжет о нравственном перевоспитании Алексея Степановича не получил у Аксакова сколько-нибудь последовательного развития, он позволил лишний раз продемонстрировать самолюбивый нрав Софьи Николаевны и масштабы ее самомнения: «Мысль воспитать по-своему, образовать добродушного молодого человека, скромного, чистосердечного, неиспорченного светом – забралась в умную, но все-таки женскую голову Софьи Николавны. Ей представилась пленительная картина постепенного пробуждения и воспитания дикаря, у которого не было недостатка ни в уме, ни в чувствах, погруженных в непробудный сон, который будет еще более любить ее, если это возможно, в благодарность за свое образование» [1, 167]. Черты спасательницы, которые Аксаков привнес в образ Софьи Николаевны, стали своеобразным коррелятом к уже усвоенному ею стереотипу поведения и умонастроения «грибоедовских женщин», но не составили доминанту ее характера. Напротив, сюжетная функция спасательницы мужа окрасила образ Софьи Николаевны в тона отнюдь не героические, а скорее страдательные: «Тут снова представилась ей вся трудность взятого на себя подвига: перевоспитание, пересоздание уже двадцатисемилетнего человека. Целая жизнь, долгая жизнь с мужем-неровней, которого она при всей любви не может вполне уважать, беспрестанное столкновение совсем различных понятий, противоположных свойств, наконец частое непонимание друг друга… и сомнение в успехе, сомнение в собственных силах, в спокойной твердости, столько чуждой ее нраву, впервые представилось ей в своей поразительной истине и ужаснуло бедную девушку! <…> Слезы и молитва возвратили ей твердость» [1, 185-186].
Стоит отметить, что осуществленная Аксаковым внутренняя индивидуализация образа Софьи Николаевны посредством соотнесения его с родственными литературными типами повелительниц и спасательниц мужчин обладала чрезвычайной выразительностью с гендерной точки зрения. Не исключено также, что подобная корреляция служила выражению имплицитной критической интенции автора «Семейной хроники», акцентно выделившего при создании образа Софьи Николаевны некоторые «мужские» черты в ее характере как логическое следствие ее претензии на исконно мужские роли. Весьма показательно в этом смысле, что последним элементом, оформившим структуру образа Софьи Николаевны в «Семейной хронике» Аксакова, стал архетип матери. Полемическое соотнесение с ним исчерпывающим образом выявило слабые стороны характера героини, которая предалась новому для нее материнскому чувству «с безумием страсти» [1, 257], забыв весь окружающий мир. Ее привязанность к первенцу была «чем-то похожим на сумасбродство» [1, 258]. Слишком очевидное несоответствие поведения «безумной матери» некой неписанной норме привело к тому, что вместе с докторами она «залюбила и залечила» ребенка «до смерти» [1, 267]. Скоропостижная смерть «ее ангела Парашеньки» [1, 259] сюжетно выявила нравственно-психологическую несостоятельность безумной матери, полностью дискредитированной в качестве спасительницы.
В заключение отметим, что многоэлементная структура позволила Аксакову не только тонко индивидуализировать образ Софьи Николаевны, придать ему семиотическую насыщенность, но попутно продемонстрировать также внутреннюю неустойчивость противоречивого, разбалансированного характера своей героини, сотканного автором из нескольких литературных «генотипов».

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1955.
2. Машинский С. С.Т. Аксаков. Жизнь и творчество. М., 1961.
3. Назиров Р.Г. О мифологии и литературе, или Преодоление смерти: Статьи и исследования разных лет. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 2010.

П.М. Тамаев

С.Т. Аксаков и журнал «Русская беседа»

О значимости проблемы «журнальной литературы», журнального контекста когда-то довольно точно заявил Н.В. Гоголь в статье «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году»: «… это живая, свежая, говорливая, чуткая литература <…> Она – быстрый, своенравный размен всеобщих мнений <…> ее голос есть верный представитель мнений целой эпохи и века <…> Она волею и неволею захватывает и увлекает в свою область девять десятых всего, что делается принадлежностью литературы» [5, 56].
С.Т. Аксаков в зрелую пору своего творчества (1850-е годы) был связан с двумя московскими журналами: «Москвитянином» М.П. Погодина и «Русской беседой» А.И. Кошелева/И.А. Аксакова. Думается, это обстоятельство вполне объяснимо местожительством писателя и его семьи, любовью к старой столице, овеянной духом исторических событий, а главное, эти издания вполне соответствовали, как определял сам Аксаков, «моим понятиям и взглядам и моему русскому направлению в словесности и вообще образу мыслей» [3; 2, 220]. Необходимо также отметить, что С.Т. Аксаков в «Русской беседе» последовательно опубликовал несколько своих зрелых вещей. Отрывок из «Семейной хроники» («Молодые в Багрове» – Русская беседа. 1856. Т.I I), «Литературные и театральные воспоминания» (Русская беседа. 1856. Т. 4., 1858. Т. 1, 2), первые главы «Детских годов Багрова-внука» (Русская беседа. 1857. Т. 4. Кн. 8), «Встречу с мартинистами» (воспоминания из петербургской жизни) (Русская беседа. 1859. Кн. 1.). Уже после смерти писателя в журнале был помещен отрывок из повести «Наташа» (Русская беседа. 1860. Т. 2. Кн. 20). К тому же с именем Аксакова-старшего непосредственно связаны следующие материалы, опубликованные в журнале «Русская беседа: обстоятельная критическая статья Н. Гилярова «Семейная хроника и Воспоминания С. Аксакова» (Русская беседа. 1856. Кн. 1.), некролог «Сергей Тимофеевич Аксаков» и статья «Сергей Тимофеевич Аксаков» (Русская беседа. 1859. Т. 3. Кн. 15.), написанные А.С. Хомяковым. С названными текстами органично смыкается его же (Хомякова. – П.Т.) пьеса «Разговор в Подмосковной», где предметом беседы стала проблема состояния современного литературного языка, а в качестве своеобразного образца берется язык сочинений Аксакова. Одним словом, на протяжении всего существования журнала с 1856 по 1860-й годы имя писателя и его создания занимали одно из центральных мест. Следует заметить, что художественное творчество Аксакова-прозаика во многом определило постановку и решение эстетических программных вопросов, продолжены раздумья о «русской художественной школе», выражены принципы и особенности русского духовно-творческого акта. «Русское воззрение» (К. Аксаков), «русская художественная школа» (А. Хомяков) – это пора роста, время развития национальной культуры, историко-культурного типа, как выражался Н.Я. Данилевский.
Постановка вопроса – Аксаков и журнал «Русская беседа» ? может показаться искусственной, потому что писатель стремился к объединению своих произведений в отдельные книги. Например, опубликованные в журнале записки и воспоминания оказывались в разных сборниках. Можно также предположить, что редакторы журнала стремились отметить страницы своего издания именами уже известных литераторов, в числе коих значился и Аксаков-прозаик. Однако в данном случае не менее важна задача прояснения историко-литературного, общественного и эстетического контекста, журнального контекста, ибо позволяет услышать голос и слово Аксакова-старшего в «общем хоре», и «живом разговоре» журнала. По замечанию В.А. Кошелева, «С.Т. Аксаков стал основным сотрудником журнала по разделу прозы <...> Его произведения определили и особенности прозаического “лица” журнала, в котором документальные повести заняли основное место: “Два отрывка из семейных записок” М.П. Бибикова, “Картины из русского быта” В.И. Даля, “Феклуша (Из воспоминаний)” П.А. Кулиша, “Записки” Г.Р.Державина... Кроме них ? “Госпожа Падейкова” Щедрина, “Маша” Марко Вовчка, “Черная рада” Кулиша» [7, 262-271]. Кажется, вполне четко и ясно определен контекст – беллетристика «Русской беседы», ? в котором и следует рассматривать произведения Аксакова. Однако суждение В.А. Кошелева нуждается в некоторых уточнениях: в журнале с момента его открытия и до закрытия существовал большой отдел «Изящной словесности», в котором поэтические и прозаические произведения «соседствовали». В количественном отношении преобладали стихотворения русских поэтов разных поколений, первенствующее место занимали стихотворения А.К. Толстого и Ф.И. Тютчева. В журнале также печатались стихотворения А. Хомякова, И. Аксакова, неизданные произведения Н.М. Языкова, В.А Жуковского, из наследия А.С. Пушкина и др., публиковались русские песни из собрания П.В. Киреевского, переводы произведений славянских поэтов. Контекст журнала не может быть ограничен лишь одним отделом: с произведениями «Изящной словесности» «Русской беседы» органично смыкаются многочисленные жизнеописания, некрологи. Таким образом, художественное творчество Аксакова, на наш взгляд, не замыкалось только в рамках прозаического отдела, его нужно рассматривать в широком контексте: в связях и с поэзией, и с эстетическими манифестами журнала, и с той генеральной идеей журнала, которую Иван Аксаков выразил предельно четко: «мы желаем, чтобы каждая строка нашего журнала била в известную цель, пела в общем хоре...» [цит. по: 7, 268].
Литературная продукция журнала «Русская беседа» в целом и отдела «Изящная словесность» не была случайной и определялась в большей степени А. Хомяковым, К. Аксаковым, Н. Гиляровым, а с 1858 года еще и И. Аксаковым, который в этом году стал фактическим редактором журнала. Ими были сформулированы ведущие идеологемы словесной политики издания. На обложке «Русской беседы» был помещен эпиграф, взятый из окруж¬ного послания патриарха Гермогена: «Помяните одно: только коренью основание крепко, то и древо неподвижно; только коренья не будет, к чему прилепиться?» Первая книжка (апрель 1856 года) открывалась предисловием, автором которого был Хомяков. Он во многом определил основные идеи, темы и важные предметы журнала. Для них автором были найдены важные ключевые слова: «беседа», «собеседники» или «люди, любящие просвещение», «единство характера и направления», «домашний кружок, связанный единством коренных, неизменных убеждений», «время избавлений от суеверного поклонения чужому», когда только «теперь началась умственная и духовная жизнь для Русской земли», «Русский дух». По Хомякову, пора, наконец, задуматься о «тайне русского духа», который «создал самую русскую землю в бесконечном ее объеме, ибо это дело не плоти, а духа. Русский дух утвердил навсегда мирскую общину, лучшую форму общежительности в тесных пределах; русский дух понял святость семьи…». Все многообразие умственно-нравственной жизни, по мысли Хомякова, может получить соответствующее выражение: «Но как исчислить формы человеческой беседы? Критика, рассуждение, исторический рассказ, повесть, стихи — все входит в ее состав, но недолжно забывать, что вся умственная жизнь получает все свое достоинство от жизни нравственной» [Предисловие Хомякова цитируется по: Русская беседа. 1856. I-VI].
В предисловии, открывающем первую книжку вновь образованного журнала «Русская беседа», А.С. Хомяков заявил «Всякий журнал имеет свой характер, свое значение, свой образ действия "Беседа" определяет свое значение самым именем своим. Простая, искренняя, непритязательная русская беседа обо всем, что касается просвещения и умственной жизни людей…» [Русская беседа. 1856. Т. I]. В первой словах вступления идеолог нового издания обратил внимание читателей на, казалось бы, обычный, факт московского быта, легший в основу имени журнала, которому суждено было, по мысли его устроителей, стать выразителем русского направления и школы. Он разъясняет смысл, семантику, суть культурно-исторического национального миропонимания, поведения, характера.
Образцом русской беседы людей разных убеждений, по замечанию В.А. Кошелева, служит хомяковская пьеса «Разговор в Подмосковной». Соглашаясь с авторитетным мнением ученого, скажем, что русская беседа как феномен национального характера и быта находит также свое выражение в других литературных вещах, формах Хомякова, каковыми являются, например, «старшего брата» письма к своим младшим единомышленниками, его литературные портреты членов московского круга-семьи, и некрологи-статьи. Как особое специфическое выражение беседы или разговора с воображаемым собеседником, конечно же, душевно близким человеком, следует признать эту мемуарной и биографическую литературу. Тем более что она рождалась из многочисленных бесед, домашних встреч мемуариста с предметом своих воспоминаний. Одно историко-культурное смысловое пространство с прозой Хомякова составляют портретные зарисовки С.Т. Аксакова о Шишкове и Державине, литературные и театральные летописи о судьбах и творчестве русских драматургов и актерах, которые возникли как воспоминания о тех удивительных встречах-беседах молодого Аксакова с великими литераторами и его духовными наставниками.
Такое понимание одной их важных сторон душевного национального бытия рождался из памятников устной поэзии и древнерусской литературы и, в целом, из представлений о характере семейного строя прошлого, образе жизни. Из уклада семей Тургеневых, Хомяковых, Киреевских, Аксаковых, из отношений старших и младших. На эту особенность братского водительства обратил внимание Иван Аксаков в своем предисловии к письмам Хомякова, адресованным Константину Аксакову и Юрию Самарину. Переписка стала своеобразным продолжением тех бесед, в которых вырабатывалось русское миросозерцание. Суть его состояла в том, чтобы преодолеть убеждение молодых Аксакова и Самарина. Хомяков в устных разговорах со своими «братьями» и письмах к ним показал несостоятельность их философских оправданий. Европейской раздвоенной личности Хомяков противопоставляет русское единство, которое отозвалось в нашем миросозерцании, которое охватывало Универсум не только взором, но и словом, находя себе собеседника почти в каждом предмете быта и существе Космоса. Эти особенности русского мировидения отразились, по мнению Хомякова, в нашем «художестве», то есть в творческом акте: песне, сказке, в целом укладе и быте. Во многом перекликается с идеями «старшего брата» мысль К. Аксакова, который был убежден в том, что в русском народном творчестве отразился «образ жизни, волнующейся сама в себе и не стремящейся в какую-нибудь одну сторону; это хоровод, движущийся согласно и стройно, – праздничный, полный веселья, образ русской общины» [1, 93].
Беседа (ы) и в народных говорах слово знаковое; в представлениях крестьянина оно обозначало и суть человеческих отношений, то есть душевную приязнь и сердечную открытость между участниками беседы, поэтому приходящий приветствовал собравшихся словами: «Честная беседушка, здравствуй!» В словаре В.И. Даля беседа толкуется как «взаимный разговор, общительная речь между людьми, словесное общение, размен чувств и мыслей на словах». Такой беседой называется и само беседующее общество. При чем народ подчеркивал характер, нравственную природу нашей национальной беседы, ее доверительность, поэтому она и именовалась определением – честная: «Беседное слово честно. / И невелика беседа, да честна! Следовательно, беседа подразумевает откровенный разговор умов и сердец. Беседа – всегда живое слово, утоляющее духовный голод: Набеседовались досыта. Она не суетна, чинна, содержательна» [6, 89]. Конечно, дворянская и народная культура разошлись в своем развитии, однако истоки их были одни, мировосприятие и язык ХIХ столетия были во многом общими.
Беседность, разговорность – характерные черты прозы Аксакова, особенно биографической. В кратком вступлении «Литературных и театральных воспоминаний» он словно обращается к мысленному собеседнику-читателю: «…я стану рассказывать только то, что видел и слышал сам при моих встречах с разными литераторами, Моя цель – доставить материал для биографа» [3; 2, 365]. Постичь природу аксаковского рассказывания помогает также и его небольшая рецензия «О романе Ю. Жадовской “В стороне от большого света”», где манера повествования писательницы характеризуется следующим образом: «В нем (рассказе. – П.Т.) много простоты, много правды и неподдельного чувства» [3; 3, 447]. Природа и атмосфера литературных и театральных воспоминаний Аксакова, опубликованных в «Русской беседе», доверительная, приятельская. Это постоянно подчеркивается автором воспоминаний. Не случайно, событийную канву мемуаров составляют знакомства будущих друзей-единомышленников, их редкие размолвки, примирения, расставания, восторженность и радость при встречах. Примечателен один эпизод из культурного быта московского кружка, когда на домашней сцене был удивительно слаженно сыграна пьеса «Два Фигаро» – комедия Мартелли в пяти действиях: «Два раза смотрело лучшее московское общество эту пиесу, осыпая ее громкими рукоплесканиями, и долго шумела молва об этом великолепном и поистине прекрасном спектакле. Сами актеры были очарованы им. Сойдя со сцены, мы были еще так полны своими и чужими впечатлениями, что посреди шумного бала, сменившего спектакль, не смешались с обществом, которое приветствовало нас восторженными, искренними похвалами; мы невольно искали друг друга и, отобравшись особым кружком, разумеется, кроме хозяина, говорили о своем чудном спектакле; тем же особым кружком сели мы за великолепный ужин — и, боже мой, как были счастливы! Я обращаюсь ко всем вам, моим сотоварищам и сове¬тникам в этот вечер, уцелевшим на жизненном пути, вам, пощаженным еще временем! Вы, верно, не забыли этого спектакля и этого ужина, не забыли этого чистого, упоительного веселья, которому предавались мы с увле-чением молодости и любви к искусству; не правда ли, что это было что-то необыкновенное, никогда уже не повторившееся?» [3; 2, 395].
Тема и образ русского актера, писателя являются сквозными в «Литературных и театральных воспоминаниях» Аксакова. Жизненные и творческие судьбы Я.Е. Шушерина, А.А. Шаховского М.Н. Загоскина, А.И. Писарева и других рассказаны просто и правдиво. Наиболее цельным предстает в мемуарах Аксакова жизнеописание или литературный портрет А.И. Писарева, выпускника благородного пансиона, переводчика, оригинального русского драматурга. Рассказ о его болезни и смерти представляется своеобразным эпилогом литературных и театральных воспоминаний Аксакова. Жизненная и творческая судьба этого талантливого юноши в воспоминаниях Аксакова, возможно, навеяна хомяковскими посмертными словами о своих единомышленниках. В 1846 году в журнале «Библиотека для воспитания», инициатором издания которого был Д. А. Валуев, Хомяков поместил посмертный биографический очерк «Дмитрий Александрович Валуев». По существу, эта вещь может быть охарактеризована как некролог-похвала, надгробное слово, некрологический словесный портрет с элементами жития. Свой подвиг (любимое слово-образ Хомякова) Алексей Степанович видел в том, чтобы уменьшить силу мирового зла. Ради этого жил и творил его «брат и сын» Дмитрий Валуев. Сказать о нем современникам и потомкам значило для Хомякова противостоять злу и лжи. Хомяковым движет желание представить читателю подлинного героя времени, восславить его негромкий подвиг на ниве истинного просвещения, смирение высокое. Эта художественная задача и обусловила то тщание, с которым автор рисует облик идеального русского юноши.
В подобном же жанре и стиле посмертного слова выступит Алексей Степанович спустя десятилетие в некрологе «Иван Васильевич Киреевский» (1856), помещенном в «Русской беседе». Автор замечает: «Слишком рано писать его биографию» [8; 3, 239], тем самым, подчеркивая, что он сознательно на этом этапе выбирает жанр некрологической похвалы и что слово его о единомышленнике, о духовном брате будет касаться постижения вечного сюжета о назначении человека, о назначении русского человека. Прослеживая жизненный путь Ивана Васильевича, его журналистско-публицистические предприятия, Хомяков никак не может постигнуть исторического парадокса невостребованности в России усилий ума, сердца и души этого человека. Сражение близких ему людей внезапною, лютою смертью — вот тот сюжет, который объединил, связал родственными, семейными, братскими узами людей «московского племени».
Принцип «простоты, правды и неподдельного чувства» вполне соответствовал тому пониманию творческого акта, типа художника, которые были осмыслены в статьях Хомякова: «Картина Иванова. Письмо к редактору “Русской беседы”», «Сергей Тимофеевич Аксаков». Аксаков-писатель нацелен на то, чтобы раскрыть характерологические свойства и черты своих московских приятелей, «добрых людей», как назовет он многих героев «Семейной хроники»: например, «детское добродушие» князя Шаховского, «простодушие» и «неизменную веселость», «крайнюю доверчивость», «откровенность и прямую честность» Загоскина. Душевно-сердечные портреты его знакомых, друзей, кажется, «тонут» в подробных описаниях бытовых ситуаций, в детальном рассказывании о подготовке постановки той или иной пьесы, однако эти впечатления складываются при невнимательном чтении – повторим: Аксаков показывает нам воплощение того, то было проговорено философским языком, языком понятий Хомяковым, К. Аксаковым.
Хомяков в «Предисловии…», как было замечено выше, по существу обозначил круг тем для беседы: одна из них «святость семьи», ее «чистейшая и незыблемая основа», питаемые русским духом. Заключительные три части «Семейной хроники» представляют психологическую историю девочки, девушки, сироты, падчерицы, которая строит свою жизнь, самое себя, свое сердце вопреки многим жизненным обстоятельствам. Аксаков своей дилогией предвосхищает наблюдение, сделанное Ф.И. Буслаевым: «сколько достойных матерей, и супруг, и девиц, в их печальном существовании, по всем степеням сословий, на всем протяжении древней Руси (добавим и новой Руси), обречено было на совершенную безвестность» [4, 264.], исправляет упущенное русской словесностью и старается представить судьбу русской супруги и матери.
Опубликованная в «Русской беседе» четвертая часть «Семейной хроники» «Молодые в Багрове» строится вокруг одного образа – Софьи Николаевны Зубиной. Объясняется такая композиция, конечно же, сущностью самого характера и сыновним чувством повествователя. Все отодвинуто на второй план, во всех значимых событиях и сценах семейного эпоса царит она. Софья Николаевна – воплощенная Премудрость, которая изначально женственна. Нет никого рядом равной ей. Она пленяет красотой, умом, внутренним тактом родню своего мужа и, в первую очередь, свекра Степана Михайловича. Ее сюжет в первой части дилогии определяется творческой натурой этой русской женщины. В ней угадываются черты мудрых и прекрасных дев народных сказок. Трепетное сердце, чуткая душа Софьи Николаевны успокоили и покорили разгневавшегося на своих домочадцев старика Багрова. Подобно героине сказки «Аленький цветочек», снявшей чары с «лесного зверя», невестка Багровых вносит мир и добро в дом: «Это была какая-то артистическая способность вдруг переселяться в другую сферу, в другое положение, поддаваться безусловно своей мысли и желанию, вполне искреннему и потому всех увлекающему. Мысль и желание успокоить встревоженного свекра, которого она горячо полюбила, который за нее заступился, за нее встревожился, за нее расстроился в здоровье; мысль успокоить мужа и его семью <…> так безгранично овладела живым воображением и чувствами Софьи Николаевны, что она явилась каким-то чудным, волшебным существом, (курсив наш. – П.Т.) и скоро покорилось неотразимому ее обаянию все ее окружавшее» [3; 1, 173-174].
София, Премудрость изначально женственна и многоплодна. Эту сущность своей снохи, будущей матери («жена сотворена бысть – детородства ради»), а значит, новой отрасли и представителя семьи Багровых, от которого пойдут новые побеги, Степан Михайлович постигнул родовым инстинктом, мудростью первопредка. Поэтому он и выступает ее покровителем и защитником от свекрови и золовок, которые выписаны в семейной летописи в соответствии с народнопоэтической традицией. Эти образы, словно два полюса разных сторон русской жизни и характеров, свела судьба и сделала родными. Он был человеком необразованным, грубым по наружности, жестким в гневе, но разумным и добрым, говорившим всегда правду; она была человеком другой культуры образованная, красавица, женщина с чуткой душой и сердцем. Летописец тонко чувствует разность этих людей и взаимное тяготение. Софья Николаевна благодарна провидению за то, что она породнилась с таким старцем: «Величавый образ духовной высоты вставал перед пылкой, умной женщиной и заслонял все прошлое, открывая перед нею какой-то новый нравственный мир» [3; 1, 156].
А.С. Хомяков в статье-некрологе «Сергей Тимофеевич Аксаков», пытаясь найти нужные слова для объяснения писательского дара и своеобразия творческого акта Аксакова, обратил внимание, в первую очередь, на явление, казалось бы, психологическое: «Страстный рыболов, он захотел вспомнить старые годы, прежние, тихие радости <...> он захотел передать их, объяснить другим» [8; 8, 371]. Однако русский философ прекрасно понимает, что отечественный художник одарен способностью к высоким формам опыта, более значительным, чем чувственный опыт. Воспоминания Аксакова представляют собой аксиологический опыт, созерцание ценностей бытия, нравственных, эстетических. Пережитые новым летописцем неоднократно семейные рассказы и предания привели к тому, что «волнение жизни улеглось и что мысль и чувство лежат перед вами со своею полною прозрачностью, не возмущая очерка предметов, но, облекая их каким-то чудным сиянием» [8; 8, 374]. Этот высший опыт рождает и воссоздает цельную картину русской жизни, центральное место, в которой занимают «образы» «добрых и недобрых людей». Будучи не «великими героями», они, тем не менее, исполнены поэзии. Для автора-потомка эти обыкновенные люди видятся «действующими лицами всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством» (3; 1, 222-223). Эстетические принципы Хомякова вполне соотносятся с тем, как оценивал творчество «отесеньки» К. Аксаков. Он никогда прямо не высказывался о произведениях своего отца: «Сочинения С.Т. Аксакова стоят совершенным особняком в литературе нашей <…> и требуют особого определения, особой оценки» [1, 207]. Однако, думается, в немалой степени сущность созданий Аксакова-старшего объясняет поэтическая декларация К. Аксакова «Литераторы-натуралисты» (Русская беседа. 1856. Т. II):

Так наши авторы с утра
Везде голодной стаей рыщут
И вечно пищи для пера
Они, измученные, ищут,
Чего б искать? Вдали, вблизи
Пред ними жизнь с своею тайной;
Пойми ее, изобрази,
Сними с ней покров случайный;
Дыханьем жизни дай дохнуть,
Душе на миг дай пробудиться,
Дрязг ежедневный отряхнуть
II духу Mipa приютиться.
Исполнен жизни каждый миг,
Скажи, писатель, что ж ты бродишь?
Воды живой кипит родник,
А ты не видишь, не находишь… [2, 114–115]

Дух жизни хоть и отнесен к пределу земному, однако составляет его высокие начала: воспоминание, былое, удел, любовь, жизнь души и сердца, сияние веры. Все это помогало представителям русской школы проникать в сокровенный смысл явлений, схватывать их взаимную связь и их отношения к целому.

Список литературы

1. Аксаков К.С. Богатыри времен великого князя Владимира по русским песням // Аксаков К.С., Аксаков И.С. Литературная критика. М., 1981.
2. Аксаков К.С. Сочинения. Т. 1. Пг., 1915.
3. Аксаков С.Т.Собр. соч.: В 3 т. М., 1986.
4. Буслаев Ф.И. О литературе: Исследования. Статьи. М., 1990.
5. Гоголь Н.В. Избранные статьи. М., 1980.
6. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского народа: В 4 т. Т. 1. М., 1999.
7. Кошелев В.А. Сто лет семьи Аксаковых. Бирск, 2005.
8. Хомяков А.С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 3, 8. М., 1900-1909.


Е.В. Грекова
Воспоминания и мемуарная повесть. Жанровые различия
(На материале творчества С.Т. Аксакова)

Известно, что Сергей Тимофеевич Аксаков писал в разных жанрах – от фольклоризованной сказки ключницы Пелагеи до записок натуралиста («Записки об уженье рыбы»), но мало кто отмечает, что у него было врожденное чувство жанровой формы. Именно поэтому интересно посмотреть на жанровую специфику его мемуаристики («Знакомство с Державиным» и проч.) и автобиографических повестей («Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука»). Мы не случайно выбрали для сопоставления мемуарное «Знакомство с Державиным» и художественно-биографические «Детские годы Багрова-внука» ? это произведения, создававшиеся практически одновременно.
Обычно жанры мемуаров и автобиографической повести не разграничивают, потому что считается, что четкой границы между ними нет. Чтобы ее провести, нужно брать автора, работавшего в обоих жанрах. Как раз в творчестве С.Т. Аксакова эта граница кажется очевидной.
Прежде всего, речь должна идти об авторе-рассказчике. В мемуаристике автор выступает как свидетель. Главную роль в мемуаристике играют события, очевидцем которых рассказчику посчастливилось стать, или лица, знакомством с которыми автор может гордиться. Такой свидетель-очевидец прежде всего наблюдатель и информатор, фигура, близкая в художественной литературе повествователю-персонажу. «В половине декабря 1815 года приехал я в Петербург на короткое время, чтобы взглянуть на брата, которого я в 1814 году определил подпрапорщиком в Измайловский полк. Брат жил у полковника Павла Петровича Мартынова, моего земляка и короткого приятеля, который, как и все офицеры, квартировал в известном Гарновском доме; я поместился также у Мартынова. Гарновский дом, огромное здание без всякой архитектуры, как и все почти дома в Петербурге, ? казармы Измайловского и Лейб-егерского полков, одолжен своей известностью стихам Державина ко “Второму соседу”. История богача Гарновского, построившего свой огромный дом рядом с домом Державина выше законной меры и затемнившего свет своему соседу, ? в свое время была известна всем. Державин жаловался полиции и написал стихи. Вот некоторые пророческие строфы из этого стихотворения» и т. д. («Знакомство с Державиным», [1, 287]). Уже по началу очерка видно, как постепенно отодвигается на задний план фигура автора. Сначала ее заслоняет образ брата, потом огромный дом Гарновского, потом фигура поэта Державина. Следует обратить внимание не только на прием «многослойного» оттеснения, но и на изменение пространственной масштабности. Вначале перед нами два брата – молодые люди примерно одного роста. Потом перед нами крошка-автор на фоне громадного дома непонятной архитектуры, как масштабная фигурка, которую рисовали на проектах архитектурных сооружений. Далее автор совсем теряется на фоне борющихся «титанов» ? великого Державина в противоборстве со странной архитектуры домом. Фигура рассказчика уменьшается, исчезает, чтобы снова появиться рядом с Державиным, но уже в заранее заданной «литотной» масштабности. «На двадцать четвертом году жизни, при моей пылкой природе, слова: “Державин тебя нетерпеливо ожидает” ? имели для меня такое волшебное значение, которое в теперешнее положительное время едва ли будет многими понято» [1, 288].
Главным героем «сюжета» мемуаров оказывается объект наблюдения. Все внимание сосредоточено на Державине, на авторском впечатлении о нем, об окружающей Державина обстановке. Впечатления автора дополняются державинскими стихами, впечатлениями других лиц (в нашем случае ? Родзянко). Таким образом, угол зрения «масштабно уменьшенного» автора соединяется с другими «углами зрения», подобно развертке объемной фигуры. Это не привычная для современного исследователя полифония, а, скорее, иконописный прием «двоичного» изображения, соединенный с иконописным же приемом «обратной перспективы».
В автобиографической повести, напротив, автор-рассказчик выступает как главный герой. События и люди формируют пространство героя и создают условия его развития и самого его существования. Образ рассказчика формируется по романным законам. Отношения автора-героя с окружающим миром носят сюжетно-романный характер. Пространство действительного факта преобразуется в художественное пространство.
«Я сам не знаю, можно ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память? Если я помню действительно случившиеся события, то это можно назвать воспоминаниями не только детства, но даже младенчества. Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности, но многие случаи живут в моей памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события. Будучи лет трех или четырех, я рассказывал окружающим меня, что помню, как отнимали меня от кормилицы... Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел. Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем никто не мог. Но не всё, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только слышать» («Детские годы Багрова-внука») [2, 225].
Среди приемов преобразования реального пространства в художественное следует особо отметить следующие:
Смена имени. Сергей Тимофеевич Аксаков становится Сережей Багровым.
Дистанцированность «я»-рассказчика и «я» переживающего. Это прежде всего дистанцированность возрастная – взрослый рассказывает о себе-ребенке, но одновременно и временная – взгляд из будущего на себя в прошлом.
Введение элемента субъективности. С самого начала Аксаков предупреждает читателей, что рассказывает не о том, что было в действительности, а о том, как происходящее ему запомнилось. Прием, близкий к «диалектике души» Льва Толстого, но отличающийся от него нарочитым оттенком неуверенности. Как бы ни был наивен у Толстого герой-ребенок («Детство»), взрослый рассказчик безусловно уверен в себе, своей памяти, своих оценках. Взрослый рассказчик Аксакова, напротив, не уверен до конца ни в точности воспоминаний, ни в справедливости утверждений. Эта «неубежденность» делает повествование не только живым, но каким-то «уютно-домашним». Автор не просто оставляет за собой право на ошибку – эта «ошибка» является такой же частью его «я», как и правота. Он доказывает, что ложная часть наших воспоминаний точно так же формирует наш внутренний мир, как и истинное знание. Именно этой «неубежденности», иллюзии памяти, ставшей внутренней правдой личности, и не должно быть в мемуаристике, претендующей на право быть документом. И именно эта «неубежденность» делает реальное прошлое прошлым романным.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. М.: Художественная литература. 1986
2. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Художественная литература. 1986



II
С.В. Мотин

Жизнь Ивана Сергеевича Аксакова: периодизация и первые 15 лет

Периодизация жизни И.С. Аксакова. А.Ф. Аксакова, подготовившая и опубликовавшая в 1888 г. первые два тома писем мужа к родным, в предисловии к 1-му тому, по отношению к его переписке, выделяет пять периодов в жизни И.С. Аксакова [см.: 6, 5-6].
В связи с периодизацией А.Ф. Аксаковой отметим две важные особенности. Во-первых, выделенные периоды в основном совпадают с историческими десятилетиями, за исключением 1-го и 5-го периодов. Во-вторых, периодизация начинается только с 1844 г., когда И.С. Аксакову было уже 20 лет. Поэтому, продолжая логику А.Ф. Аксаковой, выделим еще два периода в жизни И.С. Аксакова. Это период детства с 1823 по 1833 г. и период отрочества и обучения в Императорском училище правоведения – с 1833 по июнь 1842 г. Оставшиеся 1,5 года (с июня 1842 г. до начала 1844 г.) присоединим к следующему периоду – периоду служебной деятельности. Таким образом, дополнив и уточнив вариант А.Ф. Аксаковой, мы получим жизнь И.С. Аксакова, разделенную на семь периодов:
1. С 26.09.1823 по 1833 г., период детства – период семейного, или домашнего, воспитания.
2. С 1833 по июнь 1842 г., период отрочества и юности – период продолжения семейного воспитания (1833-1838) и обучения в Императорском Училище правоведения (1838-1842); начало переписки (с 1836 г.), первые поэтические и литературно-критические опыты (с конца 1830-х – начала 1840-х гг.).
3. С июня 1842 по апрель 1851 г., период раннего творчества – период служебно-поэтический и критический по отношению к формирующемуся славянофильскому мировоззрению; расцвет поэтического творчества; подготовка документов служебного характера (в т. ч. «записки о раскольниках»); ранняя публицистика ярославского периода.
4. С апреля 1851 по декабрь 1860 г., период переходный от раннего творчества к зрелому творчеству – период поэтико-публицистический, переход от поэзии к редактированию и публицистике: «Московский сборник» (1851-1852), журнал «Русская беседа» (1858-1859), газета «Парус» (1859); публикации книги об украинских ярмарках и «Судебных сцен» в «Полярной звезде» (1858); два заграничных путешествия (1857, 1860); усиление славянофильских тенденций.
5. С января 1861 по декабрь 1869 г., период зрелого творчества – период славянофильской публицистики и пропаганды наследия «старших» славянофилов: издатель-редактор газет «День» (1861-1865), «Москва» и «Москвич» (1867-1868); в 1866 г. женитьба на дочери Ф.И. Тютчева – А.Ф. Тютчевой; иванаксаковское толкование славянофильского наследия (так называемое иванаксаковское славянофильство).
6. С января 1870 по декабрь 1879 г., период переходный от зрелого творчества к позднему творчеству – период активной общественной деятельности: председатель Общества любителей российской словесности при Московском университете (1872-1874), председатель Московского славянского благотворительного комитета (1875-1878 гг.); публикация биографии Ф.И. Тютчева (1874); речи в Московском славянском комитете (1875-1878); усиление панславистских и консервативных тенденций.
7. С января 1880 по 27.01.1886 гг., период позднего творчества: издатель-редактор газеты «Русь» – период основан на сочетании славянофильских, панславистских и консервативных идей.
Детство И.С. Аксакова (1823-1833). Иван Сергеевич в автобиографии пишет, что «родился в Оренбургской губернии Белебеевского уезда в селе Надёжине (Куроедово тож) 1823 года сентября 26-го. На третий год он был привезен в Москву, где воспитывался дома до 1838 года» [1, 31].
К моменту рождения Ивана у Сергея Тимофеевича и Ольги Семеновны Аксаковых было два сына и две дочери: Константин, Вера, Григорий и Ольга [см.: 9 и 10]. Родители и старшие дети, особенно Константин, оказали важнейшее влияние на становление личности Ивана. Через год, 18.09.1824 г. в с. Надеждино у Ольги Семеновны родилась двойня – Михаил и Федор, однако Федор вскоре умер от скарлатины [8, 49].
Летом 1826 г. сгорел большой усадебный дом Аксаковых. В настоящее время усадебный дом Аксаковых в Надеждино восстановлен и в нем располагается Музей семьи Аксаковых. И.С. Аксаков в вводном очерке, посвященном брату Константину, пишет: «Деревня надоела окончательно Сергею Тимофеевичу, дети подрастали, их надо было учить, в Москве можно было искать должность, и в августе 1826 года Сергей Тимофеевич простился с деревней – и навсегда. <...> В сентябре 1826 года Сергей Тимофеевич, вместе с женою и шестью детьми (из которых 4 сына), приехал в Москву, где скоро получил место цензора по покровительству А.С. Шишкова, тогдашнего министра народного просвещения» [6, 16].
По приезде в Москву Аксаковы поселились в доме А.А. Кавелина – друга С.Т. Аксакова еще по Петербургу [13, 108 и 109]. А позже, как уточняет С.Т. Аксаков: «Я нанял себе большой дом на Остоженке, и мало-помалу начала устраиваться моя городская жизнь» [4, 68]. Своего дома у Аксаковых не было, а чужой снимался только на зимние месяцы. Выезжая весною на дачу, Аксаковы, чтобы не платить лишнее, оставляли дом, а по возвращении снимали новый. Исследователи насчитывают более двадцати московских адресов Аксаковых (дом за Мясницкими воротами, большой дом на Остоженке, дом Побойнина, дом в Чудовом переулке, дом Штюрмера на Сенном рынке и др.) [13, 110–111].
И.С. Аксаков следующим образом писал об отце: «Дом его был открыт для всех друзей и знакомых. Театр, участие в издании “Московского вестника” Погодина, служба, карты и клуб охватили Сергея Тимофеевича. По экспансивности его вся семья принимала участие в его интересах. <…> Константин Сергеевич между тем, с одной стороны, принимал живое участие во всех интересах отца (вообще у Сергея Тимофеевича дети не были отдаляемы от родителей; гости принимались всею семьею), с другой стороны, учился у Венелина латинскому языку, у Долгометьева греческому языку, у Фролова географии. Он много читал и в особенности любил чтение русской истории» [6, 17].
С лета 1829 г. по 1833 г. С.Т. Аксаков по адресу: Большой Афанасьевский переулок, 12 ? снимал дом с мезонином в три окна, принадлежавшей вдове коллежского секретаря Т.Д. Слепцовой и находившийся с правой стороны, ближе к Гагаринскому переулку. Этот дом сохранился до наших дней. Здесь проходили знаменитые «аксаковские субботы». В этом доме, как вспоминал И.С. Аксаков, они часто играли в детские игры, и одной из самых любимых была придуманная братом Константином игра в кораблики [2, 486-487].
Уже с конца 1820-х годов семья С.Т. Аксакова славилась в Москве как пример крепкого, проникнутого единым духом союза старших и младших [8; 54]. В Москве в семье Аксаковых появлялись на свет 5 дочерей: 14.09.1829 г. – Надежда и Анна (последняя умерла в том же году) [11, 85 и 5, 110], 26.11.1830 г. – Любовь [5, 111], 4.10.1831 г. – Мария [5, 111] и 9.04.1834 г. – Софья [14, 578 и 11, 85], последний ребенок в семье Аксаковых. Таким образом, к 1835 г. в семье Аксаковых было десять детей. В письме С.Т. Аксакова к К.А. Трутовскому и его жене Софье (родной племяннице Ольги Семеновны) от 29.05.1853 г. читаем: «у меня было 14 человек детей». Это – Константин, Мария, Вера, Григорий, Ольга, Николай, Иван, Михаил, Федор, Надежда, Анна, Любовь, Мария, Софья; четверо из них – Мария, Николай, Федор и Анна – умерли в младенчестве.
И.С. Аксаков вспоминал: «Будучи старшим в многочисленной семье, Константин Сергеевич, конечно, давал направление всем своим братьям и сестрам. Прочитав Карамзина, он тотчас же собирал в своей комнатке наверху своих сестер и братьев и заставлял их слушать его историю. Она воспламеняла в нем патриотическое чувство. Не знаю, почему именно в особенности возбудил его восторг эпизод о некоем князе Вячко, который, сражаясь с немцами при осаде Куксгавена, не захотел им сдаться и, выбросившись из башни, погиб. <...> Константин Сергеевич, будучи лет 12-ти, установил праздник Вячки 30-го ноября. <…> …Константин Сергеевич писал повесть о приключениях дружины молодых людей, “любивших древнее русское вооружение”. <…> Несмотря на то, что она постепенно достигла объема целого тома in 8?, она никогда не была кончена». В РГАЛИ, наверное, сохранился только отрывок этой повести, написанный детьми С.Т. Аксакова и датированный 1830-м годом (РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 1. № 78. 10 л.). «Разыгрывались иногда по выбору и по инициативе самого Константина Сергеевича сцены из “Чудаков” Княжнина, из “Трисотин” Дмитриева и некоторые другие. <...> Употребление французского языка в разговоре резко осуждалось Константином Сергеевичем, – да и вообще великосветскость была предметом постоянной его насмешки» [см.: 6, 17-19].
Аксакова А.Ф.: «В детстве Иван Сергеевич был очень молчаливым и угрюмым ребенком и между многочисленными, гораздо более его оживленными, братьями и сестрами, особенно в сравнении со старшим братом, маленьким оратором Константином, он слыл не очень даровитым мальчиком. Семи лет он заболел скарлатиной, и, чтобы оградить других детей от прилипчивой болезни, сослали маленького Ивана в мезонин дома, где жило семейство. Он там очень скучал в одиночестве и ради развлечения написал братьям и сестрам в нижний этаж красноречивое и живое послание, которое так удивило родителей, что они переменили взгляд на дарования молчаливого мальчика. <…> И, по прочтении одного из детских произведений сына, Сергей Тимофеевич сказал: “Иван будет великий писатель”» [6, 4].
Один из бывших товарищей Ивана Сергеевича по астраханской ревизии 1844 г., барон Ф.А. Бюлер, писал о нем уже после его смерти при издании его астраханских стихотворений: «Сравнительную зрелость свою и восприимчивость к труду объяснял он тем, что ему родители дали физически окрепнуть и довольно поздно начали учить грамоте, так что вообще наука досталась ему легко» [6, 32].
Аксакова А.Ф.: «О первоначальном обучении Ивана Сергеевича осталось мало сведений. Его дома готовили к поступлению в общественное заведение, и, судя по его успехам, учение было серьезно и основательно, хотя без педантства и формализма. Иван Сергеевич сам относил свое раннее развитие тому, что в его семействе Детская не существовала, т. е. не существовал тот сомкнутый, разгороженный уголок, где под надзором наемных педагогов возрастает молодое поколение в какой-то искусственной, пресной атмосфере, не имеющей ничего общего с действительною жизнью. В семействе Аксаковых дети были постоянно с родителями, со старшими, жили их жизнью, интересовались их интересами» [6, 20].
Определением Оренбургского дворянского депутатского собрания от 26.02.1832 г. Иван вместе с братьями Константином, Григорием и Михаилом был внесен в VI часть дворянской родословной книги Оренбургской губернии (РГИА. Ф. 1343. Оп. 16. № 751. Л. 156 об.) [9, 151].
Лето 1832 г. Аксаковы провели в Богородском на даче [13, 112]. Село Богородское – дачное место под Москвой, куда Аксаковы выезжали в тридцатые годы на лето. Виды этого села неоднократно рисовались детьми [2, 487]. (См.: Семейный альбом Аксаковых: стихотворения, рисунки, воспоминания. Рукопись. Крайние даты: 1832 г. – 20.06.1868 г. // РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 2. № 3. 20 л.). Кстати, сохранилось стихотворение С.Т. Аксакова «К Грише», написанное летом 1832 г. и посвященное рыбной ловле [4, 775, 677].
В августе 1832 г. Константин был зачислен в Императорский Московский университет на словесное отделение (см.: Личное дело студента Московского университета К.С. Аксакова, крайние даты: 21.02.1832 г. – 25.10.1835 г. // РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 1. № 76. 17 л.). Дмитрий Топорнин вводит Константина в новый «союз» – кружок Н. В. Станкевича, у которого собираются: В. Красов, И. Клюшников, А. Ефремов, В. Белинский, М. Бакунин, В. Боткин. Участники кружка через Константина познакомились с С.Т. Аксаковым, стали бывать в его доме. Интересы и заботы кружка Станкевича через Константина проникали в атмосферу аксаковского дома и оставили след в сознании даже малых детей [см.: 8, 58 и 72–78, 80].
Сохранилась шуточная шестая строфа из стихотворения И.С. Аксакова «Простая история» («История старой девушки. Предсказание») [1, 37–39] посвященная учению брата Константина в Московском университете: «Иной был дух в том университете, Там Каченовский мыслью всех смущал, Что не бывало Рюрика на свете; Качаяся, коленки потирал Надеждин во словесном факультете, Когда студентам лекции читал. Свои уста пространно разверзая, Эстетику свою преподавал» [1, 250].
Отрочество И.С. Аксакова (1833–1838). Аксакова А.Ф.: «С 10-летнего возраста мальчик Иван страстно читал газеты, страстно следил за политическими событиями в Европе; его уже волнует революционное брожение в Испании; он восторженный карлист. Наказанием за какую-нибудь провинность служит ему лишение читать газеты. В нем уже сказывается будущий страстный публицист» [6, 20]. Карлисты – политическая партия в Испании, в XIX в. принявшая активное участие в трех гражданских войнах. Карлизм был активен на протяжении полутора веков, с 1830-х до 1970-х годов. Первая гражданская война началось восстанием карлистов в баскских провинциях в первых числах октября 1833 г. [см.: 12]. Именно этот факт в жизни Ивана мы рассматриваем в качестве переходного от детства к отрочеству.
Лето 1833 г. Аксаковы провели в Богородском [13, 112]. В 1834-1836 гг. Аксаковы жили на Сенной площади у Красных ворот (Красноворотский проезд, 3). Переезд сюда состоялся после назначения С.Т. Аксакова в 1833 г. инспектором, а затем и директором Константиновского межевого института (до 1839 г.).
В своих воспоминаниях, относящихся к 1835 г., К.С. Аксаков отмечает: «Перед самым нашим выходом из университета Надеждин оставил профессорство, и мы: я, Сазонов, Толмачев, Дм. Топорнин – поднесли ему кубок. Мы явились на сей раз в полной форме, желая придать делу торжественность» [3, 199]. В дом на Сенной пришли студенты, чтобы преподнести Н.И. Надеждину золоченый кубок по случаю выхода его из университета (профессор временно жил у Аксаковых). Иван запомнил, что среди пришедших были Станкевич и Строев (см.: «Русь». 1881. № 8. С. 15).
И лето 1835 г. Аксаковы проводили в имении Богородское под Москвой. Здесь Иван впервые пробовал ездить на лошади. Об этом он пишет к родным из Симферополя спустя 21 год – 1 сентября 1856 г.: «Я в 1-й раз в своей жизни сел на лошадь (езжал как-то в Богородском 11-ти лет) и почувствовал себя счастливым, что могу вольно двигаться во все стороны без посредства экипажей и кучеров» [см.: 7, 448-450].
В начале 1836 г. С.Т. Аксаков отвез своего второго сына Григория в Петербург с тем, чтобы отдать его в училище Правоведения. <…> …в определении его детей на казенный счет ему энергично помогал его всегдашний благодетель Кавелин» [15, 402].
В 1836-1839 гг. Семья Аксаковых проживала в здании Константиновского межевого института (Старая Басманная, 21 – Смоленский рынок) [2, 487]. С 1836 по 1840 г. Иван заполнял «Тетрадь стихов» с пометкой на обложке: «1839 г.», где были записаны стихотворения К.С. Аксакова, Д.И. Минаева, В.И. Красова (см.: ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. № 1. 10 л.).
1836 год в духовном развитии И.С. Аксакова важен тем, что в это время начинается его почти полувековая переписка. По этому поводу А.Ф. Аксакова пишет следующее: «Едва ли не самую интересную часть оставленных бумаг составляет громадная переписка самого Ивана Сергеевича с родителями, родными и друзьями, которая почти в целости сохранилась. <...> В некотором смысле эта переписка может быть названа продолжением “Семейной хроники”» [6, 4–5].
Первое письмо Ивана Сергеевича, которое нам удалось найти, написано около 9 мая 1836 г. в виде приписки на 2-м оборотном листе к брату Григорию в Петербург: «Что это значит, милый Гриша, что мы не получаем от тебя писем? Я не знаю, к чему это приписать. – Здесь поднимают колокол, но он не дается. Костинька в субботу ходил смотреть, но оборвались канаты, и дело стало. Поздравляю тебя со днем рождения Олиньки, 9 мая. Не был ли ты в театре и не видал ли Ревизора, или по крайней мере, читал ли ты его? Прощай, обнимаю тебя, твой друг и брат Ив<ан> Ак<саков>» (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 17. Л. 1–2 об.). 19 апреля 1836 г. в Петербургском Александринском театре состоялась премьера комедии Н.В. Гоголя «Ревизор». Почти одновременно в Петербурге пьеса вышла отдельным изданием. В Москве премьера комедии состоялась 25 мая 1836 г. в Малом театре.
Сохранились и другие письма И.С. Аксакова, написанные в 1836 году [см.: 2а, 87-88]. Например, Иван пишет к Григорию в октября 1836 г.: «Любезный Гриша! Вчера было 10 уроков Коссовичу, и я кончил всего Федра. <…> Твой друг и брат Иван Аксаков» (ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 16. № 15. Л. 1–1 об.). Переписка между братьями и сестрами продолжается и в следующем 1837 году [см.: 2a, 90-91].
Но вот наступил 1838 год. И.С. Аксаков в автобиографии пишет: «В этом году поступил в Императорское училище правоведения, где и окончил курс в 1842 году с чином 9 класса» [1, 31]. Аксакова А.Ф.: «По первоначальному предположению родителей Иван Сергеевич должен был вместе с братом Михаилом поступить в Пажеский корпус. Но оказалось, что по годам он уже не мог держать экзамена, и тогда решено было отдать его в недавно открытое Императорское Училище правоведения, в котором воспитывался уже его старший брат Григорий» [6, 21]. (См.: Аксаков, С.Т. Материалы для его биографии. Официальная переписка о воспитании его сыновей – М.С. и И.С. Аксаковых, 1835–1839 гг. (ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 14. № 2. 5 л. 3 предмета).
В успехе Ивана семейные почему-то сомневались. Брат Константин писал: «Ваня слишком захотел: попасть в четвертый класс! Он хочет переводить уже Вергилия, когда не умеет переводить Корнелия». Но наконец все уладилось: Иван подготовил все, что было нужно, а постоянный покровитель Аксаковых, Кавелин, своей протекцией у принца сумел выхлопотать своему юному протеже разрешение подвергнуться экзамену для вступления в училище [15, 410].
Аксакова А.Ф.: «30 апреля 1838 г. приехали в Петербург С.Т. Аксаков с сыном Иваном, и на другой же день начались те предварительные испытания, которые должны были указать, может ли молодой человек быть допущен к публичному экзамену для поступления в IV класс? – На этом предварительном испытании молодой Аксаков удивлял экзаменаторов обширностью своих познаний и толковостью ответов. – Профессор истории Кайданов, рассказывая об экзамене, говорил: “Как отлично отвечал мне Аксаков! Распространяет ответ шире поставленного вопроса, разбирает все относящиеся к событию обстоятельства. Отлично отвечал. Что твой профессор. Просто я слушал, а он мне лекцию читал. Я ужасно люблю таких”. В разговор вмешался воспитатель Иванов, экзаменовавший по русскому языку: “Вот также он отвечал и у меня. Прекрасно. Я написал: «Отлично знает все предписанные правила и с честью может вступить в IV класс»”» [6, 21].
Из письма отесиньки к маменьке от 2 мая 1838 г.: «...в субботу, был парад майский, единственный в своем роде, так дети <Иван и Миша> отправились с раннего утра посмотреть невиданное зрелище. <...> ...в 10 часов отправляюсь с Ваней на экзамен математический и географический... <...> Я сегодня особенно был утешен. Принц, хваля Кавелину экзамен Вани, который в языках прошел блистательнейшим образом, сказал что Гриша прекраснейший молодой человек, а когда Кавелин возразил, что Иван лучше приготовлен и лучшие имеет способности, то принц отвечал: “Я лучше не желаю иметь воспитанников, как Аксаков: прилежен, благороден и горяч. Я и не слыхивал чтоб у него способности были ограниченные”» (РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 3. № 5. Л. 89–91).
Аксакова А.Ф.: «Порядки Училища и программа занятий очень понравились Сергею Тимофеевичу, и в день последнего предварительного испытания он подал прошение о приеме сына. В тот же день (4 мая 1838 г.) он писал к Ольге Семеновне в Москву: “Будь спокойна, мой дражайший друг! Лучшего места для воспитания детей наших нельзя и найти в России... Грешно нам было бы и колебаться”. – На другой день отец уехал, Иван остался и в конце мая выдержал публичный экзамен, после которого был принят в IV класс» [6, 21].
Внутрисемейная переписка, в том числе переписка И.С. Аксакова, с годами возрастает: в первую очередь с отесинькой, а также с маменькой, с братьями и сестрами. Так, с 5 мая по 26 декабря 1838 г. известны 12 писем Ивана к родителям из Училища правоведения (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 15а. 23 л.). Сохранились также 18 писем, написанных в 1838 г. отесинькой к сыновьям Ивану и Григорию в Петербург (1838 г., 2 февраля – 5 декабря. – Письма /18/ Аксакова, С.Т. к Аксаковым, Г.С. и И.С. (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 24в. 25 л.).
Из письма Ивана к родным от 5 мая 1838 г.: «Отесинька хочет скоро ехать... <...> До публичного экзамена мне остается пять недель, считая с будущего вторника, с 10 мая...» (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 15а. Л. 1-2). Судя по данному отрывку, публичный экзамен у Ивана должен был состояться 14 июня 1838 г.
В Петербурге у юных Аксаковых был и один близкий, родной дом – Картшевских. Надежда Тимофеевна Карташевская была любимой сестрой их отца и любимой их теткой. Кроме нее они особенно любили ее дочь, Машеньку Карташевскую, которая считалась очень умной и симпатичной девушкой [15, 411-412]. 9 мая Иван пишет к родным: «В пятницу вечером тетенька (с Машенькой, Юлинькой, Наденькой и Митей) были в театре. Был и я. <...> В первый раз пишу тебе, милый брат Костя, по отъезду своему из Москвы» (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 15а. Л. 5–6 об.).
С 1 июня по середину октября 1838 г., т. е. четыре с половиной месяца, продолжалось первое заграничное путешествие Константина, который задержался в Петербурге на неделю: с 9 по 16 июня. Выехал он из Петербурга 16 июня дилижансом. Провожали его брат Иван, Н.И. Надеждин, Г.И. и Н.Т. Карташевские и их старший сын Александр [13, 223 и 224].
Время после экзаменов Иван провел со своими на даче близ Москвы, но лето было короткое, так как экзамены кончились к 1 июня, а вернулся он после каникул уже 31 июля и с 1 августа поселился в Училище, ходя в отпуск по воскресеньям и праздничным дням в семейство Н.Т. Карташевской [6, 21–22]. Здесь, как нам кажется, описка – экзамены окончились не 1 июня, а 1 июля.
Из письма отесиньки к Ване и Грише от 30 июля из Петровского: «Вот уже скоро двое суток, как мы проводили вас, милые друзья – дети наши, Гриша и Ваня!» (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 24в. Л. 17–17 об.). А 31 июля Иван пишет родителям: «Мы в Петербурге, дражайшие родители; в Петербурге. Не могу вообразить, что нынче же отправлюсь в училище» (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 15а. Л. 7–7 об.). И последнее письмо Ивана, которое мы используем, написано к родным 7 августа: «Вот уже нынче неделя, как я вступил в училище, дражайшие родители, и уже довольно узнал жизнь училищную. Я вам опишу все по порядку. <...> Вот примеры нашего учения: Закон Божий, латинский, немецкий, французский, русский, английский (тот кто хочет) <...> статистика, пропедевтика прав, римское право, геометрия, алгебра, логика, эстетика, история, физика. <...> У нас три часа свободного времени в день: от 10 до 11, от 2 до 3, от 6 до 7. В эти часы нас водят в сад» (РГБ. Ф. 3. ГАИС/III. Карт. III. № 15а. Л. 8–9 об.).
Наконец, обращаем внимание на единственный известный нам рисунок Ивана этого периода – это фронтиспис в его книге поэзии [1]. Здесь он изображен на рисунке неизвестного художника. Рисунок этот находится в музее Института русской литературы в Петербурге и может быть датирован второй половиной 1830-х гг.
Таким образом, в статье предложена периодизация жизни И.С. Аксакова и описаны первые 15 лет его жизни [подр. см.: 2а].
В заключении выделим следующие важнейшие факты из ранней биографии И.С. Аксакова: решающее влияние родителей и старшего брата Константина Сергеевича на становление мировоззрения и личности Ивана Сергеевича; предсказание С.Т. Аксакова о том, что «Иван будет великий писатель»; 10-летний рубеж в жизни Ивана, когда он страстно увлекся чтением газетных политических статей; в 1836 г. начинается полувековая переписка И.С. Аксакова; в 1838 г. Иван по итогам экзаменов был принят сразу в 4-й класс Училища правоведения. И последнее: для дальнейшей детализации детства и отрочества И.С. Аксакова необходимо подробное изучение всей семейной переписки и других сохранившихся документов (дневников, записных книжек, семейных альбомов и т. п.).


Список литературы

1. Аксаков И.С. Стихотворения и поэмы / общ. ред. А.Г. Дементьева; вступит. ст. А.Г. Дементьева и Е.С. Калмановского; подготовка текста и примеч. Е.С. Калмановского. Л.: Советский писатель, 1960.
2. Аксаков И.С. У России одна-единственная столица… / Сост., вступ. ст., путеводитель, примеч. Г.В. Чагина. М.: Русскiй мiръ, 2006.
2а. Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества. Выпуск 1: в 2 частях. 1823-1848. Аксаковы. Детство. Отрочество. Обучение в Училище правоведения. Служба при Министерстве юстиции Российской Империи / сост. С.В. Мотин, И.И. Мельников, А.А. Мельникова; под ред. С.В. Мотина. Ч. 1. Уфа: УЮИ МВД России, 2010.
3. Аксаков К.С. Воспоминание студенства 1832-1835 гг. // Московский университет в воспоминаниях современников: сборник / сост. Ю.Н. Емельянов. М.: Современник, 1989.
4. Аксаков С.Т. Собр. соч: В 4 т. Т. 3. М., 1955-1956.
5. Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т. Аксаков. Семья и окружение. Краеведческие очерки. Уфа: Башк. кн. изд., 1991.
6. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: Эпистолярный дневник 1838–1886 гг. с предисловием, комментариями и воспоминаниями А.Ф. Аксаковой: в 3 т.; составление, подготовка текста, примечания, указатель имен Т.Ф. Прокопова. М.: Русская книга, 2003–2004. Т. I. Письма 1844-1849 гг. М., 2003.
7. И.С. Аксаков. Письма к родным. 1849-1856 / издание подготовила Т.Ф. Пирожкова. М.: Наука, 1994.
8. Кошелев В.А. Сто лет семьи Аксаковых. Бирск: Бирск. гос. пед. ин-т, 2005.
9. Кулешов А.С., Наумов О.Н. Аксаковы: поколенная роспись. М.: Территория, 2009.
10. Летопись жизни и творчества С.Т. Аксакова / сост. В.В. Борисова, Е.П. Никитина. Уфа: Изд-во БГПУ, 2010.
11. Лобанов М.П. С.Т. Аксаков. М.: Мол. гвардия, 2005.
12. Майский И.М. Испания 1808-1917: исторический очерк. М., 1958.
13. Манн Ю.В. Семья Аксаковых: историко-литературный очерк. М.: Дет. лит., 1992.
14. Пирожкова Т.Ф. Примечания // Иван Сергеевич Аксаков. Письма к родным. 1844-1849. М.: Наука, 1988.
15. Шенрок В.И. Аксаков и его семья: биографический очерк // Журнал министерства народного просвещения. 1904. № 10.

Е.Ф.Мохова
Абрамцево в жизни И.С. Аксакова

Из Абрамцева, достигнув пристани,
Оглянусь я на пройденный путь.
И.С. Аксаков

Абрамцево было приобретено Аксаковыми в конце 1843 года. Большая семья, не имевшая своего дома в Москве, обрела собственную «подмосковную» по Троицкой дороге, недалеко от Хотькова Покрова монастыря и села Городок, возникшего на месте древнего города Радонеж, где прошла юность Преподобного Сергия Радонежского. «Радонежье» – так всегда подписывал свои письма из Абрамцева С.Т. Аксаков.
С этим местом у Ивана Аксакова, литератора, поэта, публициста связаны самые дорогие воспоминания о семье и надежды на создание своего счастливого семейного «гнезда».
С 1844 г. новое приобретение становится постоянной темой писем родных к 20-летнему Ивану, чиновнику 6 департамента Правительствующего Сената, позже – министерства внутренних дел. На протяжении 9 лет (с 1842 по 1851 гг.) находясь на службе в провинции и в разъездах по России с поручениями, Иван поддерживал связь с семьей перепиской.
Согласно межевому плану сельца Абрамково 1768 г. в «подмосковной» стоял деревянный господский дом с плодовым садом, со всяким дворовым строением, дворы ? конюшенный и скотный, мужского пола 80 душ, 17 крестьянских дворов, 2 пруда, рядом с садом английский парк, расположившийся вдоль берега реки Вори на целую версту, на реке мучная мельница «о двух поставах».
После осмотра усадьбы С.Т. Аксаков писал сыну в Астрахань о своем впечатлении: «Ну, друг мой, какую Бог дал нам деревеньку, так это чудо! Рай земной, да и только!» [8, 48 об.], в другом письме ? «Семь дней прожил я в этом раю, который называется Абрамцевом; 14 раз ходил удить» [9, 63 об.]. Такое же впечатление усадьба произвела на сестру Веру, которая сообщала брату: «Как у нас хорош дом, милый Иван, он мог бы удовлетворить и твои разборчивые требования, как удобно, покойно и даже красиво» [9, 63 об.].
Более подробное описание усадьбы содержится в письме Веры, адресованном родственнице М.Г. Карташевской: «Дом сам по себе очень хорош, поместителен и удобен так, как нельзя больше, он даже очень красив внутри, наша комната обита обоями и другие некоторые. Когда подъезжаешь от Москвы с этой стороны он (дом) стоит почти на ровном месте на дворе, как обыкновенно, посреди, а с обеих сторон его отдельные флигеля: в одном баня и две комнаты, а с другой живет Анночка (гувернантка детей), этот последний уже выстроен нами. С одной стороны двора ворота, которые ведут в густую липовую аллею, которая примыкает к роще. Тут же наши парники и разные грядки. Но все со стороны подъезда. Как только ты войдешь в дом и выйдешь на большой балкон, увидишь, что стоишь на высокой горе, которая перед домом срыта в три больших уступа, на которых расположены цветники и собственно сад, влево примыкающий к прекрасной роще с большими деревьями, с дорожкой, идущей вдоль берега. Течет прекрасная речка в кустах. В нашем саду перед домом обрезанные в разные формы елки, впрочем, они теряются в зелени. Ни цветник наш, ни рощи – ни что другое не огорожено, и все совершенно сливается с полями и лесами» [6 . 82]. В письмах сестер Аксаковых упоминаются ягодники, в том числе малина английская, клубника: «Мы варим в нашем ягодном саде, в котором есть две или три тенистые липовые аллеи, там, на дорожке под липой занимаемся мы этим» [6, 83 ]. В одном из писем сестры Софьи говорится, что «отесинька продолжает свои занятия ягодами и розанами» [4, 2].
«Итак, деревня наша угодила на все вкусы! Слава Богу!» – пишет Иван домой. Отдавая должное усилиям брата Григория, «постоянными стараниями и хлопотами» которого «и сделана эта покупка и построен или перестроен дом», Иван замечает, что «надо признаться, едва ли Костя и я стали бы действовать с таким самопожертвованием» [10, 118].
Тем не менее, Иван охотно выполняет поручения родных, в том числе занимается поисками садовника, на отсутствие которого жаловалась сестра Вера: «Наши цветники могли бы быть очень богаты и хорошо убраны, <…> у нас нет даже садовника» [5, 20].
Из Ростова Ярославской губернии Иван сообщает маменьке Ольге Семеновне о выполнении ее поручения, для которого был разыскан «искуснейший огородник»: «Семена уже куплены, самые лучшие, по Вашему регистру, ? на сумму 13 рублей 35 копеек ассигнациями».
Летом 1845 г. Иван приехал в Абрамцево, когда цвела сирень самым пышным цветом, «необыкновенно крупна и хороша, какого-то особенного сорта», и начал распускаться «воздушный жасмин и скоро лопнут розы; и того и другого у нас в изобилии», ? пишет Вера Аксакова Карташевским и вспоминает как «разводили огонь на лугу, внизу одного ската, на вершине которого стоит ель, окруженная скамейками» [5, 20].
Иван привез калмыцкого идола ? бурхана, приобретенного в Астрахани, которого очень любил и всюду возил с собой. В одном из астраханских писем к родным он описывал бурхана «как очень искусно сделанного. Он скатывается на палку и потому дорогой не может измяться» [10, 159]. Начав в сентябре 1845 г. свое калужское поприще Иван просит родных переслать ему забытого в Абрамцеве бурхана.
Атмосфера усадебной жизни располагала к литературному творчеству, в это время Иван впервые задумывается об оставлении государственной службы, на что Сергей Тимофеевич высказывает свое мнение: «Ты имеешь решительный и большой талант, не только литературный, но и поэтический; но произведешь ли ты что-нибудь достойное своих требований – за это ручаться никто не может. Я не беру на себя смелость сказать тебе: «Ты призванный поэт, брось все и пиши!» <…> к деятельности служебной я никогда и не думал принуждать тебя. Ты решительно можешь оставить службу и предаться занятиям ученым и литературным» [10, 613].
В октябре 1845 г. Аксаков сообщает в письме сыну, что начал работать над книгой об уженье. Позже Сергей Тимофеевич напишет Н.В. Гоголю: «Я писал ее с большим наслаждением. <…> Если Бог исполнит мое желание, и я проведу эту зиму в деревне, то начну писать другую книжку об охоте с ружьем» [13, 193]. Сергей Тимофеевич доверял литературному дарованию Ивана, со вниманием выслушивал мнение сына. Работая над «Записками ружейного охотника» Аксаков пишет Ивану: «С удовольствием воображаю, как я стану читать тебе мои записки. <…> Я постоянно удерживаю себя, чтоб не увлекаться в описании природы и посторонних для охоты предметов; но Константин и Вера сильно уговаривают, чтоб я дал себе волю; твой голос решит это дело» [14, 325].
Наряду с охотой и ужением еще одним увлечением абрамцевских жителей и особенно Сергея Тимофеевича было собирание грибов. В августе 1849 г. Иван пишет домой из Рыбинска: «Грибов, говорят, нынешним летом премножество» [10, 42]. Ему вторят из Абрамцева: «Константин, Саша Воейков, Любинька и Сонечка привезли из дубовой рощи 220 белых грибов. Я в парке собрал 87 белых грибов. Недалеко в парке от круглой скамеечки, недалеко от балкона, в кустах синели» [5, 20].
14 августа 1849 г., а затем на неделю в сентябре приехал в подмосковную Н.В. Гоголь [13, 199]. И, конечно же, с Иваном обсуждается главное событие – в Абрамцеве Гоголь читает Аксаковым первую главу 2 тома «Мертвых душ». В сентябрьском письме Ивана к отесиньке возникает предположение: «Гоголь опять к вам приехал в деревню: не вторая ли это глава «Мертвых душ» [10, 55].
В 1849 г. в письмах отесиньки к Ивану появляются тревожные сообщения по поводу состояния абрамцевского хозяйства: «У нас три раза прорывало мельницу. В Митинском пруде все подохло. И так, места около сарая и у Московской дороги, да неизбежная лужа с карасями, вероятно, будут единственным поприщем наших рыболовных подвигов [1, 7]. Состояние усадебного дома тоже огорчает: «Наш деревенский дом меня очень беспокоит: ему уже под 80 лет, и последние 4 года он сильно постарел» [1, 43].
В мае 1850 г. Сергей Тимофеевич сообщает Ивану о намерении «поправлять» деревенский дом: «Если необходимых поправок не более, как на 300 рублей серебром, то немедленно переезжаю в деревню и заставлю производить работы под собственным надзором» [3, 57]. Однако, работы не были проведены, 26 июня Сергей Тимофеевич пишет сыну: «В западной стороне нашего дома холодно, сыро и я ночевал в зале, потому что мать оклеивала обоями гостиную и прежнюю нашу спальню» [1, 105 об.], что вызывает удивление сына: «Отчего у Вас оклеивают абрамцевский дом обоями, тогда как Вы, милый отесенька, в прежнем письме писали, что переделки дома не будет, потому что Абрамцево, вероятно, должно продаться?» [11, 156]. Тем не менее, в августе Аксаков сообщает детям, что «вставили почти все двойные рамы, заколотили нижние окна, и начали понемногу протапливать дом» [8, 65].
В 1851 г., сделав выбор в пользу творчества, Иван выходит в отставку и занимается редактированием «Московского сборника», решает семейные вопросы. «Я уже дал доверенность Ивану по всем моим делам», сообщает Сергей Тимофеевич Н.В. Гоголю в январе 1852 г. [16, 112].
В середине 1850-х гг. Иван вновь в разъездах: обследует украинские ярмарки по предложению Русского географического общества, в разгар Крымской компании записывается в Серпуховскую дружину Московского ополчения. Вернувшись в марте 1856 г. в Москву уже в мае Иван в составе комиссии князя В.И. Васильчикова по расследованию интендантских преступлений отправляется на юг России и в Крым.
С 1859 г. начинается период горьких потерь для аксаковской семьи – «Бедные мои сестры, не выходят из траурных одежд. Три года сряду смерти: 1859 – отец, 1860 – брат, в 1861 г. – сестра (Ольга)! Маменька очень ослабла» [15; 62]. В 1864 г. скончалась Вера.
Многое изменилось после смерти Сергея Тимофеевича Аксакова, имевшего огромное влияние на сыновей. Абрамцево, имевшее ценность от 35 до 40 тысяч руб. сер., с доходом не более 1000 руб. сер. в год, завещано сестрам Аксаковым [15, 120] Однако, Любовь, Надежда и Софья, находят Абрамцево «вредным местом для здоровья, ? пишет Иван, ? (и действительно, там довольно сыро и почва холодная), источником всех недугов в семействе, кладбищем, на котором вести ежедневную жизнь нельзя, и, наконец, убыточным для содержания» [15, 120]. Сестры имеют намерение продать подмосковную, в поисках покупателя временно сдают абрамцевский дом г-же Львовой. Чтобы купить Абрамцево, Иван участвует в лотерее. О состоянии дел сына так писала его маменька другу семьи: «А бедный мой Иван так бьется со своим “Днем”, без помощника, без сотрудников совершенно. Сердце мое болит, глядя на его непомерные труды, к тому же и средства так ограничены, что невозможны большие расходы» [15, 29]. А расходы предстояли действительно большие в связи со свадьбой.
В июне 1865 г. Иван получил согласие Анны Тютчевой стать его женой. Старшая дочь Ф.И. Тютчева от первого брака с баварской графиней Элеонорой Ботмер, фрейлина Государыни Императрицы Марии Александровны и воспитательница дочери ее великой княжны Марии Александровны, познакомилась с Иваном в доме своих родственников Сушковых, известный литературный салон которых посещали и славянофилы, и западники. Между Анной Федоровной и Иваном Сергеевичем возникла переписка, а со временем и чувства, переросшие в желание связать свои судьбы.
«С июня месяца это решение было в секрете, но теперь прорвалось и скрывать невозможно, ? писала Ольга Семеновна в октябре 1865 г., ? Свадьба ближе не может быть января, надо “День” докончить, Иван устал от него и физически и морально» [15, 29].
Иван Сергеевич тяготится своим незавидным имущественным положением и вынужден заняться разделом имений с братом Григорием, объясняя Анне Федоровне, что до сих пор из доходов общих не брал себе «ни копейки, живя то жалованьем на службе, то трудами», так что у него самого накопилось долгов тысяч 6 или 7 [15, 120]. Обещая невесте привезти бюджет, Иван Сергеевич пишет: «Тебе ведь предстоит не легкий подвиг, а жизнь забот, жизнь, не лишенная стеснений, при нашем малом состоянии, одним словом подвиг, требующий силы и бодрости» [12, 332].
Из-за ограничения в средствах планы на начало совместной жизни строились так: «Если свадьба в январе, если к этому времени не сыщется именья в Харьковской губернии, мы до первого парохода живем в Абрамцеве. Неудобство то, что оно соединено железною дорогой с Москвой, всего час езды, так что мы не оберемся гостей, посещений, да и самим придется ездить в Москву к именинам, то чтоб видеться с кем-либо, и пр. и пр. Нельзя будет отрешиться вполне от старого и в уединении начать новую жизнь. Всякий, кто поедет к Троице, заедет к нам в Абрамцево. <…> Но делать нечего. Лучше там пожить три месяца, чем жить в наемном доме в Самарской губернии и отправляться туда зимою. Там зимы ужасны. Маменьке очень хотелось бы, чтоб мы жили в Абрамцеве целый год, и чтоб вообще Абрамцево досталось нам. Ей так больно подумать, что это прекрасное место, которое так страстно любили мой отец и брат, в котором так много писано и думано ими, досталось в чужие руки» [12, 336].
Следует сказать, что Ольга Семеновна всей душой приняла выбор Ивана Сергеевича. В одном из писем она писала: «Я только могу благодарить Бога за счастье Ивана моего, Господь награждает его такою необыкновенною девушкою» [15, 29]. В свою очередь Ивану Сергеевичу хочется поближе познакомить Анну Федоровну с маменькой: «Чтоб она могла суметь передать тебе все, все предания Аксаковского рода, все поверья и обычаи, изустную Семейную Хронику, наконец, сказания о прежнем, уничтожающемся быте, о бытовой жизни православия, об явлениях этой старой, ныне вымирающей жизни. А ты могла бы это передать в свою очередь нашим детям, если Бог нам их даст. И как охотно бы она это исполнила, и как любит она это рассказывать, и как некому ее слушать, потому, что сестры довольно равнодушны к этому» [12, 333].
В сентябре 1865 г. И.С. начинает вплотную заниматься обустройством абрамцевского дома: «Я записал, что делать в Абрамцеве: 30 пунктов» [7, 83]. Иван Сергеевич торопится с работами и с нетерпением ждет переезда в Абрамцево. «Ах, поскорее, поскорее уедем отсюда прочь, Анна, в деревню, в деревню, жалею, что она не дальше, не глуше, не в теплом углу России. <…>… Что может быть скучнее, отвратительнее, убийственнее заботы о деньгах. Но в деревне это не будет так чувствительно. Я право, кажется, готов зажиться, поселиться навек в деревне» [7, 112].
Вернувшись в один из дней из Абрамцева, И.С. писал: «Хорошо в Абрамцеве, Анна. Хороша природа осенняя, и хорош этот дом, большой, просторный, уютный, хотя и сгорбившийся как старик, покосившийся и с той и с другой стороны, хотя и облезла в нем снаружи краска. Этот дом стоит того, чтобы его починить и исправить порядком, но на это потребовалось бы тысяч пять, шесть, чтоб и крышу сделать железную, и подвести каменный фундамент и проч. Я бы непременно велел окрасить его снаружи, но теперь уже поздно по времени года и можно делать только внутренние небольшие исправления, которые будут стоить с внутренней отделкой рублей 500-600, не более. По крайней мере, будет везде чисто, опрятно и светло, хотя нет ни одной комнаты, где бы пол не был покат к какому-нибудь боку. Мне кажется, там можно жить, жизнью умственною, духовною, можно быть счастливым счастьем супружеским и семейным» [7, 84].
При переделке дома особое внимание уделялось нескольким комнатам. «Мне хочется, чтоб три комнаты были устроены совершенно по твоему вкусу: спальная, твой кабинет и маленькая гостиная», ? писал И.С. Анне Федоровне [7, 107].
В маленькую гостиную планировалось переделать кабинет С.Т. Аксакова. Причина переделки сообщалось Анне Федоровне следующая: потому, что сестры и без того спят и видят, как бы продать Абрамцево (что, однако же, им не удастся), а покупщик, конечно, не стал бы беречь кабинета. Я говорил это маменьке, и она вполне согласилась с моими доводами, а ее главный довод, что тут в Абрамцеве начинается законно, правильно и по Божески новая семейная жизнь, начинается со своими законными потребностями и правами, и будет хранить семейное предание в памяти и сердце, а не в вещах только» [7, 85]. В то же время Иван Сергеевич постоянно размышляет «хватит ли у нас столько новой жизни, чтобы наполнить его, этот большой старый дом, весь охваченный старою жизнью? Эта старая жизнь так плотно пристала, прилипла к нему, так она была здесь полна и могуча, так хозяйничала здесь у себя по праву. Я велел перенести при себе все вещи и мебель из отцова кабинета наверх в Константинов кабинет, чтобы очистить первый и сделать из него нашу малую гостиную. Так странно казалось мне распоряжаться комнатами моих старших, как странно хозяйничать там, где я был только младшим из братьев, сыном дома, будто какую-то дерзость я совершаю. Так здесь им, этим старшим, жилось хорошо, так по них приходился здесь дом, как хорошо сшитое платье по человеку; такую индивидуальную печать наложил каждый из них на свою им обжитую комнату. И никого из них нет, и эта жизнь миновалась, только дух ее будто здесь веет. А оставить комнаты в прежнем виде невозможно, потому что эта старая жизнь утесняла бы новую» [7, 129]. Для маленькой гостиной «отыскалась резная добрая мягкая мебель, кресла, стулья, даже дивана два». «Куплю только небольшой уютный угольный диван, – сообщает И.С., ? чем прикажешь обить мебель? Я полагаю, английским ситцем, потому что комната на солнце летняя. Ну а обои? Я видел разные. Я признаться сказать – не очень люблю, когда на обоях какая-нибудь фигурка или картинка повторяется 50 тысяч раз все в одном положении» [7, 90].
Для кабинета Анны Федоровны была выбрана комната рядом с гостиной. «В твоем кабинете устрою камин». И чуть позже Иван Сергеевич сообщает: «Камин я тебе купил недорого, очень маленький и миленький, кажется, но так его вставлю, чтоб он не мешал печке самостоятельно нагревать твою комнату» [7, 90]. Затем приобрел в лавке старой мебели «мягкий небольшой угольный диванчик, по аршину с небольшим каждый бок. Думаю, что он необходим для твоего кабинета окажется. Надо пересмотреть мне твою мебель в Царском селе и Петербурге» [7, 135]. Отправляя образцы обоев на суд Анны Федоровны Иван Сергеевич дает следующие комментарии: «Голубой кусок – это обои твоего кабинета; разумеется, они не такие измятые и на стене очень хороши; малиновый кусок – это панель в твоем кабинете. Между голубым и панелью проходит золотая багетка, и на стене, по голубому, полоса из золотых багеток, с золотыми узорчатыми круглыми уголками. Если бы мебель была одноцветна с панелью, было бы хорошо» [7, 245].
«Боже мой, что значит поправка: какая тысяча мелочей, требующих починки (уныние овладевает)» [7, 128]. В другом письме И.С. сетует: «Я живу, как на биваках. Стол свой письменный уже отправил в деревню, бумаги все разобрал, перервал несколько тысяч писем, и пол моего кабинета уже несколько дней сряду устилается рваными клочками бумаг. Книги все уложил и отправил, в них было с лишком 80 пудов. Так жить долго невозможно» [7, 296]. Кабинет И.С. всегда находился в большой комнате мезонина, выходящей во двор. «Все время до обеда провожу наверху в твоей комнате, которая мне очень нравится и в которой очень тепло» [2, 5], ? писал в 1853 г. С.Т. Аксаков сыну, отправившемуся обследовать украинские ярмарки. «Твой кабинет ожидает тебя» [14, 95], – сообщал С.Т. перед возвращением сына с Украины в 1854 г. На новом этапе абрамцевской жизни кабинет ожидали переделки. «У меня в кабинете будет камин», – делится с Анной Федоровной Иван Сергеевич [7, 89]. «Обои для своего кабинета я купил, они цвета кофе со сливками. Так как мой кабинет на солнце, то со светлыми обоями невозможно было бы работать, я и то читаю только спиной к свету. Шторы у себя я сделаю зелеными. Едва ли не лучше будет купить обои и ситец в Петербурге, там все эти вещи несравненно лучше» [7, 103].
Несмотря на большие усилия И.С. по ремонту дома, многое его не устраивает: «Дом наш точно старик, которому дают всякие снадобья, чтобы придать ему молодости и жизни, а он валится, на ногах не держится. Признаться сказать сердце у меня падает всякий раз, когда я подъезжаю к нему: так он некрасив снаружи, так облезла краска на нем, так он старообразен. За то внутренняя его часть обновится и освежится. Внутри он еще порядочен, т.е. сносен» [7, 128]. Наконец, в конце декабря 1865 г. Иван Сергеевич пишет: «Так долго убирался дом, чтобы принять тебя, и таким смотрит теперь молодцом – убирался, умывался, причесывался, красился, белился, румянился, и со смущением и радостью ждет принять тебя в свои объятия» [7, 308].
«Поездка в Абрамцево всякий раз дает мне живое ощущение нашего будущего, этот пустой теперь дом – весь населен тобою, одушевлен для меня невидимым присутствием хозяйки. И рыба тебе будет. У нас тут пруд набит карасями. Кушаешь ли ты караси? Будут и налимы ловиться, рассчитывай на налимы» [7, 242]. В другом письме И.С. пишет, что «аллеи вычищены – есть, где гулять» [7, 241]. И, конечно же, как и прежде «в Абрамцеве обилие роз ? тысячи. На всяких спусках – а их в три этажа, внизу спуска, целая длинная дорожка роз окаймляет зеленый спуск. Теперь это запущено, но не все, и Ефим (живущий там, бывший камердинер моего отца) несколько садовник и любит это дело» [7, 106].
Венчание состоялось 12 января в Москве, у Колычевых-Боде в их домовой церкви Филиппа Митрополита на Поварской. В тот же день Иван Сергеевич увез жену в Абрамцево, где прошли первые месяцы молодой четы Аксаковых ? конец зимы и весна 1866 г. Анна Федоровна приняла Абрамцево, о чем в письме М.Ф. Раевскому сообщает Иван Сергеевич: «Абрамцево ей кажется лучше всевозможных дворцов. Когда она приехала сюда, так ее первое слово было: ну уж я отсюда не уеду» [15, 93]. О своем житье-бытье Иван Сергеевич писал следующее: «Признаюсь вам – Москва не тянет. Если б не матушка и сестры, так я бы в нее долго не заглянул. До такой степени общество измельчало. Вообще, чем далее подвигаешься в жизни, тем сильнее домогаешься серьезного отношения к жизни и к делу, ? хочешь уже не пустяков блестящих, не мыльных пузырей, а положительного, неуклонного движения вперед, серьезного, хотя бы и скромного дела.
Я теперь в деревне, собираюсь издать 2-й и 3-й тома сочинений брата. Много предстоит мне прочесть, но когда выступлю вновь на публичную деятельность, еще не знаю. Для этого надо накопить денежные средства, сильно потрясенные изданием “Дня”. С каждым днем убеждаюсь все более и более, что я умно сделал, что женился, и что женился именно на Анне Федоровне» [15; 93].
«Теперь я на месте, у себя дома в Абрамцеве, ? писал Иван Сергеевич Александре Осиповне Смирновой. ? Я нашел в женитьбе, чего искал. Средства наши для жизни довольно ограничены и, чтобы иметь возможность жить в Москве, надо найти в деятельности и материальное подспорье. Я желал бы воспользоваться моим теперешним деревенским досугом, чтобы сколько-нибудь пополнить пробел последних четырех лет: четыре года сряду в качестве редактора я не имел времени прочесть ни одной книги. Вы довольно знаете мою жену, знаете, стало быть, что как в чтении, так и во всех своих занятиях я нахожу в ней собеседницу себе, и помощницу» [17, 469].
В письме Ивана Федоровича Тютчева от 2 мая 1866 г. говорится: «Я вернулся от Аксаковых (из Абрамцева), где провел две ночи. У меня осталось очень хорошее впечатление. Анна просто, глубоко счастлива, совершенно успокоилась – без деланности. Он вполне симпатичен, так естественно добр, прям и предан, я люблю этого человека именно вследствие полного различия наших натур. Мы вели бесконечные разговоры» [18, 178].
Сбылось желание Ивана Сергеевича, о котором он писал Анне Федоровне: «так хотелось поставить тебя поскорее лицом к лицу с Русской природой, с Русской жизнью и заставить тебя жить общею жизнью простых смертных» [7, 84].
Из Абрамцева, оглянувшись на пройденный путь, собравшись с новыми силами, и обретя верную помощницу, Иван Сергеевич Аксаков вернулся к журналистской деятельности и приступил к выпуску газеты «Москва».
Абрамцево было продано в 1870 г. Софьей Сергеевной Аксаковой молодой чете Мамонтовых, всей душой полюбивших это место и бережно сохранявших память о семье Аксаковых.
Список источников и литературы
1. ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 3. № 13
2. ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 3. № 14
3. ИРЛИ. Ф. 3.Оп. 3. № 16
4. ИРЛИ. Ф. 3.Оп. 19. № 26
5. ИРЛИ. 10623/ХУ
6. ИРЛИ. 10614/ХУ
7. РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 1. Ед.хр. 236
8. РГБ. Рук. отд. Фонд ГАИС/Ш. Карт Ш. Ед. хр. 22б
9. РГБ. Рук. отд. Фонд ГАИС/Ш. Карт. IV. Ед. хр. 20б
10. Аксаков И.С. Письма к родным. 1844-1849. М.: Наука. 1988.
11. Аксаков И.С. Письма к родным. 1849-1856. М.: Наука. 1994.
12. Аксаков И.С. У России одна-единственная столица… М., 2006.
13. Аксаков С.Т. История моего знакомства с Гоголем. М., 1960.
14. Аксаков С.Т. Собр. cоч.: В 4 т. М., 1955-1956.
15. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Ч. 2. Письма к разным лицам. Т 4. СПб. 1896.
16. Переписка Н.В.Гоголя: В 2 т. Т. 2. М., 1988
17. Русский архив. 1895. Кн. Ш.
18. Чулков Г.И. Летопись жизни и творчества Ф.И. Тютчева. Академия. М., Л., 1933.
Д. А. Бадалян

Цикл статей И. С. Аксакова об обществе:
история цензуры и неопубликованные страницы

Весной 1862 г. в своей газете «День» И. С. Аксаков опубликовал цикл статей, излагающих разработанную им теорию общества. Согласно ей, «общество» – совокупная деятельность людей, которые «вышли из народа, но не состоят уже под законом непосредственного быта, не поглощаются в народе» [1, 140]. «Общество» для Аксакова – идеальная среда, которая может развиться только на здоровой народной основе. Его главная сила – нравственная деятельность. При этом Аксаков подробно описал отношение общества к народу и государству.
Основным источником теории общества явилось учение К.С. Аксакова о «государстве» и «земле», с той поправкой, что, как писал сам И.С. Аксаков, «там не было места обществу, литературе, работе самосознания» [4, 463]. Помимо этого Аксаков, по мнению Н.И. Цимбаева, «мог опираться» на труды Л. фон Штейна, В. Риля, Дж. С. Милля, и, несомненно, развивал мысли А.С. Хомякова, В.А. Елагина, В.Н. Лешкова [17; 170, 172, 178]. А.Г. Гачева же показала влияние на Аксакова идей Ф.И. Тютчева [4, 472-477].
В 1965 г. цикл статей об обществе оценил, как содержащий целостную оригинальную теорию, С. Лукашевич [19, 55-63]. В 1978 г. подробный их анализ представил Н.И. Цимбаев [17, 167-215], а в 2006 г. – Е.Б. Фурсова [16, 123-169, 215-217]; также к нему обращались: С. Байор [18, 173-186], М.В. Михайлов, С.В. Мотин [11, 87-91 и 12, 206-215] и В.Я. Гросул [6, 294-305]. Последний, вслед за Цимбаевым [17, 206-207], заявил, что Аксаков в 1865 г. разочаровался в «обществе» и собственной теории [6, 304]. Однако Фурсова оспорила это утверждение, указав на неоднократные обращения Аксакова к теории «общества» в 1880-е гг. [16, 160-161].
Относительно последователей аксаковской теории, Р. Пайпс заметил, что в свое время она оказала «большое влияние на умы», в частности, на П.Б. Струве, который преобразовал аксаковские идеи «в так называемый либеральный консерватизм» [13, 7 и 14, 34-37]. Цимбаев предположил влияние теории общества на П.Л. Лаврова, Д. И. Писарева и почвенников [17, 187]. Автор этих строк отметил ее связь с идеями, высказанными Достоевским в Пушкинской речи 1880 г. [3, 369-370]. А.Г. Гачева же подробно исследовала отражение аксаковской мысли в статьях Достоевского 1860-х гг. [4, 460-485]. Наконец, А.В. Зеленин нашел влияние Аксакова в идее «народной монархии» И.Л. Солоневича и идее земств А.И. Солженицына [8, 250-251]. Вероятно, новые исследования позволят назвать в этом же ряду Л А. Тихомирова и иных мыслителей русского консерватизма.
В изданиях публицистики Аксакова (1886, 1891, 2002, 2008, 2010) цикл работ об обществе представлен как состоящий из 4-х передовых статей газеты «День» от 3, 10, 17, 24 марта 1862 г. (№ 21-24). Однако они не исчерпывают замысел автора, подготовившего также 5-ю и 6-ю статьи цикла. Первым на это указал Цимбаев, который привел ряд выдержек из обнаруженной им в рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН неопубликованной 6-й статьи [17, 184-186].
В начале 1-й статьи цикла автор с сарказмом рисует образы двух его знакомых и оппонентов: «либерала и кавалера» Семена Ивановича и «его превосходительства либерала» Ивана Семеновича [1, 132]. Ни один комментатор публицистики Аксакова до сих пор не обратил внимание, что это не просто собирательные образы, в них отпечатались черты конкретных лиц. Сам Аксаков прямо заявил это в письме камер-фрейлине графине А.Д. Блудовой от 1/2 марта 1862 г. Представляя еще неопубликованную статью он объяснял: «Первая половина бьет прямо не только на наших либералов вроде Чичерина, но и повыше – даже подлинные выражения Валуева (о мажорном тоне), сказанные им одному литератору» [9, 402].
Показательно, что после публикации в «Дне» 4-й статьи цикла, о ней было доложено императору. Изложение ее попало в так называемое «царское обозрение» (№ 54 от 27 марта). Подобные обозрения с января 1862 г. готовили для Александра II чиновники особых поручений Главного управления цензуры П.И. Капнист, П.К. Щебальский, а затем и Е.М. Феоктистов [15, 84]. В этих обозрениях сообщалось о наиболее примечательных статьях, очерках и корреспонденциях из русской прессы. Содержание аксаковской статьи было передано императору следующим образом: «“Обществом” называет “День” сознательную часть народа и приписывает ему чрезвычайно сильное значение. “Его сила, – говорит автор, – не в том или другом сословии, а в сумме образования всех сословий. Где нет ‘общества’, там народ лишен возможности деятельного поступательного движения”. Слепая масса имеет силу, но сила эта действует мгновенно и редко разумно: “общество” должно руководить ею. Всякого рода политические перевороты суть только внешние перемены, если они не опираются на сознательную часть нации <...>. Где нет “общества” там правительство или как называет “День” – “государство” поневоле должно принимать на себя инициативу многого такого, что ему не должно бы было подлежать; там оно принуждено между прочим создавать призрак “общества”, т. е. сословия людей образованных и независимых; но эти призраки также мало имеют действительного значения, замечает “День”, как представители крестьянского сословия в присутственных камерах наших палат. “Общество” и общественное мнение с его различными “направлениями” (которые автор противопоставляет “партиям”) с одной стороны, а с другой “государство” – вот две главные, и хоть иногда соперничествующие, но всегда совместно действующие силы в здоровом организме народном» [10, 135-135 об.].
Весной 1862 г., когда Аксаков работал над теорией общества, его конфликт с цензурой приблизился к своему пику (в июне издаваемый им «День» был приостановлен по распоряжению Александра II). Одной из предпосылок к тому стали его передовые статьи. Если никаких данных о претензиях к первым четырем статьям цикла до нас не дошло, то о цензурных перипетиях 5-й статьи (предназначавшейся в 25-й номер «Дня» от 31 марта) известно многое.
Когда Аксаков представил 5-ю статью в Московский цензурный комитет, председатель его, М.П. Щербинин, по словам Аксакова, «нашел ее революционною» и «вопреки мнению других цензоров» отослал рукопись для рассмотрения столичным начальством [9, 406, 409]. В то время цензура находилась в ведении министерства народного просвещения, которым с декабря 1861 г. руководил А.В. Головнин (до декабря 1862 г. управляющий министерством, затем министр). Аксаков направил в Московский цензурный комитет протест, в котором настаивал, что комитет не понял его, обратив внимание на отдельные выражения, а не на «смысл, приданный этим выражениям». Объясняя смысл статьи, Аксаков писал: «Республиканское правительство, парламент, если не сдерживаются в своих пределах обществом, представляют еще большую опасность для народного развития, чем власть самодержавная, ибо, под видом свободы, вносят начало государственное, начало внешней правды, в самую сокровенную глубь народной совести, заменяют внешнею политическою свободою свободу внутреннюю <...>. Обращаясь к России, мы видим, что в ней политических учреждений, гарантирующих свободу не было, но была развита жизнь земская, и земля находилась в самом тесном дружеском союзе с Государством. <...> Но заменять роль общества государству несвойственно <...>. Вся наша забота в настоящее время сводится к усилению нравственному общества, к сознанию начал нашей народности, к деятельности мысли и науки; – и всякие внешние политические гарантии были бы опасны для нашего развития, внося к нам тот же государственный, не общественный элемент только в злейшей или опаснейшей форме, в виде политической, следовательно не истинной, не внутренней свободы» [5, 206–207]. Характерно, что в письме Блудовой от 9 апреля Аксаков назвал эту статью «ультраконсервативной» [9, 407].
Вместе со статьей Московский цензурный комитет направил Головнину протест Аксакова. Одновременно и сам он послал письмо управляющему министерством. Головнин, ознакомившись со статьей, отметил в ней шесть мест, которые на его взгляд, следовало бы исключить при печати и 5 апреля передал ее на рассмотрение Александру II. Купюры, сделанные управляющим министерством, касались, главным образом, противоречий, возникавших в ходе исторического развития между государством и народом. Например, после слов автора о регрессе народной жизни в XVIII и первой половине XIX вв., звучал его риторический вопрос: «Отчего не было ни борьбы ни отпора в этом многомиллионном народе, добром и умном, отпора государству, которое говоря по правде, не опиралось ни на какую грозную материальную силу, или почерпало ее из того же народа?». Головнин наметил этот вопрос к исключению, так же как слова о государстве, возникшем «при сильном влиянии, по удачному выражению К.С. Аксакова, соблазнительной теории Византийского Императора и соблазнительной практики татарского хана» [5, 196–205].
Помимо изъятий намеченных управляющим министерством, Александр II указал, что должны быть исключены еще три места. Все они содержали неприятные ему оценки государства. Например, сохранялись слова автора о том, что в 1613 г. власть «утвердилась с согласия народа, на начале взаимной доверенности, которой народ с своей стороны никогда не изменял», однако было вычеркнуто их продолжение: «но которой неоднократно изменяло государство». Император также исключил в конце статьи слова: «Отсутствие общественной деятельности или бездействие общественной жизни, как жизни народного самосознания, делает народ беззащитным, государственные учреждения несостоятельными и самую земскую жизнь, народную стихию земства в народе бессильною и бесплодною» [5, 196–205].
Пока тянулась волокита с рассмотрением 5-й статьи, 25-й, и 26-й номера «Дня» вышли без передовых, Аксаков смог поместить ее только в 27-м номере, датированном 17 апреля. 29 апреля он рассказывал об этой статье в письме князю Д.А. Оболенскому (в то время председателю комиссии по выработке нового закона о печати): «Многое вычеркнуто, но вообще процензуровано очень добросовестно. Чрезвычайный цензор оставил все мысли, противные его убеждениям, только смягчил резкость выражений. Ал.В. Головнин был напротив уверен, что статья не будет пропущена и накануне объявил об этом графине Блудовой. Это ему было досадно» [2, 62 об.]. Впрочем в письме Блудовой от 16 апреля редактор-издатель «Дня», отметив добросовестность своего «нового цензора», добавил: «К сожалению, он вычеркнул несколько фраз, которые уже были напечатаны в одном из предшествовавших нумеров и приведены мною оттуда. Вычеркнул также одно место, взятое из статьи, напечатанной в “Русской беседе” в 1856 году» [9, 409].
Показательно, что после публикации этой статьи ее пересказ тоже попал в «царское обозрение» (№ 71, от 24 апреля). Приведем его почти целиком: «Газета “День” (№ 27), заявляя как доказанный факт, что “земское начало, которое являлось основною стихиею нашего народного гражданского существования, не только прекращается, но почти забывается после революции, произведенной Петром во внешней и внутренней жизни России”, – предлагает вопрос: “куда же исчезла сила, способность той земской жизни, которая почти восемь веков выражалась на вечах и земских соборах?” Тогда как на Западе история являет поступательное движение вперед, мы “от денежных пеней и отсутствия телесных наказаний в Русской правде, приходим к страшным уголовным казням Соборного уложения, от свободы крестьян к крепостному праву; от земского участия в делах государственных – к мертвому бездействию”. Причина такого “обратного прогресса”, говорит “День”, заключается между прочим в том, что между “Государством” и “Землею” не было той среды, которую мы называем “обществом”: “в течение восьми веков не создалось у нас ни училищ, ни литературы, и наше невежество дало временную победу стихии деятельной, но чуждой нашей народности”. Земское начало было сильно покуда Россия представляла множество отдельных княжеств; оно должно было уступить необходимости государственного соединения всей русской земли в одно целое; но начало это не исчезло вовсе, оно сохранилось, – хотя и значительно сузилось, – в сельской мирской сходке. “<...> В нем для России залог обновления и возрождения”» [10, 179–179 об.].
Стоит подчеркнуть: до сих пор 5-я статья приводится в изданиях Аксакова как отдельное его произведение и публикуется с купюрами 1862 г., после которых, как заметил автор, она «очень потеряла» [9, 410].
Когда Аксаков представил в цензуру 6-ю статью цикла, посвященную отношениям народа и власти в XVI–XVIII вв., Московский цензурный комитет также отослал ее в Петербург. Как писал Аксаков Блудовой 19/20 апреля, «на том основании, что уже неделикатно и дерзко цензуровать здесь продолжение, когда начало подверглось цензуре там, на верху!» [9, 411]. 22 апреля Головнин представил эту статью и предназначавшуюся для «Дня» корреспонденцию из Литвы на рассмотрение Александра II. При этом управляющий министерством опять отметил места, которые считал невозможным публиковать [5, 232].
Как и прежде, его отметки касались аксаковских характеристик государственной власти. Например, слов о решении земли «неустрашимо взвалить себе на плечи громадную тягость самодержавия». Впрочем, теперь Головнин наметил к сокращению целые страницы текста. Так, было изъято подробное обоснование (повторяющее прежде опубликованные рассуждения) почему «инициатива власти вообще не в состоянии заменить живой инициативы народной или общественной». Среди намеченного к исключению были и слова: «Если бы сама земля, посредством какого-нибудь политического учреждения, облекшись в венец и багряницу царской власти, приняла на себя дело строения, то она погубила бы в себе на век стихию земской, негосударственной жизни, она перестала бы быть землею, она отравила бы весь организм народный началом внешней формальной правды, внесла бы полицейский элемент в самую совесть народную, убила бы навсегда внутреннюю свободу духа». Исключено было и почти пророческое суждение Аксакова: «Никогда самое необузданное самодержавие не может совершить такого нравственного зла, какое неминуемо совершит самодержавный народ, являющийся уже не как живой организм, источник всякой власти и силы, не как народ, а как царь и самодержец, – не как сама жизнь, а как регламентатор, не как сама свобода, а как тиран». Наконец, не могло не быть изъято и высказывание Аксакова в финале статьи о том, что «связанная вначале единством нравственным и духовным с русским народом, власть уважала землю и действовала не против духа русской народности, но с ослаблением связи, явилась враждебною народным началам» [5, 242–252].
Император, отвечая на всеподданнейшую записку управляющего министерством, указал, что и передовая статья Аксакова, и корреспонденция из Литвы «решительно не должны быть печатаемы» [5, 232].
Аксаков об этом не знал и попытался бороться за публикацию. 29 апреля в письме Оболенскому, изложив предысторию своих отношений с цензурой, он с возмущением рассказывал о Головнине: «Ал<ександр> Вас<ильевич> на этот раз решился не подавать ее Государю: чего доброго, пожалуй, пропустит! и продержав статью около двух недель, возвратил мне ее вчера, но в каком виде! Ни один цензор в мире не смел и не смеет делать того, что он сделал, нарушив цензурный устав. Он взял на себя дать статье другой смысл и оборот. Напр<имер> я говорю – такая-то мера, не хороша. Он вычеркивает не, и выходит такая-то мера хороша!.. Как назвать подобный поступок?». Далее, добавив несколько резких слов в адрес министра внутренних дел П. А. Валуева (в ведение которого в 1862 г. переходила цензура) и в адрес самого Оболенского, Аксаков заявил: «Головнин и Валуев возвращают литературу ко временам Николаевского terror'а!» [2, 63–63 об.].
Что было дальше – Аксаков объяснил Оболенскому в следующем письме: 2 мая он написал новую статью «отчасти переписав, отчасти исправив старое и значительно сократив». Но московская цензура, узнав в ней повторение прежних мыслей, не пропустила и ее. «Я посылаю министру [Головнину. – Д. Б.] при письме обе статьи, – рассказывал Аксаков, – первую, на которой наложил он свое краснописанье, и вторую, – с просьбою: в случае, если он сам не считает себя в праве разрешить мне мою статью, представить ее Государю» [2, 64]. 6 мая Головнин ответил Аксакову решительным отказом, добавив, что «День» «приносит вред всей литературе, ибо более всякого другого издания служит поводом к общим строгим мерам» [2, 64 об.]. После этого возмущенный Аксаков заявил Оболенскому: «О том, что у Головнина лежит моя статья, которую он отказывается представить государю, я доведу до сведения самого государя. Пусть он рассудит» [2, 65 об.].
Однако эта статья и по сей день не увидела свет. Остался не закончен и аксаковский цикл об обществе. Ведь в конце его последней статьи автор сообщал: «Нам остается сказать еще о деятельности и значении дворянства или, вернее, служилого класса в России до Петра, о постепенном наступлении эпохи Петровского переворота и об общественном русском развитии от Петра до нашего времени» [5, 252]. Этот замысел так и не был воплощен.
Почему Головнин прямо не объяснил Аксакову, что печать его статьи запретил сам Александр II? Возможно, управляющий министерством не хотел признавать то особое значение, которое придавала власть аксаковским публикациям, если их судьбу порой решал лично император. Подобная практика не являлась исключением. Точно также было и в августе 1877 г.: когда Аксаков, пытаясь снова начать издание газеты «День», подал прошение в Московский цензурный комитет, он получил отказ, но ему не сообщили, что решение об этом вынес сам Александр II [7, 11].

Список источников и литературы

1. Аксаков И.С. Отчего так нелегко живется в России? М., 2004.
2. Аксаков И.С. Письма кн. Д.А. Оболенскому, 1843-1875 гг. // ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 3. № 30.
3. Бадалян Д.А. «Прототипы» идей Пушкинской речи Ф.М. Достоевского в произведениях А.С. Хомякова, И.В. Киреевского и И.С. Аксакова // Россия и мир: вчера, сегодня, завтра. Научные труды МГИ им. Е.Р. Дашковой. М., 2003. С. 363-371.
4. Гачева А.Г. «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…»: Достоевский и Тютчев. М., 2004.
5. Головнин А.В. Всеподданейшие докладные записки статс-секретаря Головнина с января по май 1862 г. // РНБ. Ф. 208. № 98.
6. Гросул В.Я. Концепция общества И.С. Аксакова // Гросул В.Я. Русское общество ХVIII-ХIХ веков. Традиции и новации. М., 2003. С. 294-305.
7. Дело об отказе И.С. Аксакову в разрешении издавать в Москве газету «День», 4 августа – 15 сентября 1877 г. // РГИА. Ф. 776. Оп. 6. № 185.
8. Зеленин А.В. Историософские и социальные взгляды И.С. Аксакова в оценке американского исследователя С. Лукашевича // Научные проблемы гуманитарных исследований. Пятигорск, 2011. Вып. 1. С. 248-254.
9. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Т. 3. М., 2004.
10. Извлечения из газет и журналов, представленные государю императору в январе, феврале, марте и апреле 1862 года // РНБ. Ф. 208. № 112.
11. Михайлов М.В., Мотин С.В. Концепция государства и общества в работах К.С. и И.С. Аксаковых // Аксаковский сборник. Вып. 4. Уфа, 2005. С. 87-91.
12. Мотин С.В. Цикл статей И.С. Аксакова «О взаимном отношении народа, государства и общества» // Актуальные вопросы государства и гражданского общества на современном этапе. Материалы Международной научно-практической конференции 10-11 апреля 2007 г. Ч. 10. Уфа, 2007. С. 206-215.
13. Пайпс Р. Русский консерватизм во второй половине девятнадцатого века. М., 1970.
14. Пайпс Р. Струве. Биография. Т. 1. Струве: левый либерал, 1870-1905. М., 2001.
15. Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы // За кулисами политики / Е.М. Феоктистов, В.Д. Новицкий, Ф. Лир, М.Э. Клейнмихель. М., 2001. С. 9–254.
16. Фурсова Е.Б. Аксаков: апология народности и самодержавия. М., 2006.
17. Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978.
18. Bajohr S. Общество in der sozialpolitischen Theorie von Jurij F. Samarin und Ivan S. Aksakov // Berliner Jahrbuch fur osteuropaische Geschichte. Deutsch-russische Beziehungen. Berlin, 1995. S. 173-186.
19. Lukashevich S. Ivan Aksakov, 1823-1886: A Study in Russian Thought and Politics. Cambridge (Mass.), 1965.

А.П. Рассадин
Об одном недоразумении в отношениях между
Иваном Аксаковым и Николаем Языковым

Слово «недоразумение» достаточно емкое, поэтому хотелось бы сразу уточнить, о чем пойдет речь. Недоразумение может истолковываться и как что-то, не заслуживающее внимания, мелкое и ничтожное; и как пререкание, нередко переходящее в ссору; и как ошибочное неполное понимание. Более всего по смыслу к описываемой нами далее ситуации подходит последняя дефиниция. Причем, не в бытовом плане, а преимущественно в эстетическом, художественном, хотя если посмотреть на случившееся с другой точки зрения, то, оно может, в определённой мере, дать пищу для размышлений и над литературными нравами, литературным бытом 40-х гг. XIX века.
В начале ноября 1845 года, живший в это время в Калуге Иван Аксаков, и в один из дней, по обыкновению, разбиравший поступившую на его имя почту, неожиданно обнаружил письмо из Москвы со стихами, подписанными поэтом Николаем Языковым («Прекрасны твои песнопенья живые, И сильны, и чисты, и звонки они,— Да будут же годы твои молодые Прекрасны, как ясные вешние дни! // Беги ты далече от шумного света, Не знай вавилонских работ и забот; Живи ты высокою жизнью поэта И пой, как дубравная птица поет // На воле; и если тебя очарует Красавица роза — не бойся любви; Пускай она нежит, томит и волнует Глубоко все юные силы твои: // В груди благородной любовь пробуждает Высокие чувства — и, ею полна, Светло, сладкозвучно бежит и сверкает Сердечного слова живая волна.// Беспечно и смело любви предавайся, Поэт! И без умолку пой ты об ней Счастливые песни, и весь выпевайся Красавице розе, певец-соловей! // И бури и грозы чтоб век не взрывали Тех сеней, где счастье себе ты нашел, И песням твоим чтобы там не мешали Ни кошка-цензура, ни критик-осел») [1, 408].
Послание датировано 31 октября 1845 года и было, по всей видимости, отправлено Аксакову без промедления. Уже 9 ноября Иван пишет отцу: « …вообразите мое удивление – смотрю: подписано: Н. Языков. Этот сюрприз был мне, разумеется, очень приятен. Стихи хороши, особенного, впрочем, тоже нет; Вы вероятно их знаете. Прекрасные последние два стиха:

И песням твоим чтобы там не мешали
Ни кошка-цензура, ни критик-осел.

Не понимаю только, к чему он все толкует мне про любовь и красавицу-розу, певца соловья, ее воспевающего. Любовь меня не занимает нисколько, я об ней не мечтаю и не думаю. Я могу ее себе представить отдельно от себя, как и всякое положение в жизни, например в Очерке, где я никого не воображал на месте этой девушки. Разумеется, я буду отвечать стихами же Языкову и очень ему благодарен; видно, что ему понравились мои последние стихи» [2, 282-283].
В письме от 17 ноября 1845 года Аксаков информирует родителей, что начал писать послание к Языкову [2, 287].
В эти дни Аксаков знакомится с А.О. Смирновой (урожд. Россет), «мучаясь желанием разгадать эту непонятную женщину» и просит отца «передать Языкову» ее просьбу : «написать к ней послание, где бы он вспомнил про Рим, про Виачелли, про деньги, которые он присылал ей взаймы и т.п.» [2, 290-291].
20 ноября он сообщает отцу, что «написал ответ Языкову, но еще не послал к нему. Посылаю к Вам; если найдете годным то пошлите к нему в особом пакете, потому что я адреса его хорошо не знаю; если найдете нужным исправить, то отвечайте мне поскорее и напишите адрес» и добавляет в конце письма «Для уразумения ответа Языкову – надо вспомнить, что он говорит мне: живи жизнью свободной поэта и разные комплименты» [2, 291-292]. («Да будут впрок твои слова! Твое приветное посланье Милей, чем громкая молва Для сознающего призванье! // Но слышит сердце в тишине Не раз сомнений тяжких муку… И кстати нынче подал мне Ты ободряющую руку! // Твои стихи в шуму забот Прошли по мне глубоким следом… Чего понять не в силах тот, Кому душевный труд неведом. // Ты знаешь сам: вела меня Иначе жизнь. Путем холодным Шел много лет, подавлен я Его стремлением бесплодным. // Суровой юности моей Не возмущали девы-розы, Веселье буйное страстей, Любви свежительные грозы! // Когда ж впервые, меж трудов, Мое раздалось песнопенье, Мне страшен был моих стихов Язык и ново вдохновенье! // Так указать свою судьбу Дерзнет ли воля молодая, Вопросов внутренних борьбу Самонадеянно решая?// Но если смутно и темно В груди таится дарованье, Да воспитается оно, Да оправдается призванье! // Да будет мир души моей Высокой думою настроен, Да не угаснет пламень сей, Да буду ввек его достоин») [3, 255-256].
Не дожидаясь ответа из дома, 24 ноября Аксаков неожиданно признается брату Константину: «Теперь, когда я понял, что послание Языкова шутка (выделено нами. – А.Р.), мне очень досадно, что я отвечал так важно и серьезно. Это смешно. Поэтому, если вы не посылали ответа, так и не посылайте. Неужели Вы не знаете стихов Языкова? Не знаю, посылал ли Вам их или нет; во всяком случае, если успею, перепишу и приложу их» [2, 298].
Работа по «переписыванию» затягивается до середины декабря 1845 года. «По нынешней же почте посылаю к Языкову переделанное послание… Если бы пришлось печатать, так конец можно выключить, не расстроив целого…» [2, 313]. («Мне неожидан был и нов Твой отзыв дружески пристрастный, Ты, мира звуков и стихов Распорядитель полновластный! // Благодарю тебя, поэт! Мне руку подал ты, как другу, Твой ободрительный привет Рассеял в миг тяжелый бред, Моей души печаль и тугу!.. // И рад бы был поверить я Призывам опыта и дружбы!.. Но знаешь сам: в заботах службы Тянулась долго жизнь моя! // Потратив годы золотые В делах усердных и пустых, Уже ль для подвигов иных Назначен я?.. Когда впервые, // Средь утомительных трудов, Мое раздалось песнопенье, Мне странен был моих стихов Язык, и ново — вдохновенье!.. // Так указать свою судьбу Дерзнет ли воля молодая, Вопросов внутренних борьбу Самонадеянно решая?// Но, если смутно и темно В груди таится дарованье, Да воспитается оно, Да оправдается призванье! // Да будет мир души моей Высокой думой настроен, Да не угаснет пламень сей, Да буду ввек его достоин! // Да тяжесть нашего греха И поклонение обману Могучей силою стиха Изобличать не перестану! // Пускай же юности моей Не возмущают девы-розы, Веселье бурное страстей, Любви свежительные грозы! // Но всюду нам среди пиров И всяких суетных занятий Да будут слышны вопли братий, II стон молитв, и гром проклятий, И звуки страшные оков») [3, 65-66].
Тем не менее, в отличие от стихотворения Языкова, напечатанного, с цензурными купюрами в третьем номере журнала «Современник» за 1846 год , ни первый, ни второй вариант послания Аксакова при жизни автора так и не вышли в свет.
Как видим, в описанной ситуации много неясного. Ивана Аксакова и Николая Языкова никогда не связывали какие-то особые, дружеские отношения, хотя, по прибытии в Москву, Аксаков неизменно был приглашаем на обеды в его дом.
И дело не только в двадцатилетней разнице в возрасте, но и в том, что Аксаков принадлежал к другому поэтическому поколению, другой эпохе, через призму которой некогда бывший кумиром читающей и пишущей молодежи Языков становился фигурой, не вписывающейся в реалии нового времени и переживший свой расцвет. Поздние «публицистические» стихи Языкова далеко не всеми принимались всерьез, не был их увлеченным читателем и Иван Аксаков.
Однако близкие отношения Языкова с семьей молодого поэта, прежде всего с его отцом Сергеем Тимофеевичем, дружба с Гоголем и многими другими выдающимися людьми, не исключали, а наоборот дополнительно подразумевали и литературное наставничество, положенное по этикету, публичную поддержку, так называемое «державинское» благословление с его стороны. Именно в таком ракурсе и прочитал Аксаков стихотворение старшего собрата по перу, написав вполне достойный комплиментарный ответ. Что произошло буквально через несколько дней, трудно поддается объяснению.
Аксаков объявляет послание Языкова шуткой, а свой ответ слишком «важным» и «серьезным». Понимание, в общем, верное, так как стихи Языкова, состоящие из «общих мест» романтической лирики, по сути являются скрытой пародией на самого себя, вряд ли предумышленной и скорее всего, спонтанной, как и многие другие послания Языкова этого периода, например, к Каролине Павловой, Вяземскому, Елагину и другим.
Языков пишет, как привык писать, по инерции, словно бы не замечая изрядно обветшавшего словаря своей поэзии, фальшивости и банальности образной структуры, неуместности некоторых выражений.
Языков так же не видит и не чувствует адресата, как это было в лучшие годы его молодости. А.С. Пушкин отметил эту особенность Языкова в 4 главе романа «Евгений Онегин», сравнивая его с Ленским: «Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе». Но тогда это идиостилистическое противоречие снималось энергетикой лирического героя Языкова, его лица «необщим выраженьем», «порывами сердца».
В стихах же 40-х годов, за редким исключением, доминирует умозрительность, опора на уже опробованные приемы и образы, которые с трудом «декодируются» читателем нового времени. Комизм здесь возникает непроизвольно. Аксаков недоумевает по поводу того, что Языков призывает его воспевать любовь, которая ему не интересна и ищет биографической точности там, где она не предусмотрена самим лирическим строем.
Впрочем, и призыв «не бойся любви», несмотря на то, что поэт сам, по свидетельству современников, был крайне робок в отношениях с женщинами, вряд ли осмысляется Языковым в контексте собственного опыта. Это обычный штамп, рецепция которого не может быть до конца серьезной.
Первые комментаторы письма Аксакова считали, что упоминание в послании Языкова красавицы-розы является намеком на стихотворение А.С. Хомякова, обращенного к А.О. Смирновой-Россет («Вокруг нее очарованье; // Вся роскошь Юга дышит в ней, //От роз ей прелесть и названье; // От звезд полудня блеск очей…») [2, 283]. Не исключено, что это и так, хотя можно указать и на другие источники, например, на стихотворение Пушкина «Соловей и роза».
Но и в первом («но ей чужда моя Россия» у Хомякова) и во втором случае («не так ли ты поешь для хладной красоты? // Опомнись, о поэт, к чему стремишься ты?» у Пушкина) присутствует предельно заостренная лирическая коллизия. Языков же призывает к счастью и гармонии.
Есть все основания полагать что на двусмысленность послания могла обратить внимание А.О. Смирнова-Россет, которой Аксаков читал все свои стихи и которая вполне могла повлиять и на переоценку послания, присланного Языковым. О том, что она была в курсе возникшего недоразумения и следила за его развитием, говорит признание Аксакова, сделанное им в письме от 18 декабря 1845 года: «Не знаю, для чего А.О. потребовала от меня копию с послания к Языкову. Видно опять хочет послать Самарину» [2, 314].
Переделывая свое послание, Аксаков преследовал вполне конкретную цель – «приземлить» его комплиментарно-возвышенный пафос, сделать ответ если не шутливым, то, по крайней мере, не столь претенциозным. Но в реальности получилось все иначе. Несмотря на перестановки некоторых строк и новые акценты (введен мотив неожиданности, отсутствовавший в первом варианте, оценка стихов Языкова и их «глубокого» влияния на автора были заменены достаточно условной характеристикой «поэта» вообще, актуализирована ситуация неверия – «и рад бы был поверить я призывам опыта и дружбы» и т.д.), второй текст получился не менее серьезным, чем первоначальный. Прежде всего за счет другого финала, в котором гражданское призвание поэта декларировалось как определяющее, противопоставленное «суетным занятиям» среди пиров, которыми в молодости был так славен Языков.
Перфекционистские устремления юного Аксакова приняли здесь жесткую императивную форму, чуть ли не форму программного заявления. И если в первом тексте еще оставался еще какой-то зазор между прошлым и будущим («суровой юности моей не возмущали девы-розы»), то в новом его не осталось совсем («пускай же юности моей не возмущают девы-розы»), а «изобличение» объявлялось основной задачей современной поэзии.
Надо также отметить, что увеличившийся объем не привел к большей композиционной связанности стихотворения, а сделал его более рыхлым. Поэтому Аксаков вряд ли мог считать этот вариант более удачным. Иначе не писал бы он о том, что при печатании «конец можно выключить, не расстроив целого». Если следовать этому парадоксальному суждению – при «включении» этой концовки, раз ее можно безболезненно изъять, послание не только не обрело цельности, но наоборот эту цельность потеряло.
К сожалению, реакция Языкова на эти послания неизвестна. Поэт был неизлечимо болен и жить ему оставалось около года. Аксакова же, постоянно терзаемого сомнениями в отношении своего призвания, в скором времени поглотят совсем другие, непоэтические дела.


Список литературы

1. Языков Н.М. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия, 2-е изд. М., Л.: Советский писатель, 1964.
2. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах, часть первая. Учебные и служебные годы. Том первый. Письма 1829-1848 годов. М., 1888.
3. Аксаков И.С. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия, 2-е изд. М., Л.: Советский писатель, 1960.

Е.К. Беспалова
Письма разных лиц о смерти А.С. Хомякова:
из переписки семьи Аксаковых .

Именно так, «Письма разных лиц к разным лицам по поводу смерти А.С. Хомякова», называется дело, которое хранится в фонде Аксаковых в рукописном отделе Российской государственной библиотеки в Москве [1, л. 1-9 об.]. Практически все 6 писем, содержащиеся в этом деле, не имеют датировки, и только на двух письмах проставлены даты без указания года: «2 и 20 октября». Кроме того, в них отсутствуют сведения об авторах и корреспондентах, за исключением двух писем, которые адресованы К.С. Аксакову [1, л. 3-3 об., 4-5 об.]. Два письма сестры И.С. и К.С. Аксаковых Софьи Сергеевны в 1998 г. были опубликованы Т.Ф. Пирожковой в статье «Письма Аксаковых о смерти Хомякова» [13, 216-217, 225-337]. Одно из них – от 20 октября адресовано к К.С. Аксакову [1, л. 4-4 об.], другое – от начала октября 1860 г. – матери О.С. Аксаковой и сёстрам [1, 6-6 об.]. Кроме этих материалов в бумагах Аксаковых имеются: одна телеграмма К.С. Аксакова из Вены в Москву от 1/13 октября 1860 г. [2, л. 1] и семь телеграфных депеш И.С. Аксакова к матери в Москву, касающиеся брата и смерти А.С. Хомякова от 10/22 июля, 31 августа/12 сентября, 20 сентября/2 октября, 5/17 октября (2), 10/21 и 17/29 октября 1860 г. [2, л. 2-8]. В деле имеется телеграмма, которая была послана 11 сентября 1860 г. из Гейдельберга швейцарским доктором Curchod [2, л. 9]. Все они являются существенным дополнением к своду писем, вошедшему в третий том переписки И.С. Аксакова за 1857-1886 гг. [7].
Вообще тема – Алексей Степанович Хомяков (1804-1860) и Аксаковы – не нова [12]. Хорошо известно, что сближение двух семейств началось с 1840 г. со знакомства Константина Сергеевича Аксакова (1817-1860) с Алексеем Степановичем Хомяковым (1804-1860). Под влиянием последнего у К. Аксакова окончательно сложились его общественно-политические взгляды, в основе которых лежало признание исторической исключительности России. Константина увлекла развиваемая Хомяковым идея преобразования и «воспитания» русского общества на народных, самобытных началах. Он воспринимал славянофильство не просто как доктрину, а как образ жизни, истово проповедовал славянофильские воззрения в салонах того времени. По словам М.А. Дмитриева, «К. Аксаков отрастил бороду и ходил в каком-то маскарадном мниморусском костюме», состоящем из сапог, рубашки с косым воротом, мурмолки, кафтана, названного Хомяковым «святославкою» [5, 440]. Под безусловным воздействием Хомякова Константин стал одним из самых ревностнейших сторонников и пропагандистов этого учения, лидером московского кружка славянофилов.
А.С. Хомяков был близким и дорогим человеком и для брата Константина – Ивана Сергеевича Аксакова (1823-1886), который также с годами всё более и более проникался славянофильскими воззрениями. Он был наиболее заметной фигурой среди тех славянофилов, которые, разделяя точку зрения о великом предназначении России, стремились выделить из учений Хомякова и К. Аксакова жизнеспособные идеи, отказываясь от их утопических представлений [16, 30]. В изданиях того времени: журнале «Русская беседа», газетах «Парус» и «Молва», И.С. Аксаков популяризировал славянофильские убеждения и пытался распространить в обществе мысль о судьбе России, о её самобытных путях развития.
Упоминавшиеся письма из собрания Аксаковых объединены одной темой – внезапная кончина одного из наиболее видных вождей славянофильства А.С. Хомякова. В начале сентября 1860 г. он выехал с сыном Дмитрием (1841-1919) из тульского имения Богучарово, где семейство Хомяковых обыкновенно проводило летнее время, в рязанское село Ивановское, в округе которого свирепствовала холера. Пробыв там несколько дней, Дмитрий уехал оттуда, оставив отца совершенно здоровым. После его отъезда Хомяков занимался организацией борьбы с холерой и оказанием помощи больным крестьянам; вследствие чего заразился, не придав значения этой болезни, лечился гомеопатическими препаратами и 23 сентября 1860 г. на 57 году жизни скончался [6, 46-48]. Известие о смерти Хомякова в Москве было получено спустя два дня, а сестры Аксаковы узнали об этом от приехавшего 26 сентября друга семьи, славянофила Ф.В. Чижова (1811-1877), но матери Ольге Семеновне они рассказали только через три дня [13, 213].
В то время И.С. Аксаков, в виду неудач в редакторской и издательской деятельности (запрет на втором номере его газеты «Парус», прекращение издания журнала «Русской беседы») и желая сделать перерыв в работе и подготовить себя к дальнейшей литературной деятельности, совершал второе заграничное путешествие. Поездка длилась почти год, с января по декабрь 1860 г. В путешествие по славянским землям он отправился один. Но в 20-х числах августа к нему в Германию на лечение приехал больной брат Константин, который тяжело перенёс смерть отца Сергея Тимофеевича, последовавшую весною 1859 г. Полный силы и здоровья, богатырского телосложения, К. Аксаков в буквальном смысле был сражён этой смертью. Охватившая его невыносимая тоска по отцу скоро перешла в чахотку. Летом 1860 г. по совету московских врачей решено было ему ехать на лечение за границу. Кстати, А.С. Хомяков, по праву старшего (разница в возрасте с К. Аксаковым составляла 13 лет), вслед за докторами также настаивал на заграничном лечении [8, 168].
К.С. Аксаков выехал из Москвы 20 августа, достиг Берлина, где его встретил Иван Сергеевич. Вместе они добрались до Вены – основного места проживания последнего, оттуда по совету доктора Шкоды поехали на лечение в Швейцарию, остановились на некоторое время в городке Веве, расположенном на берегу Женевского озера. 4 октября братья вернулись опять в Вену. На следующий день И.С. Аксаков, посетив настоятеля русской посольской церкви в Вене М.Ф. Раевского, узнал от него содержание «телеграфической депеши», присланной матерью Ольгой Семеновной из Москвы. Так как братьев Аксаковых на тот момент не было в Вене, то Раевский переправил депешу в Веве в своём письме на имя Ивана Сергеевича [7, 167-168]. В депеше из Москвы, посланной в конце сентября 1860 г., содержалось известие о кончине А.С. Хомякова.
Конечно же, это печальное известие чрезвычайно расстроило И.С. Аксакова, как хорошо видно из его писем. Он воспринял смерть Хомякова не только как громадную потерю для кружка славянофилов, но и как большое личное горе. В письме к матери и сестрам И.С. Аксаков 5 октября написал следующее: «Ах Боже мой, Боже мой! Я сам просто разбит, уничтожен. Целое светило погасло, и мы вдруг очутились в потемках, – наше светило, наша совесть, наша сила, гордость и, наконец, просто отрада жизни. Я не могу себе вообразить нас без него, мы все буквально осиротели, осиротели духовно <…> Личное чувство, к нему привязывавшее, играет тут самую слабую роль; с личным чувством совладеть можно. Но утрата Хомякова, исчезновение из нашей среды этого высокого, светлого духа, нас поднимавшего, очищавшего, живившего, лишает нашу жизнь её жизненного начала. Так связаны мы все с ним были. Всё с ним кончилось! В дружине – падет один, другой, ряды сомкнулись теснее и продолжают идти своим путем, но когда тот пал, кем жила и двигалась дружина, так исчезает и дружина самая и все разбредутся розно. Теперь для нас настает пора доживанья, воспоминаний, истории; сама жизнь кончилась» [7, 168]. В этих строках И.С. Аксакова наиболее метко и ярко показано значение Хомякова для русской жизни и выражена мысль о той объединяющий роли, которую играл он в кружке единомышленников – «славянолюбцев» [10, 469].
Но рядом с Иваном Сергеевичем был больной брат Константин, и объявить ему столь жуткое известие было равносильно нанесению страшного удара по его и без того подорванному здоровью. Поэтому он, предварительно посредством телеграфа связавшись со своим семейством в Москве, решил две-три недели не говорить ему об этом, держать его в неведении и постепенно приготавливать его к мысли о том, что Хомякова уже не стало. Иван опасался, что если Константин узнает о смерти Хомякова, то он «бросит всякое лечение, утонет в горести и полетит в Москву», при этом, «укоряя себя, зачем уехал в чужие края» (из писем И.С. Аксакова от 5 и 9 октября 1860 г.) [7, 169,171]. Отъезд Константина в Москву был для него не только не желателен, но, более того, опасен для его здоровья. А о жизни брата без Хомякова в Москве Иван Сергеевич не мог думать без ужаса: «Возможность делиться с ним всеми мыслями составляла едва ли не главную приманку для Константина» [7, 176].
Постепенно подготовив брата известием о болезни Хомякова, И.С. Аксаков открыл ему так долго скрываемую от него тайну. 20 октября 1860 г. сестра С.С. Аксакова из Москвы написала: «Вот и депеша о том, что тебе сказал Иван страшную весть, милый Константин!» [1, л. 4 и 13; 225]. А другая сестра, Вера Сергеевна, в письме от 20-х чисел октября объясняла брату причины временного сокрытия смерти Хомякова: «И ты узнал это общее горе, милый друг Константин, и у тебя также болит душа вместе с нами. Так хотелось нам сколько можно долее скрыть от тебя, милый друг, но, конечно, это было трудно. Да укрепит тебя Господь душевно и телесно» [13, 227].
Рассматриваемое архивное дело открывается письмом (№ 1) без указания даты неизвестного автора [1, л. 1-1 об.]. Учитывая вышесказанное и беря во внимание, что письмо начинается следующими словами: «Иван Серг[еевич] пишет в депеше, что он хорошо приготовил брата [Константина – Е.Б], когда он узнал уже, тогда он отдал ему письмо матери и Ваше», его можно датировать 20-ми числами октября 1860 г. На верху письма карандашом надписано: «Кат. Ал. Свербеева?».
Исходя из этой карандашной надписи, Екатерина Александровна (1812-1892) – жена Дмитрия Николаевича Свербеева (1799-1874), приходилась дальней родственницей А.С. Хомякова по его матери, Марии Алексеевне, рожд. Киреевской. Вместе с мужем она держала в 30-50-х годы XIX века в Москве литературный салон, который посещали как славянофилы – А.С. Хомяков, Д.А. Валуев, Н.М. Языков, И.В. Киреевский, А.И. Кошелев и др., так и их противники – Т.Н. Грановский, К.Д. Кавелин, П.Я. Чаадаев, А.И. Герцен. Хозяйка салона, по сравнению с мужем, разделяла славянофильские идеи и, по словам Б.Н. Чичерина, «соединяла вокруг себя славянофильский кружок» [20, 261].
Следует отметить, что замечательной особенностью этого кружка было активное и равноправное участие в его делах женщин: А.П. Елагиной и О.С. Аксаковой – матерей братьев Киреевских и Аксаковых, их сестер М.В. Киреевской и В.С. Аксаковой, жён основных деятелей, например, Е.М. Хомяковой и др. А.И. Герцен, говоря о московских салонах 1840-х гг., где происходили споры между славянофилами и западниками, отмечал: «Москва принимала деятельное участие за мурмолки и против них; барыни и барышни читали статьи очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К. Аксакова или за Грановского, жалея только, что Аксаков слишком славянин, а Грановский недостаточно патриот <…> Сверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнения, на эти вечера приезжали охотники, даже охотницы, и сидели до 2-ух часов ночи, чтоб посмотреть, кто из матодоров кого отделает и как отделают его самого» [4, II]. Женщины не только вели беседы в салонах, спорили и обсуждали политические новости, но и много переводили (как, например, Е.М. Хомякова) и переписывали. Нередко через них осуществлялся обмен письмами, которое было важнейшим средством поддержания единства кружка.
Не случайно звучат трогательные слова автора письма о значении Алексея Степановича для единомышленников славянофильского движения: «Кончина Хомякова поразила нас всех любивших его, и говорит нам, что он всегда останется жив в сердцах наших, он соединил нас, он каждому из нас желал добро и заповедал нам подавать помощь друг другу, помощь чистой светлой дружбы и последовать ему на пути добра и правды, которые были так сильны в нем. Его слово будет теперь сильнее действовать, что уста его замолкли». Как видно из цитируемого отрывка из письма, его автор не отделяла себя от других членов славянофильского кружка.
Вопрос, кому было адресовано письмо, остаётся пока без ответа. Но ясно одно, что оно было написано лицу, который был одновременно знаком и с автором, и с А.С. Хомяковым. Причём, с автором данного письма у адресата были давнишние дружеские отношения: «Христос с Вами, дайте о себе весточку, пожалуйста. Будьте здоровы. Благодарю Вас за Вашу добрую дружбу, я очень дорожу ею – нас так немного осталось теперь. Я Вас люблю так искренне и глубоко и так давно – иногда мне кажется, что Вы разлюбили меня, что всё прошедшее Вами забыто, и грустно на сердце тогда мне было. Но Ваша дружба сказалась сердцу опять [выделение курсивом – Е.Б.]. Эта тот же час потеря как бы сблизила нас». И тот же неизвестный адресат был достоин дружбы А.С. Хомякова, того доверия и уважения, которое последний имел к нему. «Как крепко и глубоко любил он Вас, – пишет автор. – Он и оттуда благословит вас и покроет своею любовью. Христос с Вами – сохраните тишину в душе Вашей. Это лучшее благо». Очевидно, что адресат письма каким-то образом был связан с Аксаковыми, ведь в их семейных бумагах хранится данное письмо.
Но привлекает внимание к себе одно замечание в письме, что И.С. Аксаков, хорошо подготовив брата, открыл ему всю правду и только «тогда отдал ему письмо матери и Ваше». В этом случае допустимо предположение, что здесь имеется возможное указание на настоятеля русской посольской церкви в Вене М.Ф. Раевского, который по получение в Вене письма матери О.С. Аксаковой о кончине А.С. Хомякова переправил его в своём письме в Веве.
Тем более, сама личность Михаила Фёдоровича Раевского (1811-1884) позволяет сделать такие предположения. М.Ф. Раевский по окончании курса в Санкт-Петербургской духовной академии был с 1835 г. настоятелем русской посольской церкви в Стокгольме, затем в 1842 г. перемещен на ту же должность в Вену, где и оставался до самой своей смерти. Горячий сторонник возрождения славянства, Раевский всю свою долгую жизнь посвятил служению этой идее, поддерживал постоянные отношения со всеми видными славянскими деятелями. Через него русские профессора и учёные (М.П. Погодин, И.И. Срезневский, О.М. Бодянский) вступали в сношения со всеми известными деятелями в области славянской литературы и науки. Он оказывал широкое материальное покровительство славянской молодежи; на его счёт воспитывались многие из студентов-славян. Ревностно и неутомимо трудился Михаил Фёдорович по распределению присылаемых из России книг, церковной утвари и денег церквам, частным лицам, учёным и литературным славянским обществам. Эта его деятельность дала повод И.С. Аксакову написать в заметке по поводу кончины М.Ф. Раевского следующее: «Задолго до учреждения в Москве Славянского комитета Раевский один служил пред лицом славян западных и балканских деятельным выразителем мыслей и чувств русского общества, и в этом смысле был более истинным представителем России, чем наши полномочные дипломаты при западных европейских дворах» (Русь. 15 мая 1884 г.) [7, 269].
Кроме того, М.Ф. Раевский на протяжении многих лет выполнял многочисленные просьбы и поручения И.С. Аксакова, что обнаруживается по опубликованному шестидесяти одному письму последнего к нему за почти двадцатилетний период, с 1858 по 1877 г. [7, 181-268]. Письма свидетельствуют, что Раевский являлся не только организатором распространения изданий, редактируемых И.С. Аксаковым («Русская беседа», газеты «Парус», «Молва», «День», «Москва» и др.), но и выступал автором многих статей, помещаемых в них. С его мнением считался И. Аксаков, доверяя ему назначение и оплату гонораров иностранным корреспондентам. В целом, письма дают лишь намёк на тот громадный труд, который пришлось Раевскому выполнять в течение его более чем 40-летнего пребывания в Вене. Словом, М.Ф. Раевский, по утверждению И.С. Аксакова (в письме от 9 сентября 1858 г. из Москвы) являлся «единственным центром» в европейском славянском мире [7, 188].
Именно через М.Ф. Раевского Иван Сергеевич, скрывая от брата кончину Хомякова, получал письма от родных и друзей из России. В его венском доме в ноябре 1860 г. остановится на некоторое время О.С. Аксакова, когда она в сопровождении двух дочерей Веры и Любови приедет в Вену для того, чтобы быть рядом с больным сыном [6, 525-526]. В семье священника и его жены Анны Фёдоровны найдут себе хоть какое-то утешение Аксаковы, когда они в начале декабря будут возвращаться в Россию с гробом Константина, скончавшимся на греческом острове Занте в ночь с 6 на 7 декабря1860 г., спустя почти два с половиной месяца после кончины А.С. Хомякова. Возможно, смерть горячо любимого и почитаемого друга ускорила болезнь Константина и привела к смерти. Известны письма Ольги Семёновны к чете Раевских, в которых она выражала признательность за их искреннее участие, которое ей и её семье было оказано во время скорбного пребывания в Вене [7, 528-530].
Что касается автора разбираемого письма, то предположение, зафиксированное чье-то карандашной надписью на нём, оказалось, по всей видимости, ошибочным. Выскажем наше предположение в этом вопросе, опираясь в своих рассуждениях на следующее письмо из указанного архивного дела (для удобства определения присвоим ему № 2).
«Москва 2-го октября [1860 г.].
Милый друг [НРЗБ], узнав из Московских Вед<омостей> грустную и неожиданную весть о кончине почтеннейшего Алексея Степановича, и сей час хотела ехать к тебе повидаться в Петербург, но не понимаю почему маменька воспротивилась моему сердечному желанию. Я должна была ехать в Москву на два дня по делам и мне было бы весьма легко доехать в Петербург взглянуть на тебя, но боюсь очень испугать маменьку своим ослушанием, она подумает что ты нездоров, поэтому только отказываю себе в удовлетворении истинной потребности моего сердца – видится с тобою в столь грустное для тебя время.
Единственным утешением в этом несчастии может служить только то как (подчёркнуто в оригинале – Е.Б.) он расстался с жизнью. Умилительно его присутствие духа, спокойствие, твёрдость души веры. Я в первые минуты была очень огорчены мыслью, что при нём не было никого из детей, хотя бы старших, но он видимо хотел сосредоточиться в молитве и радовался своему уединению.
Я не могла писать прежде, выехала из [НРЗБ] и теперь Катя Черк. [выделение – Е.Б.] передала тебе все подробности. Надеюсь, что маменьку по телеграфу успокоишь на счёт своего здоровья, напиши к ней поскорее хоть два слова. Катя тебе будет говорить о многом, но одного конечно тебе не скажет, поэтому решаюсь передать тебе это письменно, хотя словесно было бы лучше.
Ты знаешь, что в июле она заезжала в Хомякову в деревню, первый вопрос его был о твоём здоровье. Потом он стал ей говорить очень серьёзно о необходимости для тебя жениться: «Я только в этом вижу для него спасение, это необходимо нужно и при первом свидании я постараюсь убедить его в этом. Стыдно Вам княгиня, что Вы никогда не старались склонить его к этому». Хомяков говорил горячо, с сердечным убеждением и чувством – об ком он говорил и кого подразумевал тебе не нужно и думаю говорить: «Это столько же было бы счастливо для него, сколько и для неё, они созданы друг для друга». Он спрашивал у Кати: «[Фраза на французском (?)]». Не сердись на меня, что я тебе пишу об этом, и не подумай, что чтобы вздумала сватать, нисколько. Это совсем не то. От Кати ты бы этого никогда не узнал, разумеется – и тебе, я думаю, теперь более чем когда-нибудь должны быть дороги последние мысли Хомякова и особенно в заботе о тебе. С этой только целью, с желанием быть тебе [НРЗБ] пишу то, чего бы ты от других узнать не мог.
Аксаковы в Сокольниках, я не успею быть у них, к тому же Ольга Семеновна поехала отправлять дочерей своих к бедным сиротам и я не знала бы, где ее уловить. Завтра я возвращаюсь в Рожествено. Если мой приезд может быть тебе хоть немного, напиши, я сей час приеду, а то маменька не пустит без приглашения от тебя. Целую тебя нежно, крепко, береги своё здоровье для всех, кто тебя любит, для всех кому ты нужен, не предавайся ради Бога унынию, это противно христианскому учению. Будем плакать об усопших друзьях, но не следует убивать в себе жизнь, заглушать её требований, покуда она свыше не отнята у нас. Мне кажется [НРЗБ] добродетель христианской есть любовь в самом обширном смысле слова, а не в [НРЗБ], всего хорошего и позволительного в меру. Боюсь, чтобы ты с горя не предался унынию, греховному. Да хранит тебя Бог! [Подпись не разборчива]».
На лист 9 об. имеется приписка: «Пишу второпях, у меня ужасно много дел и хлопот» [1, л. 7-9 об.].
К сожалению, содержание этого письма так же не даёт указаний на автора и его адресата. Подсказкой для их определения нам послужило упоминание имени «Катя Черк.» и обращение А.С. Хомякова «княгиня». Из окружения Хомякова и Аксаковых, действительно, имелась дама – княгиня Екатерина Алексеевна Черкасская (1825-1888), жена с 1850 г. Владимира Александровича Черкасского (1824-1878) – действительного статского советника, государственного и общественного деятеля, одного из редакторов журнала «Русская беседа». Славянофильские взгляды ближайшего его окружения оказали решительное влияние на склад его мировоззрения. Хотя князь Черкасский и принимал деятельное участие в московском кружке славянофилов, но был совершенно чужд религиозным основам славянофильской теории, поэтому-то он не может быть всецело причислен к славянофилам. Князь сходился с ними только в практических вопросах, в частности, в крестьянском вопросе – постоянном предмете обсуждений в московских салонах того времени. Черкасский вместе с Ю.Ф. Самариным в 1858-1861 г. входили в комиссию для составления положений о крестьянах, и в этой своей деятельности они были сторонниками прогрессивного проведения реформы.
По словам П.А. Бессонова, «его положительно от души любили такие люди, как Хомяков и К.С. Аксаков (хотя и не сближавшийся с ними и не сходившийся во мнениях), а по смерти Аксакова – Самарин, привязанный к князю теплою дружбою» [3]. Заслуживает внимание и тот факт, что на погребение А.С. Хомякова в Даниловом монастыре, проходившем 15 октября 1860 г., по воспоминаниям А.М. Голицына, среди тех немногих, «одиннадцати или двенадцати человек, кроме семейных», пришедших проститься с ним, был князь Черкасский. Когда же И.С. Аксаков узнал о смерти В.А. Черкасского, он в письме к графини А.Д. Блудовой (от 8 марта 1878 г.) написал о нём следующее: «Да, нас осталось немного, а в моем мужском кругу друзей и товарищей жизни – никого <…> Добро б еще исчезали просто друзья, но гаснут умы, светившие и веселившие душу светом, нужные для России. Со смертью Черкасского потухла единственная светящаяся точка в этой серой мгле бездарности, посредственности и пошлости, нависшей над нашею бедною землею!..» [14, 347].
Сама же княгиня Е.А. Черкасская была дочерью сенатора Алексея Васильевича Васильчикова (1776-1854) и Александры Ивановны (в девичестве Архаровой), связанной личной дружбой с Крыловым, Карамзиным, Жуковским. Примечательно то, что А.В. Васильчиков долгие годы состоял чиновником при посольстве в Вене (!) и затем, выйдя в отставку в 1838 г., он с семьёй часто и подолгу жил за границей. После своего замужества Екатерина Алексеевна так же не раз совершала заграничные путешествия со своим мужем. В частности известно, что зиму 1857-1858 г. Черкасские проводили в Риме, где они коротко сошлись с И.С. Тургеневым, Д.А. Оболенским, Н.Я. Ростовцевым, О.А. Смирновой и Великой княгиней Еленой Павловной [11]. Возможно, эти факты из её биографии объясняют наличие давних дружеских отношений, сложившихся между ней и настоятелем посольской церкви в Вене. Более того, в опубликованных письмах И.С. Аксакова к М.Ф. Раевскому имеются свидетельства непосредственных их встреч (письмо от 8 августа 1859 г.) [7, 203]. Княгиня Е.А.Черкасская, подобно мужу, также находилась в дружеских отношениях и с А.С. Хомяковым, и с Аксаковыми. О ней имеется упоминание Хомякова в письме к её мужу: «О княгине говорили, что она выезжает в конце мая в наши стороны. Правда ли это? Если правда, то не вспомнит ли она, что ей можно бы отдохнуть, не доезжая до Тулы, в доме, где бы ей очень обрадовались? Надеюсь, что она чужда политическим страстям и не казнит гневом своим диссидентство по вопросам современным. Если же княгине нельзя будет завернуть для отдыха, не доезжая Тулы, а остановится она сколько-нибудь в богохранимом граде [Москве], то очень бы доброе дело сделала она, уведомив о том жителей нового Ньюкастля, углеобильного Богучарова. Передайте ей пожалуйста эту просьбу с поклоном от меня и дочери» [19, 466].
Суммируя эти факты, можно с долей уверенности предположить, что княгиня Екатерина Алексеевна Черкасская является автором первого письма.
По содержанию рассматриваемого письма № 2 можно полагать, что писала его женщина, которая находилась в родственных отношениях с Катей Черкасской. Из ближайших родственников её можно указать на сестру Анну Алексеевну Васильчикову – будущую фрейлину императорского двора, вышедшую впоследствии за графа П.Т. Баранова. Возможно, она писала к одному из трёх своих братьев: Петру (1829-1898), Александру (1830-1890) и самому младшему Василию. Известно, что брат Петр с 1851 г. находился на службе чиновником в губернском правлении в Петербурге. В то же время второй её брат Александр с 1856 г. и вплоть до 1864 г. служил по Министерству иностранных дел при русском посольстве в Риме, затем был переведён по службе в Германию и находился там до возвращения в 1866 г. в Москву. Последний знаменит как историк, искусствовед, директор с 1879 г. Императорского Эрмитажа и ближайший друг И.С. Тургенева. Между прочим, когда Екатерина Алексеевна с мужем и братьями Петром и Александром зиму 1857-1858 гг. проводила в Риме, то старший брат Петр находился там на лечении [11]. Вероятно, у последнего были проблемы со здоровьем, о котором Анна Алексеевна в письме просила его непременно сообщить беспокоящейся матери Александре Ивановне.
В этом письме упоминается имение Рождествено. Это упоминание не случайное. В XIX столетии усадьба Рождествено (Телятьево), находившаяся в Серпуховском уезде Московской губернии, принадлежала графскому роду Соллогубов и, в частности, Льву Александровичу Соллогубу (1812-1852). В этом имении неоднократно бывал его младший брат – писатель Владимир Александрович Соллогуб (1813-1882). Братья Соллогубы приходились двоюродными братьями Васильчиковых и их сестёр Анны Алексеевны и княгини Екатерины Черкасской. Граф Л.А. Соллогуб был женат на Марии Фёдоровне (1821-1888), урожденной Самариной, родной сестре известного общественного деятеля, одного из идеологов славянофильства Ю.Ф. Самарина (1819-1876). Ставший в 1846 г. её мужем, Л.А. Соллогуб после свадьбы вместе с женой уехал в Вену, где занял должность советника российского посольства. Но пребывание семьи Соллогуб там было непродолжительное, из-за болезни супруга уже в 1849 г. они были вынуждены возвратиться в Москву, где вскоре Л.А. Соллогуб скончался. После смерти мужа Мария Фёдоровна в 1857 г. приобрела усадьбу в Москве с небольшим, но великолепном дворцом, в котором стал собираться литературно-политический салон. Завсегдатаями его были А.С. Хомяков, братья Киреевские и Аксаковы, И.С. Тургенев, Б.Н. Чичерин, К.Д. Кавелин и другие [9]. Летнее время она обычно проводила в родовой усадьбе Соллогубов. Вероятно, родственники бывшего мужа часто навещали её, как в Москве, так и в Рождествено.
Из этого письма обнаруживается, что, примерно, 2 октября до похорон Хомякова О.С. Аксакова отправила своих старших дочерей в имение Богучарово для поддержки его «бедных сирот» в горе. Из других писем, содержащихся в деле, явствует, что туда отправились Вера и Софья Аксаковы. Они пробыли там десять дней, по возможности утешая детей и дожидаясь прибытия гроба А.С. Хомякова из Ивановского, чтобы затем всем вместе поехать на похороны в Москву [13, 209].
Третье письмо (вернее только один сохранившийся лист из него), так же как два предыдущих, написано неизвестным автором и без указания даты [1, 2-2 об.]. Но по имеющимся ремаркам на письме видно, что его писала женщина: «Все думаем не Ивана ли эта статья; но на всякий случай посылаем, многие так думают, забыла сказать что [НРЗБ] 4 [НРЗБ] [НРЗБ] (после цифры «4» слово подчёркнуто – Е.Б.) я не была, искала и не нашла [выделение курсивом – Е.Б.]» [1, л. 2].
Как следует из приписки, автор письма посылает в Россию «статью», которая была помещена в местном издании «Fremdenblatt», с информацией о «панихиде в Вене по Хомякову», состоявшейся 30 октября 1860 г. Информация о панихиде была получена при письме из Вены от «12-го Ноября (31-го Октября) [1860 г.]». Автор, передавая содержание «статьи», по какой-то причине выпускала некоторые места из неё, о чём свидетельствует слово «выпущено».
До этого о панихиде по А.С. Хомякову было известно из опубликованного в 1915 г. в журнале «Русский архив» письма И.С. Аксакова, принимавшего самое активное участие в организации и проведении её. Адресовано это письмо было к графине Антонине Дмитриевне Блудовой (1813-1891) – дочери Дмитрия Николаевича Блудова, писательнице, известной своей благотворительной и просветительской деятельностью. По своим взглядам и духовным интересам она была близка к славянофилам. С ней И.С. Аксаков познакомился в 1853 г. на семейном обеде в доме Блудовых, и после первой встречи начались их многолетние дружеские отношения [15, 130-132].
Сравним сохраненный в переписке Аксаковых начальный лист письма, вернее, «статью о панихиде по А.С. Хомякову», с опубликованным полным текстом письма И.С. Аксакова к графине А.Д. Блудовой, дополнив словами из опубликованного ранее письма от 31 октября 1860 г., заключив их в квадратные скобки.
«Нам с Вами [Графиня,] нечего говорить друг другу о громадности нашей потери [ни о великости беды, разразившейся над нами, над всей Россией!]. Никогда не становясь в позицию главы партии или учителя, Хомяков, конечно, был не только нашим вождем и учителем, но [и] постоянным неисчерпаемым источником живой силы [духовной], мыслей жизненных [плодотворных, так сказать зиждущих]. / Мудрость[Мудрец] с младенческой простотою [души, аскет], постоянно озаренный чистым весельем души, поэт, философ, [пророк], учитель [церкви], Хомяков, как и в порядке вещей, был оценен при жизни очень не многими; но значение его будет расти с каждым годом. Его слово еще зазвучит, несется чрез современные поколения к поколениям грядущим / выпущено.
Не знаю, как в России, но здесь это известие глубоко огорчило всех мыслящих, образованных славян. Нас это известие застало в Вене [недели две скрывал я это от брата, пока не подготовил его постепенно. Поэтому только] Вчера [могли мы отслужить] отслужили здесь, в нашей церкви публичную панихиду по Хомякову. Мы напечатали в здешнем Fremdenblatt объявление [которое я Вам посылаю] и которое, перед тем за неделю, в Воскресенье, было прибито к церковным дверям; никаких других приглашений не было [вместо: Других не было приглашений]. Церковь в назначенный день, именно вчера, наполнилась представителями всех Славянских племен, не только православных, но и Католических и Униатских. После литургии [Мих<аил> Федор<ович> Раевский, с искренним чувством, со всевозможной торжественностью, отслужил панихиду] была панихида. [К сожалению, он не успел написать прекрасно задуманную им проповедь на текст: "не бойся, малое стадо", и потому никакого слова произнесено не было.] Тут были и Галичане, знающие все наизусть стихи Хомякова к Киеву (#), и чехи, помнящие его послание к Ганке и другие славяне, также незабытые и названные в стихах Хомякова. Тут…», – на этом письмо обрывается.
В конце листа (2 об.) имеется примечание в отношении упомянутого стихотворения Хомякова «К Киеву»: «Стихотворение, написано по случаю возвращения в православие униатов в России» хотя и было напечатано в 1844 году, однако мало известно. Вот, что в нём памятно русинам-униатам:

Славо Днепр – седые волны
Славо Киев – чудный град,
Мрак пещер твоих безмолвных
Краше царственных палат и пр.
И вокруг знамен отчизны,
Потекут они толпой,
К жизни духа, к духу жизни
Возвращенные тобой.

Текст обрывается на том месте, где в письме И.С. Аксакова следует жёсткий, нелицеприятный для посольства России в Вене рассказ об отсутствии на панихиде «русских». Конечно же, братья Аксаковы, «как русские литераторы», присутствовали на панихиде. Но автор с горечью отмечает, что «ни одного чиновника посольства не было в церкви!». Далее в письме сообщается, что управляющий посольством Кнорринг «находил неприличным служить по Хомякову панихиду в Посольской церкви и запретил своим чиновникам быть на панихиде». «Это его дипломатический поведение получило характер резкой демонстрации, характер протеста, произведшего сильное впечатление на Славян». Оно вызвало у пришедших на панихиду людей («славян») чувство недоумения, огорчения и смущения. Они видели, «что правительственная Россия не только не уважает Русских поэтов, но даже явно, публично оказывает к ним полное презрение». После панихиды Кнорринг даже вызвал к себе священника Раевского и сделал ему официальный выговор при всех членах посольства [15, 131-132].
Случайно или нет, что тот, кому было адресовано письмо неизвестной дамы с пересказом письма И. Аксакова, сохранил только его начало. По характеру изложения и содержанию информации, которую И.С. Аксаков сообщал графини Блудовой, немудрено понять, почему в бумагах Аксаковых сохранился только один лист из этого столь объёмного письма.
Следующее письмо, имеющееся в архивном деле, написано сестрой С.С. Аксаковой (1821-1861) и адресовано К.С. Аксакову. Оно имеет дату «20 октября» и написано ровно за неделю до отъезда материи и сестер В.С. и Л.С. Аксаковых за границу к больному брату [1, л. 4-4 об. и 13, 225-227].
В нём Софья Сергеевна пишет: «Мысль о маменьке не должна допускать тебя до отчаяния, мысль о самом Хомякове должна тебя подкреплять и заставлять беречь себя ради нас, ради дела, ради сына Хомякова, которому ты можешь быть полезен во всём. Митя тебя любит, это видно было из его слов. Он сказал мне, что сейчас бы поехал к тебе, чтобы удержать за границей; но сделать ему теперь этого нельзя; он желал, чтобы тебе до весны не говорили, чтобы ты мог укрепиться до этого времени. Береги же свое здоровье, это твой долг. Теперь без Хомякова еще более обязанностей на тебе, а чтоб исполнить их надо быть здоровым» [1, л. 4].
Недаром Софья Сергеевна в начале письма упоминает об О.С. Аксаковых. Любовь к матери и отцу, к дому, к семейному очагу была у Константина Аксакова так сильна, что он практически никогда не расставался со своими родителями и не покидал Москвы (если не считать единственного пятимесячного пребывания его за границей в 1838 г.). Даже перед своей смертью он, подозвав брата, сказал ему: «Уважай маменьку больше всех людей» [7, 517].
В этом письме упоминается старший сын Хомякова – Дмитрий, который так же, как и отец, разделял славянофильские взгляды и впоследствии стал издателем его сочинений. После смерти отца Дмитрий, которому тогда едва исполнилось девятнадцать лет, стал опекуном младших детей. Он принимал активное участие в воспитании и устройстве своих многочисленных сестер и брата Николая, крестника Н.В. Гоголя, который впоследствии стал председателем 3-й Государственной Думы.
К слову сказать, после смерти в январе 1852 г. жены Екатерины Михайловны на руках у А.С. Хомякова осталось семеро детей: пять девочек (Мария, Екатерина, Анна, Софья и Ольга) и два сына. В день смерти самого Алексея Степановича при нём никого из детей не было, они находились в тульском имении Богучарово. Поэтому-то детям было очень тяжело ещё оттого, что они отсутствовали в момент смерти отца и мучились, что не было дано отцу необходимое лекарство, и что он бы не умер, если бы приняты были все средства. «Но теперь, – сообщает С.С. Аксакова 20 октября, – они [дети – Е.Б.] более верят в волю божью и с покорностью переносят их неизмеримое горе. Алексей Степанович успел уже в них положить начала, которыми он руководил себя» [13, 226-227].
Она же сообщала, что на отпевании Хомякова присутствовал только старший сын Дмитрий, которому, буквально через четыре дня после смерти отца, 27 сентября, исполнилось 19 лет. Алексей Степанович планировал возвратиться из Ивановского в Богучарово ко дню рождения сына, «а вышло, что Митя был у него на отпевании». Марию из-за распутицы и плохой погоды в Ивановское не пустили.
В письме к Константину в Вену С.С. Аксакова рассказывает о старшей дочери Хомякова Марии, ласково называя её «бедной, несчастной Машенькой». Несмотря на то, что она очень полюбила всех детей, но к Машеньке, по её собственному признанию, привязалась душой: «В эти 10 дней, проведенных с Машенькою, я столько слышала от неё задушевного, так много высказывалась она в рассказах об отце, я оценила её величие, сколько в ней любви к отцу, как вполне ценила она его и потому-то потеря его ей всего более чувствительна, и Митя также». Потеря отца была, действительно, невосполнимой утратой для всех детей Хомякова.
Мария Алексеевна Хомякова, названная так в честь матери Алексея Степановича, до самой своей кончины в январе 1919 г. сохраняла и нежно берегла в особняке на Собачьей площадке всё, что было связано с её отцом и матерью. После её смерти дом со всей обстановкой и огромным архивом Хомякова перешёл в ведение Музейного отдела Наркомпроса. В нём 7 ноября 1920 г., в честь третьей годовщины Октябрьской революции, открылся Музей дворянского быта Москвы 40-х годов. Через два года он был присоединен к Государственному историческому музею. А в 1929 г. музей закрыли за «идеологическую вредность для пролетариата», а здание отдали под музыкальный техникум имени Гнесиных. Особняк Хомяковых, как и Собачья площадка, был уничтожен в 1962 г. при прокладке улицы Новой Арбат. Весь огромнейший архив Хомякова, куда входят бумаги и документы и его ближайших родственников Языковых, Бестужевых, Валуева, так бережно некогда сохранявшийся Марией Алексеевной, сейчас находится в Отделе письменных источников ГИМа. Фамильные портреты и картины хранятся в запасниках Третьяковской галереи.
В подборке писем имеется ещё одно письмо, адресованное к Константину Аксакову за границу и написано, вероятно, в конце августа 1860 г. [1, л. 3-3 об.]. Приведём текст письма полностью.
«Мы получили твое письмо из Кенигсберга, милый брат Константин, и оно вот нас так обрадовало, славу Богу ты здоров и как [НРЗБ] все неприятные впечатления изглаживаются из твоей памяти. Это так должно быть. Ты уже совершенно в чужой земле и верно теперь уже дальше Берлина. Чем дальше ты будешь там, тем занимательнее для тебя будет путешествие; но не смотря на все мы тебя ожидаем в сент<ябре> или октябре [месяце].
Вчера был день памяти маменьки, в первый раз тебя не бывало на этом семейном празднике, если ты не спутал наш стиль с новым, то верно вспомнил этот день, но где был ты тогда, где провел его. Мы по обыкновению украшали стол гирляндами. Этот день м<еся>ца имеет для нас воспоминание. Два года тому назад, помнишь – и скоро каждый день, начиная с 14 числа подымет с целых ряд тех же дней со всеми их воспоминаниями за два года тому назад. Какое ужасное чувство как подумаешь, что время всё более и более удаляет от того времени, и теперь уже два года нас разделяют и меж нами уже [НРЗБ] год воспоминаний, который как-то мешает всей ясности воспоминаний и тем больнее это.
Мне как-то неприятно, больно даже, проводить эти дни один в этой деревне совершенно незнакомой, новой для меня, не носящий на себе никакого воспоминания о том времени, которое всегда сильно занимает нас. Я все ищу глазами тех же аллей, тех же комнат, того же пруда, и предметы совершенно незнакомые представляются мне, неприятно дисгармонируют с моими воспоминаниями, что я часто закрываю глаза и переношусь тогда свободно в то время, которое всегда наполняют душу мою, и если иногда оно не так живо представляется мне, то в другое время воспоминания о нём овладевают мною совершенно. А здесь всё так мертво, неодушевлённо для меня, там [НРЗБ] всякое дерево, всякая дорожка, тропинка, скамья, [НРЗБ], все, все, имеет какую-то связь со мной, все как-то жило для меня в воспоминаниях, и находил какое-то сочувствие во всех предметах. Здесь же все как-то холодно. Все меня окружающие предметы ничего не напоминают мне, и мне даже как-то неловко. Вот почему мне и неприятно здесь и почему эта деревня не нравиться мне. О, как бы я теперь быть, как ни тяжело воспоминание, в моей тёмной комнате и мы в липовой аллее или на балконе. Я хотел бы переписать письмо свое, и потому что оно не связано, и потому что иногда я напишу в первый раз, часто бывает неприятно мне, что написано».
На л. 3 об. имеется приписка: «Я так гадко написал, что не разберешь и может быть не поймешь, что я хотел сказать. Будь здоров, милый брат. Обнимаю тебя. [НРЗБ] да благословит тебя Бог».
По содержанию письма видно, что его писал родственник Константина. Из этого можно предположить, что автором являлся его двоюродный брат Александр Николаевич Аксаков – сын брата отца Николая Тимофеевича (1797-1882), бывшего в 1850-х гг. симбирским губернским предводителем дворянства. А.Н. Аксаков (1832-1903) на то время (1860 г.) находился в отставке от службы, которую он проходил сначала в Симбирской губернии при гражданском губернаторе, выполняя обязанности чиновника особых поручений, затем был переведен в Нижегородскую губернию на должность советника хозяйственного отделения в местной палате государственных имуществ. Но славу ему принесли его увлечения спиритизмом и загадочными явлениями человеческой психики, как раз берущими своё начало с 1860-х гг. Являясь одним из основоположников научного изучения парапсихических явлений, он в 1872 г. издал в Петербурге книгу «Спиритуализм и наука», а за границей, в Лейпциге, с 1874 г. выходил его ежемесячный журнал «Psychische Studien» [18, 56-58].
В начале письма речь идёт, вероятно, о матери А.Н. Аксакова – Екатерине Алексеевне (1809-1857), урожденной Пановой, которая была дочерью саратовского помещика, гвардии штабс-капитана А.Н. Панова (ум. до 1835 г.). В письме упоминается «день памяти матери», который соответствовал дню её кончины – 25 сентября. Е.А. Аксакова владела родовым поместьем в деревне Чирково Пановка тож Николаевского уезда Самарской губернии, доставшимся ей от отца по разделу с матерью, сестрами и братьями [18, 39-40]. После её смерти это имение с 925 десятинами земли и 184 душами мужского пола крестьян и дворовых людей перешло в 1860 г. к сыну А.Н. Аксакову [18, 58]. Вероятно, именно это имение описывается в письме.
Со смертью идеологов и главных деятелей движения, какими являлись Хомяков и Константин Аксаков, славянофильство как самостоятельное литературно-общественное движение постепенно переставало существовать. Оставшиеся славянофилы – И. Аксаков, Самарин, Кошелев и другие – прекрасно понимали и осознавали это. Они уже не представляли собою что-либо идейно и организационно цельное. Каждый из них по-своему истолковывал суть этого учения, защищая в нём те или иные, близкие им, положения и стороны. «Московское наше общество в таком печальном положении, – с горечью писал И.С. Аксаков М.Ф. Раевскому буквально через полгода после кончины А.С. Хомякова, – <…> Общественной жизни нет ровно никакой. Журнальные партии разошлись ещё более и между собою не видятся. Наш (славянофильский) круг совсем расстроился. Кошелев зиму, вероятно, проведет в Петербурге, где он назначен членом разных комиссий; жена его с дочерью уехала за границу. Хомякова дом не существует. Свербеевых дом потерпел страшные несчастия и также почти не существует. Самарин – член присутствия по крестьянским делам в г. Самаре. Князь Черкасский – мировым посредником в Тульской губернии; Елагин [Н.А.] также, и также в Тульской губернии. Наш дом – дом скорбный. Мы ведем жизнь очень тихую и скромную; вечеров у нас не бывает, да и звать-то некого. <…> При этих обстоятельствах я со страхом гляжу на предстоящий мне труд издания, который весь будет лежать на моих плечах» [7, 231-232].
И.С. Аксаков оказался прав в своих словах. После смерти брата и Хомякова – основных разработчиков и двигателей славянофильских идей – на его плечи, практически, ляжет вся организационная и издательская деятельность ставшего незначительным по численности кружка его единомышленников. Он, фактически, станет центром для оставшихся славянофилов.
Хотя при этом он не обольщался на свой счёт. В одном письме к графине А.Д. Блудовой (7 февраля 1861 г.) он признавался: «Я знаю хорошо, что мне не достает не только их знания и талантов, но и того могущества убеждения, которым они владели; но, мне кажется, я сумею поддержать по крайней мере нравственную чистоту знамени, предупредить перерыв преданий, и дождаться, может быть, времени, когда явится человек более достойный, способный наследовать преемство духа всего учения. Я вполне верю, что мысль Хомякова и брата есть мысль жизненная и плодотворная; и она-то именно заставляет меня вновь пуститься на журнальное поприще» [7, 345]. А в письме к Е.А. Свербеевой (13 мая 1864 г.) он написал: «Я несу знамя не по силам, но нести его другому некому. Моя забота в том, чтоб не уронить чести знамени, чтоб сохранить его в чистоте, но в то же время, чтоб идти с ним вперед в жизнь, а не оставаться на одном месте» [12].

Список литературы

1. НИОР РГБ. Ф. 3. ГАТИС III. Карт. 16. Д. 8. Письма разных лиц по поводу смерти А.С. Хомякова. 1860.
2. НИОР РГБ. Ф. 3. ГАТИС III. Карт. 15. Д. 14. И.А. Аксаков. Телеграммы об К.С. Аксакове и о смерти А.С. Хомякова. 1860.
3. Бессонов П.А. Князь В. А. Черкасский // Русский архив. 1878. № 6.
4. Герцен А.И. Былое и думы. Части IV-V. Ч. IV. Гл. XXX. М.: ГИХЛ, 1958.
5. Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний моей жизни. / Подготовка текста и примеч. К.Г. Боленко, Е.Э. Ляминой и Т.Ф. Нешумовой. М.: Новое литературное обозрение, 1998.
6. Записка Леонида Матвеевича Муромцев о последних минутах Хомякова // Полное собрание сочинений А.С. Хомякова. Т. VIII. Письма. М., 1904.
7. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Эпистолярный дневник 1838-1886 гг. с предисловием, комментариями и воспоминаниями А.Ф. Аксаковой. Т. III. Письма 1857-1886 гг. Составление, подготовка текста, примеч., указатель имен Т.Ф. Прокопова. М.: Русская книга», 2004.
8. Из переписки Хомякова и Аксаковых (1852–1860) /Публикация и комментарии Т.Ф. Пирожковой // Хомяковский сборник. Т. 1. Томск: Издательство «Водолей», 1998. С. 142–172.
9. Львунин Ю. Графиня Соллогуб из рода Самариных. Учительская газета // http://www.ug.ru/old/01.42/t34.htm
10. Матвеев П.А. Алексей Степанович Хомяков (Биографический очерк) // Русская старина. 1904. Май. С. 455-480.
11. Новикова Е.Б. А.А. Васильчиков – знакомый И.С. Тургенева и претендент на покупку Спасского-Лутовинова // Спасский вестник. Тула, 2005. № 12.
12. Пирожкова Т.Ф. Хомяков и Аксаковы (История отношений: 1840-1860) // Наше наследие. 2004. № 71.
13. Письма Аксаковых о смерти Хомякова / Публикация и комментарии Т.Ф. Пирожковой // Хомяковский сборник. Т. 1. Томск: Издательство «Водолей», 1998. С. 208-231.
14. Письма И.С. Аксакова к А.Д. Блудовой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.: Альманах. М.: Студия ТРИТЭ, 2001. Т. XI. С. 337-349.
15. Письмо И.С. Аксакова графине А.Д. Блудовой // Русский Архив. 1915. № 6. С. 129-132.
16. Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. Т. 1. Москва: Изд. «Советская энциклопедия», 1989.
17. Русское общество 40–50-х годов ХIХ в. Часть II. Воспоминания Б.Н. Чичерина / Б.Н. Чичерин. М.: Изд-во МГУ, 1991.
18. Симбирская земля – родовая отчина Аксаковых: пособие для студентов / Автор-составитель С.Б. Петров. Ульяновск, 2011. Из книги: Кулешов А.С. Аксаковы. Поколенная роспись / А.С. Кулешов, О.Н. Наумов. М.: Территория, 2009.
19. Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. / под ред. Д.А. Хомякова и П.И. Бартенева. Т. 8. Письма. М., 1904.
20. Чичерин Б.Н. Воспоминания. М., 1929 // Русские мемуары. Избранные страницы. 1826-1856. М., 1990.

Греков В.Н.
Гоголь в публицистике славянофилов

Вопрос об отношении к гоголевской поэме разделил общество на самом деле не на две, а как минимум на четыре группы. Как правильно отмечает Ю.В. Манн, каждый из критиков должен был решить для себя: «совместимо ли негативное изображение с надеждой на будущее или нет» [6, 116]. К. Аксаков считал, что совместимо, Белинский – что нет. Между прочим, Шевырев также ожидал в последующих томах изображения светлой стороны действительности, как и К. Аксаков. «Поэт обещает нам представить и другую сторону той же нашей жизни, разоблачить перед нами сокровища русской души <…> С нетерпением ожидаем его грядущих вдохновений <…>: но и теперь благодарим его за вскрытие многих внутренних тайн, которые лежат в основе русского бытия…» [8, 228].
В чем же разница? Шевырев предполагает (как и Белинский), что Гоголь покажет других лиц, другие характеры и обстоятельства и «негативный план» поэмы будет восполнен изображением светлого и достойного в человеческой натуре и в русской жизни. (В последнем Белинский сильно сомневался). К. Аксаков думал о другом – о том, что в самих характерах гоголевских героев заложена возможность их исправления, изменения и дальнейшего развития, т.е. о том, как «разовьется» сам эпос. Критик напоминает, что Гоголь не односторонне изображает своих героев, так что и Плюшкин, и Манилов вызывают сочувствие читателя. Гоголь, –утверждает Аксаков, – «открыл и проложил путь сочувствию человеческому и к этим людям и к этой жизни» [1, 148]. Белинский также не мог этого не заметить. Однако он ограничивает эту черту Гоголя и поправляет К. Аксакова: «надо было сказать – иногда не лишает каких-нибудь человеческих движений» [4, 58]. Формально Белинский прав, в «Мертвых душах» у героев мы видим только по одному живому чувству, «задору», и то не у всех. Между тем, сам же Белинский смягчал свой приговор гоголевским персонажам. В статье «Литературный разговор, подслушанный в книжной лавке», он объясняет, что герои «Мертвых душ», несмотря на всю их неприглядность, не совсем виноваты в своих пороках: «Эти лица дурны по воспитанию, по невежественности, а не по натуре» [4, 133]. Разбирая статью К. Аксакова, он полемически замечает, что Гоголь передал Чичикову и Собакевичу свои собственные слова, то, что должен был бы сказать сам автор. Таковы, по его мнению, рассуждения Чичикова о русском народе, когда он читает реестр купленных им душ. Таковы и его размышления о Собакевиче [4, 155].
Суждения Белинского справедливы лишь формально, на уровне высказанного в тексте. Именно на этом уровне Белинский и разъясняет свое понимание «тайны жизни», заключенной в «Мертвых душах». Тайна эта в том, почему маленькие и ничтожные персонажи имеют такое значение для нас в нашей реальной жизни. «Гоголь гениально <…> пояснил тайну, отчего из Чичикова вышел <…> “приобретатель”; это-то и составляет его поэтическое величие, а не мнимое сходство с Гомерами и Шекспирами….» [4, 159]. Речь идет о способности Гоголя показать «общее значение» мелочей, составляющих как бы фон поэмы. Но в поэме присутствует и другой план ? план подразумеваемого, скрытого изображения. Так, Ю. Самарин, удивляясь замечанию Шевырева о набожности Коробочки, предполагает, что критик не домысливает, а читает «пропущенное», «невысказанное» Гоголем, т.е. угадывает подтекст. Только Гоголь «умел сделать это так, что все другие свойства старушки-помещицы, не высказанные поэтом, вам открываются <…> В этой способности изображать все в немногом заключается тайна творчества, и выше ее нет в искусстве» [7, 422 -423 ].
Комментируя эти слова, Ю. Манн подчеркивает, что Самарин оказался проницательнее и глубже Шевырева, поставив вопрос о соотношении высказанного и скрытого, подразумеваемого [6, 141].
Для Шевырева отрицание эпического созерцания у Гоголя столь же принципиально, как для К. Аксакова утверждение этого свойства. К. Аксаков писал: «у поэта-эпика не может быть намеков, он не может просто указать на предмет и удовольствоваться; нет, взор его видит его вполне, со всею его жизнью, в которой находит сродство с жизнию повествуемого предмета…» [1, 147]. Значит, критиков разделяет не отношение к Гомеру, а понимание сущности, характера и задач эпоса. Сопоставление Данте и Гоголя у Шевырева механистично. Белинский возражал: сравнения Гомера «простодушны», тогда как у Гоголя «насквозь проникнуты юмором» [3, 419]. Аксаков признает эпическое созерцание, заимствованное в античном мире для изображения современной русской жизни, существенной чертой гоголевской манеры и необходимым элементом его творчества. Эпическое созерцание требовало цельности. Но как раз цельности и не находил Шевырев в «Мертвых душах».
К. Аксаков утверждает необходимость изменения характера эпического начала в современности, признавая тем самым возможность развития, изменения жанров и мотивов литературы.
Белинский отвергает сопоставление К. Аксакова поскольку «в “Илиаде” жизнь возведена на апофеозу; в “Мертвых душах” она разлагается и отрицается» [4, 58]. Мысль Белинского заключается в том, что героический, возвышенный пафос «Илиады» не может быть воссоздан на почве отрицательной, на почве пошлости, разоблачаемой в «Мертвых душах».
Своеобразную реплику, объясняющую позицию критика, мы находим в его более поздней статье о богатырях великого князя Владимира (1852 г.). Завершая ее, Аксаков высказал парадоксальное суждение: мы, русские люди, «сильнее чувствуем истину, когда видим нелепость; но эта нелепость принимает тогда непременно характер шутки, запечатленный важностью, и Русской народ любит, шутки ради, играть такими нелепостями; такие шутки имеют серьезный тон и нелепость является как бы с полными правами на действительность, от чего именно подобная шутка так художественна и смешна» [2, 278].
Таким образом, сам «комический пафос» Гоголя, его юмор способствуют усвоению истины, и делается это, по мнению К. Аксакова, также простодушно и наивно, как в древнем эпосе Гомера.
Неожиданную позицию пор поводу «Мертвых душ» занял П.Я. Чаадаев. Он спорил с Хомяковым, становясь на сторону противников Гоголя.
К. Аксаков вспоминал рассказ Хомякова о споре в доме Чаадаева, в его гостиной, по поводу «Мертвых душ». Хомяков спорил с самим философом и М.А. Дмитриевым, которые нападали на поэму. К Хомякову присоединилась Е.А. Свербеева, горячо защищавшая Гоголя. Чаадаев назвал ее слова «родом опьянения» и даже заметил весьма неучтиво: «vous ?tes ivre - morte» («Вы мертвецки пьяны») [5, 624].
Возможно, в нем действительно говорило горькое чувство, обида на общество, не желавшее слушать серьезные слова философа и с готовностью смеявшегося над «Ревизором» и «Мертвыми душами», созданиями «комика», «комического таланта». Однако, как нам кажется, была еще и друга причина того, что Чаадаев не принял новое произведение Гоголя. Эта причина – в том невольном сходстве с гомеровской эпопеей, которое так воодушевило К. Аксакова и так раздражило Белинского. Чаадаев не участвовал в полемике о гомеровском начале в «Мертвых душах». Но его взгляд на Гомера разительно отличался от воззрений Аксакова и Белинского. Для последних сравнение Гоголя с Гомером имело положительный смысл, для Чаадаева же – резко отрицательный. Дело в том, что Гомер, по убеждению философа, способствовал уничтожению истинной поэзии, более древней, чем греческая. Это проявление упадка, который нес с собой греческий мир и разлагающего влияния греческого искусства. С такой точки зрения и смотрел на него Чаадаев. Он писал в седьмом «Философическом письме»: « … эта поэзия заменила другую поэзию, более возвышенную и чистую, от которой сохранились одни отрывки; знают также, что она сменила другой круг представлений, зародившихся не на греческой почве». Чаадаев не ограничился замечаниями о негативном влиянии Гомера на искусство. Его интересовал более общий вопрос – о влиянии Гомера на современность. Он спрашивает «что может быть общего у Гомера со временем, в котором мы живем, того, что до сих пор уцелело от него в мировом сознании». Но по существу именно этот вопрос и задавали и Белинский. и К. Аксаков. Только отвечали на него по-разному. Чаадаев видит в поэзии Гомера «поэзию зла», осуждает «гибельный героизм страстей, запятнанный идеал красоты, необузданное влечение ко всему земному». Эта привязанность к земному и вызывает осуждение Чаадаева. Искусство Гомера противоречит искусству северных народов, собственно тех, от которых и произошла современная цивилизация, в то же время греческие мифы, гомеровские герои и страсти вытеснили поэзию древних и до сих пор борются, как считает Чаадаев, с преданиями христианства. Причина же – в «поразительной предвести» древнегреческой и прежде всего – гомеровской поэзии, «всецело земной, чисто материальной, необычайно снисходительной к порочности нашей природы». Такая поэзия неизбежно «ослабляет напряжение ума, держит его безрассудно прикованным к своим призракам и самообольщениям, убаюкивает и усыпляет его своими мощными иллюзиями». Избавиться от пагубного влияния гомеровского творчества по-настоящему современное общество сумеет только тогда, когда «некое сознательное раскаяние не заставит нас краснеть за бессмысленное поклонение, которое мы слишком долго расточали перед этим отвратительным величием, этими ужасными добродетелями, этой нечистой красотой» [9, 128-132]. Таким образом, сравнение Гоголя и Гомера для Чаадаева лишь подтверждало правильность негативного отношения к писателю, который уводит русскую литературу от его самобытных национальных начал, от ее предназначения. Ведь, как писал Чаадаев, «до Гомера, греков, римлян, германцев нам, русским, нет никакого дела. Нам все это вполне чуждо». Несмотря на это, нам необходимо сближаться с Европой и говорить ее языком. «Наша чужеземная цивилизация так загнала нас в Европу, что хотя мы и не имеем ее идей, у нас нет другого языка, кроме языка той же Европы; им и приходится пользоваться. Если ничтожное количество установившихся у нас умственных навыков, традиций, воспоминаний, если ничто вообще из нашего прошлого не объединяет нас ни с одним народом на земле, если мы на самом деле не принадлежим ни к какой нравственной системе вселенной, своими социальными мерками мы все же связаны с западным миром. Эта связь, надо признаться, очень слабая <…> все же ставит нашу будущую судьбу в зависимость от судьбы европейского общества. Поэтому, чем более мы будем стараться с нею отождествиться, тем лучше нам будет» [9, 131-132].
После выхода «Выбранных мест …» Чаадаев в письме к П.А. Вяземскому 29 апреля 1847 г. непосредственно касается темы сближения Гомера и Гоголя, связывая это сближение с общим характером русской общественной мысли и критики, которым сам он (Чаадаев), разумеется, не удовлетворен. Объясняя «безусловное поклонение» Гоголю (которого называет всего лишь «даровитым писателем»), Чаадаев указывает на причину этого «кумирослужения». Москвичам (т. е славянофилам) «понадобился писатель, которого бы мы могли поставить наряду со всеми великанами духа человеческого, с Гомером, Дантом, Шекспиром, и выше всех иных писателей настоящего времени и прошлого. Это странно, но это сущая правда. Этих поклонников я знаю коротко, я их люблю и уважаю, <…> но им надо, во что бы то ни стало, возвысить нашу скромную, богомольную Русь над всеми народами в мире, им непременно захотелось себя и всех других уверить, что мы призваны быть какими-то наставниками народов. Вот и нашелся, на первый случай, такой крошечный наставник, вот они и стали ему про это твердить на разные голоса, и вслух и на ухо; а он, как простодушный, доверчивый поэт, им и поверил».
Чаадаев вроде бы и жалеет Гоголя, ставшего невольной жертвой своих поклонников, но его сожаление как-то обидно для Гоголя. Он, конечно, простодушен и доверчив, но так простодушен и доверчив, как «крошечный наставник», не понимающий своего реального положения и страдающий если не манией величия, но ложным чувством возложенной на него миссии. Здесь, пожалуй, можно отметить следы личного недоброжелательства автора к Гоголю [См. подробнее: 6, 121-122], недоброжелательства, которое он тщетно пытается скрыть и даже преодолеть, чтобы быть объективным. Негодование направлено на славянофильское направление, сбившее с толку не одного Гоголя, но и множество доверчивых людей по всей России. «Мы нынче так довольны всем своим родным, домашним, так радуемся своим прошедшим, так потешаемся своим настоящим, так величаемся своим будущим, что чувство всеобщего самодовольства невольно переносится и к собственным нашим лицам. Коли народ русский лучше всех народов в мире, то само собою разумеется, что и каждый даровитый русский человек лучше всех даровитых людей прочих народов» [9, 464, 463]. «Эпическую модель», которую славянофилы увидели в «Мертвых душах», Чаадаев считает признаком серьезного нравственного заболевания русского общества и русского народа. Славянофильство только что появилось, а Чаадаев уже обвиняет его в проповеди «самодовольства». Думается, здесь он слишком категоричен. «Самодовольство» еще не появилось ни в теории, ни во взглядах славянофилов. Да и толковать «Выбранные места» как проявление самодовольства означало не понимать эту книгу. Суждения Чаадаева неоднозначны, он кое в чем противоречит себе, но многое и справедливо, хотя и обидно для славянофилов. «Хвалениями их он пресыщался; но к самим этим людям он не питал ни малейшего уважения. Это можете видеть из этой его книги и выражается в его разговоре в каждом слове. От этого родилось в нем какое-то тревожное чувство к самому себе, усиленное сначала болезненным его состоянием, а потом новым направлением, им принятым, быть может, как убежищем от преследующей его грусти, от тяжкого, неисполнимого урока, ему заданного современными причудами. Нет сомнения, что если б эти причуды не сбили его с толку, если б он продолжал идти своим путем, то достиг бы чудной высоты; но теперь, Бог знает, куда заведут его друзья, как вынесет он бремя их гордых ожиданий, неразумных внушений и неумеренных похвал!» [9, 464-465]. Конечно, неправомерно говорить о «неуважении» Гоголя к его московским друзьям, но определенное охлаждение у него действительно было и отчасти именно от слишком большого, почти навязчивого внимания к нему. Но – только отчасти. Психологию гоголевского творчества очень хорошо показал позднее С.Т. Аксаков в книге «История моего знакомства с Гоголем». Он рассматривал жизнь Гоголя как смену двух состояний – творчества и отдохновения. Причем в последние годы, после создания «Мертвых душ», он уже не мог отдыхать. Творчество в такой ситуации оказывалось и благом, и проклятием. Отношение же к окружающим не могло быть ровным и объективным. Ничего этого Чаадаев, конечно, не подозревал, и его характеристика личности Гоголя кажется поверхностной. Философ противоречит только что высказанному мнению о масштабе гоголевской личности. «Крошечный наставник», на поверку, все же обладал великим потенциалом (который мог бы раскрыться очень мощно и оригинально, если бы не сбился с пути). Вина за эту ошибку возлагается, опять же, на недальновидных друзей. От них и ошибки «Выбранных мест …». В чем же эти ошибки? В навязывании Гоголю «неразрешимой задачи»: именно славянофилы навязали на него тот гордый, несродный ему патриотизм, которым сами заражены, и таким образом задали ему задачу неразрешимую, задачу невозможного примирения добра со злом: достоинства же ее принадлежат ему самому. «Смирение, насколько его есть в его книге, есть плод нового направления автора; гордость, в нем проявившаяся, привита ему его друзьями. Это он сам говорит, в письме своем к князю Львову, написанном по случаю этой книги» [9, 464-465]. Других недостатков Чаадаев не называет. Но по всему видно, что с книгою он скорее не согласен, хотя и признает за ней определенное нравственное достоинство.
Чаадаев еще не умел окончить своего письма, когда вышла книга П.А. Вяземского «Языков и Гоголь». Окончание письма писалось уже после чтения этой книги. Тон Чаадаева решительно изменился. В нем уже нет злости, язвительности, он искренне сочувствует Гоголю. Называет его «милым писателем». Что же произошло? Вероятно, Чаадаев осознал, что «Выбранные места» Гоголя не приняли потому же, почему не приняли и «Философическое письмо», потому что публика не любит и не понимает серьезного. Чаадаев относится к его публицистике с большей теплотой и сочувствием. И даже его художественное творчество видится несколько иначе. «На меня находит невыразимая грусть, когда вижу всю эту злобу, возникшую на любимого писателя, доставившего нам столько слезных радостей, за то только, что перестал нас тешить и, с чувством скорби и убеждения, исповедуется пред нами и старается, по силам, сказать нам доброе и поучительное слово». Сделав такое признание, Чаадаев вновь обращает внимание Вяземского на «высокомерный тон этих (Гоголя. – В.Г.) писем», причем подчеркивает, что «нельзя же, однако, и самого Гоголя в нем совершенно оправдать, особенно при том духовном стремлении, которое в книге его обнаруживается. Это вещь, по моему мнению, очень важная. Нельзя не признаться, что и наш милый Гоголь, тот самый, который так резко нам высказал нашу грешную сторону, этому влиянию подчинился». Изменение тона, на наш взгляд, свидетельствует о неожиданном, резком изменении отношения. Само же это изменение возникло в результате переосмысления ситуации, постижения субстанциональных корней ошибки славянофилов. Заключительные слова словно бы взяты из «Философического письма», они развивают ту же мысль, ту же концепцию. Лишенные личной «страсти», личной обиды они и воспринимаются по-другому – это отклик неравнодушного историка, пытающегося понять другого, разобраться в его концепции, а не осуждать.
И. Аксаков редко выступал как критик. Одно из его первых критически вступлений – статья «Несколько слов о Гоголе», напечатанная сразу после смерти писателя в 1 томе «Московского сборника» на 1852 г. Эта статья стала этапом в осмыслении Гоголя славянофилами. Позиция И. Аксакова значительно отличалась от других славянофилов. Он считал «Выбранные места…» книгой серьезной и полезной, исповедью, обращенной к каждому человеку. Подвиг Гоголя как художника и человека – подчинение самого себя и своей жизни нравственному началу. По мнению И. Аксакова, Гоголь показал всю полноту национальной жизни. Эпоха Гоголя не закончилась с его смертью. Поэтому еще долгое время его эстетические принципы были актуальны.

Список литературы

1. Аксаков И.С., Аксаков К.С. Литературная критика. М., 1981.
2. Аксаков К.С. Полн. собр. соч. Т. 1. М. 1861.
3. Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. VI. М., 1956.
4. Белинский В.Г Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. М, 1979.
5. Литературное наследство. Т. 58. М., 1952.
6. Манн Ю.В. В поисках живой души. «Мертвые души»: писатель – критика – читатель. М., 1987.
7. Русская старина. 1890. Кн. II.
8. Шевырев С.П. Похождения Чичикова или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. Статья 1 // Москвитянин. 1842. № 7.
9. Чаадаев П.Я. Сочинения. М., 1989.

Кузина Г.Н

Из истории Уфимского Аксаковского общества
рыбоводства и рыболовства

Охотников до уженья много на Руси,
особенно в деревнях, и я уверен, что найду в них сочувствие.
С.Т. Аксаков «Записки об уженье рыбы»

Вскоре после открытия Мемориального дома-музея С.Т.Аксакова его фонды пополнились целым рядом редких изданий, среди которых была тоненькая брошюрка под названием «Беседа о задачах Аксаковского (Уфимского) общества рыбоводства и рыболовства в связи с новым законом». Ее издала в Уфе в 1910 году Электрическая губернская типография.
Факт, что в Уфе существовало Аксаковское общество рыбоводства и рыболовства, известен, пожалуй, только краеведам. А между тем в начале ХХ века его хорошо знали не только в Уфимском крае, но и за его пределами. Общество было довольно большим, так как в нем состояли целые коллективы, как например, Уфимская Губернская Земская Управа, Белебеевская Земская управа, Иглинская и Ново-Бедеевская рыболовные артели и др. Осенью 2010 года исполнлось сто лет со времени его образования, и это – хороший повод, чтобы мы о нем вспомнили.
В середине ХIХ века вышла знаменитая книга С.Т.Аксакова «Записки об уженье рыбы», которая принесла ему неожиданный успех и сделала известным писателем. Она стала первым в России изданием о рыболовстве. В предисловии к ней писатель сетовал: «…на русском языке, сколько мне известно, до сих пор не напечатано ни одной строчки об рыболовстве вообще, или об уженьи в особенности» [1, 13]. К этому времени в Европе уже давно существовала традиция издания таких книг, а в Англии даже действовало «Общество охотников до ловли рыбы удочкой»
Приступая к работе, писатель сообщал Н.В. Гоголю: «Я затеял писать книжку об уженье не только в техническом отношении, но в отношении к природе вообще: страстный рыбак у меня так же страстно любит и красоты природы; одним словом, я полюбил свою работу и надеюсь, что эта книжка не только будет приятна охотнику удить, но и всякому, чье сердце открыто впечатлениям раннего утра, позднего вечера, роскошного полдня и пр. Тут займет свою часть чудесная природа Оренбургского края…» [2, 326].
Оренбургская губерния так же, как Уфимская, Пермская, Вятская составляли огромную территорию Уральского края, обладавшего обширной площадью речных и озерных вод, изобилующих рыбой. Для большинства из его десятимиллионного населения рыба была основным из доступных источников питания, поэтому оскудение рыбных запасов, которое наблюдалось с середины ХIХ века и к началу ХХ приобрело катастрофическое положение, заставило правительство, земства и общественность принимать срочные меры. К чести последней, она давно стремилась к упорядочению рыбного хозяйства, но из-за отсутствия законодательной базы и специальных знаний эти попытки были безуспешны.
Только в 1907 году по ходатайству Уральского общества любителей естествознания, состоявшего под Августейшим покровительством Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Михайловича, Департамент Земледелия направил на Урал старшего специалиста по рыбоводству ученого-лесовода Ивана Васильевича Кучина и трех инструкторов. Это стало началом планомерного научно-промыслового изучения рыбоводства на Урале.
Еще до своего назначения Кучин в одном из докладов с сожалением отмечал: «Те, кто ожидали услышать от меня веское слово специалиста рыбного дела, должны будут разочароваться: я не могу считать себя специалистом. У нас еще не открыто ни одного учебного заведения, подготовляющего ихтиологов и рыбоводов. Я просто самоучка и страстный любитель природы и в частности водного царства…».
В желании поднять рыбоводство на должный уровень Россия могла следовать двумя существовавшими в то время путями: северо-американским, когда государство заботилось о сохранности рыбных запасов, или западноевропейским, когда сохранение их возлагалось на частных лиц и общественные организации. Но в условиях Российской империи наиболее подходящим был третий путь, то есть государство, с одной стороны, поддерживало рыбоводство, а, с другой стороны, поощряло частные лица и общественные организации.
Правительство за пять лет – с 1907 по 1911год – увеличило ассигнования более, чем в десять раз. Земства также оказывали финансовую поддержку, но избирательно – с большим желанием на мероприятия, результаты которых были очевидны, и с меньшей охотой на научные исследования.
Среди мер, направленных на решение «рыбных» проблем, было основание в 1908 году первого правительственного рыбоводного завода на Урале. Он начал работать в Уфе как филиал Никольского завода, который к тому времени находился в введении казны. Долгое время это был единственный на всю Россию рыбоводный завод. При нем действовали метеостанция, гидрохимическая и биологическая лаборатории. Создатель и владелец завода Владимир Павлович Врасский открыл в 1857 году сухой способ искусственного оплодотворения рыбной икры, при котором оплодотворялась все икринки. «Русский» способ, как его называли, очень быстро распространился в Европе и Америке за счет преимущества перед другими, дававшими результат только в 8 – 25%.
Главной задачей уфимского завода стало искусственное разведение мальков таких ценных пород рыбы, как красуля, стерлядь, белорыбица, чтобы уберечь их от полного уничтожения, и пополнить ими реки Камского бассейна. Завод находился на улице Пушкинской в здании Губернского музея. Этот же адрес был у Уфимского Аксаковского общества рыбоводства и рыболовства.
Еще до его появления в нашем городе, как и в других городах России, существовал любительский кружок рыболовов-удильщиков, но он прекратил свою деятельность незадолго до образования общества.
Идея создать общество, которое бы работало на сохранение рыбных запасов и пропагандировало культурное использование водоемов, а также объединило, как рыбопромышленников, так и лиц, интересующихся рыбоводством и рыболовством, принадлежала Ивану Васильевичу Кучину. Энергичный и деятельный человек, он был к тому же уважаемым и компетентным руководителем, поэтому с его именем связывали быстрое достижение научных и практических результатов в рыбном деле.
Начинание ученого поддержал Уфимский губернатор Александр Степанович Ключарев. По его поручению И.В. Кучин разработал проект Устава общества, и 10 октября 1910 года состоялось учредительное собрание. В присутствии сорока человек было объявлено о создании Уфимского общества рыбоводства и рыболовства, названного в честь писателя-земляка Аксаковским. В ходе собрания выступающие не раз вспоминали писателя, цитируя его произведения о рыбной ловле, а затем по предложению председателя почтили светлую память о нём вставанием.
Губернатора А.С. Ключарева, как было сказано, за неоднократно проявленное сочувственное отношение ко всем начинаниям в области рыбоводства и рыболовства в Уфимском крае собрание избрало Почетным председателем. Действующим председателем при тайном голосовании стал И.В. Кучин, его заместителем, или, как раньше говорили, товарищем – Аркадий Иванович Гусельников, секретарем – Сергей Иванович Курчеев.
В общество принимались совершеннолетние лица обоего пола. При вступлении они вносили единовременную плату не менее одного рубля в особый капитал имени С.Т. Аксакова на развитие рыбоводства в Уфимской губернии, а потом платили лишь членские взносы.
В коллективные почетные члены были приняты Императорское российское общество рыбоводства и рыболовства и Уральское общество любителей естествознания. В число почетных членов общества, помимо русских ученых и практиков рыбоводного дела, вошли и зарубежные: профессор Геймер (Цюрих), профессор Гофер (Мюнхен), доктор В. Гейн (Мюнхен), директор рыбоводного завода в Швейцарии Г. Жак и др.
Глубокая благодарность за помощь в организации общества и содействие основанию научно-промыслового изучения рыбных запасов, а также искусственному разведению рыб была выражена Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Михайловичу, которого «всепреданнейше» просили взять Уфимское Аксаковское общество под свое покровительство.
Красной нитью по Уставу прошла мысль о сплоченном взаимодействии правительства и общественных организаций. Без этого невозможно было достичь тех целей, которые ставило перед собой Аксаковское общество, т.е. научное исследование рыб, сбережение рыбных ресурсов путем борьбы с незаконными и варварскими способами ловли, сохранение ценных сортов рыб, постоянный надзор за исполнением закона о рыбоводстве и рыболовстве на местах, просвещение населения через издание соответствующей литературы, публичные лекции.
Просветительской задаче содействовала издательская деятельность Аксаковского общества. Оно выпускало книги и брошюры, которые распространялись через Губернскую и Уездную администрацию, а также плакаты с разъяснением задач и рекламированием проводимых мероприятий для вовлечения в Аксаковское общество новых лиц. Их вывешивали на всех вокзалах Самаро-Златоустовской железной дороги.
Литература хранилась в библиотеке. Она пополнялась книгами, которые приобретало Общество и безвозмездно присылал Департамент Земледелия. Членам общества они выдавались бесплатно в присутственные часы, а остальные пользовались ими в бюро за небольшие деньги. Вот некоторые издания, имевшиеся в библиотеке:
1.Комаров И.Н. Уженье рыбы. М., 1913.
2.Орешников Ф. Русский рыболов-удильщик. Спб., 1895.
3.Власов А.П. Уженье хищных рыб на спиннинг. М., 1913.
4 Материалы к познанию русского рыболовства. Спб., 1912-1917.
5.Бонар Л. Набивка чучел. Спб., 1912.
Из журналов были «Вестник рыбопромышленности», «Рыбопромышленность», «Рыбопромышленная жизнь», труды «К познанию русского рыболовства» и иллюстрированный журнал «Рыболов и охотник», печатный орган Общества, выходивший один раз в две недели. Все издания вносились в библиотечный каталог.
Средства на издательско-просветительскую деятельность, а также на текущие расходы: аренду помещения, содержание секретаря, писцов, сторожей, на почтовые расходы, мебель, канцелярские товары, выезды на места с инспектированием и прочее, складывались из членских взносов, из средств от продажи билетов на право ужения, из платы за эксплуатацию рыбных угодий, из пособия от Департамента Земледелия, из банковских процентов на капитал Аксаковского общества. Деньги, за исключением сумм до ста рублей, правление общества расходовало по решению собрания.
С первых лет своего существования члены общества участвовали в благотворительных делах. Их первой малой лептой стала выручка от продажи брошюр по рыбоводству и рыболовству в пользу пострадавших от голода 1911 года.
Чтобы поддержать рыболовов-любителей, Совет Аксаковского общества выписывал из Москвы через одного из своих членов – москвича В.С. Зламанова – лучшие рыболовно-спортивные принадлежности. Состоявшие в обществе удильщики не платили за ловлю, а остальные покупали билет, который должны были иметь при себе для предъявления контролерам на месте ужения. В интересах рыболовов Общество арендовало воды на долгий срок, которые затем участками отдавало в годовое платное пользование членам Аксаковского общества и посторонним лицам.
Оно занимало непримиримую позицию по отношению к нарушителям рыболовства. Члены Совета выезжали на места лова и, если заставали нарушителей, то составляли протоколы о привлечении их к ответственности.
Большой проблемой, актуальной и поныне, являлся в те годы замор рыбы. По закону такую рыбу нельзя было вылавливать. Учитывая, что в наших краях заморных водоемов много, погибшая рыба исчислялась центнерами. В то же время большая часть населения испытывала необходимость в пище, которая сама шла в руки, но взять ее запрещал закон. Разрешить эту парадоксальную, неоднозначную ситуацию Аксаковское общество пыталось с самого начала своего существования. И только в мае 1913 года его ходатайство было удовлетворено. В уведомлении из Департамента Земледелия говорилось, что разрешается «местному населению производить в зимнее время лов рыбы в заливных озерах, подвергающихся замору, всеми орудиями, в том числе вятелями и мордами», то есть снастями-ловушками.
В 1909 году в Уфе началось строительство Народного дома, своего рода памятника С.Т. Аксакову. Общество рыбоводства и рыболовства, носившее имя писателя, также хотело быть под сенью этого дома, и в 1913 году товарищ председателя А.И. Гусельников вел переговоры по этому вопросу с председателем Распорядительной комиссии.
В письменном обращении говорилось: «Имя писателя-уфимца Сергея Тимофеевича Аксакова, автора бессмертных записок о рыболовстве в Уфимской губернии (об ужении рыбы), одинаково тесно связано с Уфимским обществом рыбоводства и рыболовства и уфимским народным домом – учреждениями имени маститого писателя. На сем основании Совет Аксаковского рыбоводного общества, надеясь на благосклонное внимание представителей города и его руководителей по постройке, оборудованию и распределению помещений в Аксаковском народном доме, имеет честь покорнейше просить Вас, Милостивый Государь, как Председателя Строительной комиссии и члена Аксаковского рыбоводного общества, исходатайствовать у города подходящее помещение в Аксаковском народном доме для Аксаковского общества рыбоводства и рыболовства, состоящего под Августейшем покровительством Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Михайловича» [7, 13–14]
Обществу так и не удалось въехать в Аксаковский народный дом. Обживать его стали еще до революции, а открыли, несмотря на то, что он не был достроен, в 1919 году. Дом получил название в духе времени – Дворец труда и искусств, – и расположились в нем учреждения Министерства просвещения и различные пролеткультовские организации. А с 1938 года его занимает Башкирский государственный театр оперы и балета.
История Уфимского Аксаковского общества рыбоводства и рыболовства прослеживается до 1918 года. Как и многие другие общественные организации, которых в царской России было множество, оно, очевидно, после революции перестало существовать. Наступило новое время, и оно породило новые общества…

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1956.
2. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1956.
3. Беседа о задачах Аксаковского (Уфимского) общества рыбоводства и рыболовства в связи с новым законом. Уфа, 1910.
4. Кучин И.В. Задачи рационального рыбного хозяйства в водах Урала и Зауралья // Записки Уральского общества любителей естествознания. Т. 26. Екатеринбург, 1907. С.85-97.
5. Кучин И.В. Материалы по рыбоводству и рыболовству в Уральском крае // Записки Уральского общества любителей естествознания. Т. 28. Екатеринбург, 1909. С. 47-112.
6. Кучин И.В. Рыбоводство в Уральском крае и его задачи // Записки Уральского общества любителей естествознания. Т. 31. Вып. 1. Екатеринбург, 1911. С.17-30.
7. Отчёт Общества за 1913 год. Уфа, 1914.
8. Отчёт Общества за 1914 год. Уфа, 1915.
9. Перетерский И. Из деятельности Уфимского Аксаковского общества рыбоводства и рыболовства за 1910–1911гг. Уфа, 1912.
10. Правительственное и земское рыбоводство в Уральском крае и за границей к 1912 году. Уфа, 1911.
11. Уфимское Аксаковское общество рыбоводства и рыболовства // Записки Уральского общества любителей естествознания. Т. 34. Вып. 1-2. Екатеринбург, 1914. С.10-15.
12.Шаповал И. Об озерах в Дёмско-Ильчикеевской каз. лесной дачи и рыбоводстве в них. Пг., 1915. Отдельный оттиск из «Материалов к познанию русского рыболовства». Т. IV. Вып. 5. 1915.

В.К. Кузьмин.
«Известный всем и каждому» в двух губерниях

Непременным «атрибутом» любой дворянской усадьбы являлся управляющий, управный староста, заведовавший частным имением, хозяйством, которого, по словарю В.И. Даля, «стает на все». Зачастую помещик наведывался в село время от времени, поручая всю черновую работу, все ежедневные труды своему управляющему. Такой же крепостной, как и его односельчане, управляющий наделялся немалыми правами – «казнить и миловать», вершить суд, управлять.
Внимательный читатель Аксакова, безусловно, помнит Михайлушку ? управляющего чурасовским поместьем Куролесовых. Вряд ли стоит напоминать, что автор изменил несколько букв в названии села Чуфарова и фамилии любимой тётушки Надежды Ивановны Куроедовой. По крупицам удалось восстановить многие страницы жизни этого, безусловно, далеко не заурядного человека.
Родился Михайла Максимов в Чуфарове, в семье дворовых людей. Смышленый от природы, он был примечен барином. Сам Михаил Васильевич Куроедов, человек редкостной хватки, забрал его с собой на обустройство новых земель в башкирских краях. Читатели «Семейной хроники» С.Т. Аксакова, помнят, какими разгулами, дебошами и оргиями прославился барин. Как в пьяном угаре издевался он над молодой своей женой, освобожденной в прямом смысле ее же братом, ? дедом Сергея Тимофеевича. Через несколько дней после этого происшествия Куроедов скоропостижно скончался. Дворовые догадывались, что это произошло не без чьей-то лихой помощи. Позднее раскрылось, что двое дворовых подсыпали ему в квас мышьяк. А дальше предоставим слово писателю: «Без сомнения, скоропостижная смерть повела бы за собой уголовное следствие, если бы... не было в конторе очень молодого писца, которого звали Михайлой Максимовичем, и который только недавно был привезен из Чурасова. Этот молодой человек, необыкновенно умный и ловкий, уладил все дело...»
Дальше во всех изданиях Аксакова идет отточие ? целая строчка точек. О нем я расскажу далее особо. А пока прочтем дальше аксаковские строчки: «Впоследствии он был поверенным, главным управителем всех имений и пользовался полным доверием Прасковьи Ивановны. Под именем Михайлушки он был известен всем и каждому в Симбирской и Оренбургской губерниях. Этот замечательно умный и деловой человек нажил себе большие деньги, долго держался скромного образа жизни, но...» Впрочем, о дальнейшей судьбе тоже расскажем попозже.
Просмотрев несколько изданий, нигде не мог найти ответ, почему в тексте идет отточие. И лишь в монографии С.И. Машинского «С.Т. Аксаков» нашел ответ. Биограф ссылается на рукопись писателя, в которой неизвестной рукой были вычеркнуты четыре слова: «Не поскупившись барскими деньгами». Что ж, и в те времена взятка была надежной отмычкой для многих чиновничьих дверей.
Уместен вопрос, благодаря чему Михайлушку знали две губернии?
Во-первых, потому что куроедовский дом всегда был полон гостями, и без управляющего, жившего во флигеле рядом с барским домом, не обходилось ничего. Во-вторых, молодой управляющий, коему поручалось «улаживание» многих дел, должен был водить знакомство со многими губернскими чиновниками. В-третьих, он был на редкость сообразителен и предприимчив.
Учился он многому у крепостного Пантелея Григорьевича Мягкова, уроженца села Аксаково, знаменитого ходока по тяжелым тяжбам и знатока законов, учившегося в Москве. И память, и дар слова, как вспоминали знавшие его, были у него удивительными: года, числа указов и самые законы знал он наизусть. Рано ослепнув, Пантелей Григорьевич продолжал свою работу. Около него постоянно жили один ? два ученика, которые с утра до вечера читали и писали, а он сидел на высокой лежанке, согнув ноги, и курил коротенькую трубку. Вот у него-то и проходил университеты молодой Михайлушка.
После смерти Куроедова вдова Надежда Ивановна забрала Михайла Максимовича из уфимских имений в Чуфарово. Без такого помощника, как он, ей, без образования, без просвещения, имеющей 1200 душ крепостных, обойтись было бы трудно. Все распоряжения отдавались через него: отдать проштрафившегося в солдаты; спустить дворового, замеченного в пьянстве, в крестьяне; отослать провинившуюся в дальнюю деревню ходить за скотиной; отдать замуж за кого-либо. Все в руках управляющего.
«Кого хочу ? милую, кого хочу – казню». Барыня отзывалась о нем так: «Я знаю, Михайлушка – тонкая штука, он сам себя не забывает, пользуется от зажиточных крестьян и набивает свой карман. Я это знаю, но знаю и то, что он человек умный и незлой».
За свой век Михайлушка сумел использовать свое положение с выгодой для себя. По завещанию умершей барыни получил он с семьей вольную. Это было достойной оплатой за все его труды. Михаил Максимович выправил документы семье, с фамилией Михайловы и перевёз её в уфимские поместья Аксаковых.
Продолжу начатую вначале цитату Аксакова о Михайлушке: «Этот замечательно умный и деловой человек нажил себе большие деньги, долго держался скромного образа жизни, но, отпущенный на волю после кончины (Надежды Ивановны), потеряв любимую жену, спился и умер в бедности».
Неожиданно сведения о чуфаровском управляющем обнаружились в воспоминаниях Н.В. и Л.П. Шелгуновых и М.П. Михайлова, написанных в середине XIX века. Михаил Ларионович Михайлов ? поэт-революционер, талантливейший переводчик, сотрудник «Современника», оказывается, был внуком чуфаровского Михайлушки. Вот что читаем мы в уже названных «Воспоминаниях» [1, 109]: «Замечательно умный и деловой человек, известный всем и каждому в двух губерниях был дед Михаила Ларионовича Михайлова, но он умер не потому, что спился на воле, а вот почему. После смерти барыни Михайлушка был отпущен на волю, но вольная была сделана не по форме. Этим воспользовались наследники и всех уволенных, в том числе и Михайлушку, опять закрепостили. Дед протестовал, за что его заключили в острог, судили и высекли как бунтовщика. Вот отчего он умер». О невыполненном завещании госпожи Куроедовой, пожелавшей дать вольную своим крестьянам за полвека до отмены крепостного права, подробно говорилось на Вторых Аксаковских чтениях в Ульяновске, в 2006 г. (См. сборник материалов Всероссийской научной конференции 21-24 сентября 2006 г.).
Сын Михайлушки, Ларион, поступил на службу копиистом в губернское правление. Дослужился до управляющего Илецкой соляной Защитой, поднялся по служебной лестнице и получил дворянское звание. Он дал своим сыновьям хорошее домашнее образование. В 1845-ом году Ларион Михайлович умер, четырьмя годами ранее схоронив жену. Его молодой сын Михаил отправляется из Оренбурга, а именно там последние годы жил Ларион Михайлов, в Петербург. По пути он заехал к Сергею Тимофеевичу Аксакову.
Этот факт нашел отражение в письме писателя оренбургскому губернатору Е.И. Барановскому: «Г. Михайлов был у меня в Москве. Вообразите мое удивление, когда он мне сказал, что он родной внук того Михайлушки, о котором я говорил в рассказе о Куролесове! Он уфимский уроженец, и я от него много надеюсь!» [2, 2]
Но не предполагал Аксаков, что внук Михайлушки встанет на революционную стезю, будет сотрудничать с Герценом, Огаревым, Лавровым. За распространение прокламации «К молодому поколению» Михайлов был арестован и сослан на каторгу в Сибирь.
«Михайлов стал святым даже для тех, кто не прочел ни одной его строчки... процесс его стал личным делом всякого», ? вспоминал современник. Огарев писал:

Твой подвиг даром не пропал ?
Он чары страха разорвал;
Иди ж на каторгу бодрей,
Ты сделал дело ? не жалей.

Слабое здоровье не выдержало Сибири. 2 августа 1865 года Михайлов умер. «Колокол» на первой странице дал сообщение с заголовком «Убили».
Дед и внук, управляющий крепостников-помещиков и революционер. Одна семья, корни которой в нашей земле.

Список литературы

1. Шелгунов Н.В. и др. Воспоминания. Т. 1. М.: Художественная литература. 1967.
2. Уфимский край. 1909. № 95.


Никонова Н.А.

События Пугачевского бунта глазами Д.Б. Мертваго

Дмитрий Борисович Мертваго был свидетелем и непосредственным участником многих важных событий российской истории, в том числе Пугачевского бунта. Эти события застали его в родной Симбирской губернии. Его автобиографические «Записки» ? объективное отражение российской действительности того времени. Они представляют как художественную, так и историческую ценность.
С.Т. Аксаков, будучи крестником Мертваго, так вспоминал о своем крестном отце и его литературном произведении: «Многоуважаемая память моего покойного крестного отца, в обширном и строгом смысле честнейшего человека, которого вся жизнь была борьба правды и чести с ложью и подлою корыстью, постоянно жила и живет в моей душе. Его «Записки» без сомнения будут драгоценным приобретением для всей читающей, образованной публики» [1, 387].
Воспоминания Мертваго о волнении народа в Симбирской губернии и благосклонности его к Пугачеву открывают его «Записки»: «Известно, что отдаленный край нашего отечества раздираем был волнением народа, в пользу бунтовщика, назвавшегося царским именем» [8, 1].
Пугачевский бунт застал Мертваго 14-летним подростком в одном из сел Симбирской губернии, принадлежавших его родителям. Отражая в своих «Записках» детские воспоминания, Мертваго сохраняет ясный непредвзятый взгляд на пережитые события. Взгляд дворянский, но лишенный предрассудков, предубеждений, рассматривающий все с точки зрения человечности и общепринятой морали. Объективности способствует и ярко выраженная черта характера повествователя ? непреклонная честность. На неё обращали внимание многие современники, в том числе С.Т. Аксаков: «Дмитрий Борисович не только сам честный человек, но и других принуждает быть честными» [1, 388].
В «Записках» мы не найдем ни малейшей поэтизации Пугачевского бунта. Это событие воспринимается автором исключительно как «зло», «несчастие», бессмысленное и безжалостное «кровопролитие». Пугачев предстает в наших глазах не иначе как «самозванец», «злодей», «бунтовщик», хотя сама его фигура на страницах произведения Мертваго не присутствует.
Сторонники Пугачева – это «чернь, составлявшая шайку», «пьяницы», «злоумышленники». Автором подчеркивается их грубость, невежественность, жадность, озлобленность. Только это руководит поступками пугачевцев, с точки зрения автора. Что стоит за этой озлобленностью простого человека на дворянство, автором в произведении не осмысливается. Мертваго не поднимается до такого уровня обобщения пережитого. Мы смотрим на события глазами подростка, все помыслы которого сосредоточены на собственной судьбе и судьбе близких ему людей. Сам же он смотрит на события скорее с позиции общей человеческой морали, оставаясь вне социального, сословного. Простой человек для него такой же человек, который должен жить по совести. Участие в грабежах и убийствах нельзя оправдать никакими целями. На сторону Пугачева людей склоняют низменные черты их характеров.
Целыми деревнями крепостные крестьяне переходят на сторону Пугачева. Мертваго, скитающегося с двумя младшими братьями по охваченной бунтом губернии, на каждом шагу подстерегает смертельная опасность. Слово «дворянин» становится для них клеймом, которое не раз поставит их на край гибели. На них объявлена охота, и юный Мертваго не понимает, что плохого могли сделать трое загнанных детей, потерявших семью. Положение дворянства усугублялось тем, что они не могли положиться даже на самых верных своих людей. «Крестьяне, узнав, что дворяне, жившие в окрестности, скрываясь от самозванца, прячутся в лесу со своим имением, ходили шайками по лесу, ловили дворян, разделяли ограбленное имущество между собою, а дворян отвозили к Пугачеву» [8, 15].
Одни крестьяне видели в них причину всех своих бед, другие – источник личного обогащения и лёгкой наживы. Были и те, кто искренне им сочувствовал, но помогать «добрым помещикам», опасались и выдавали дворян разбойникам ради собственной безопасности. Отношения между людьми извращены: нормальное кажется подозрительным. Так, покупка хлеба слугой семьи Мертваго кажется крестьянам «странной», «по причине повсеместного тогда волнения никто ничего не покупал, а все брал даром и убивал слабейшего за неисполнение его требования» [8, 7].
На фоне трагических событий пугачевщины отчетливо прослеживается становление характера подростка. Экстремальная ситуация ускорила этот процесс. Перед нами мир благополучной дворянской семьи, готовящейся отметить именины матери семейства. До этого мира поначалу лишь доносятся смутные отголоски страшных событий в виде толков о том, что банды Пугачева могли сотворить с их деревней в соседней губернии. Гармония этого мира рушится резко, неожиданно. Сначала известие о том, что Пугачев в тридцати верстах от деревни, заставляет семейство в спешке покинуть собственный дом и бежать, куда глаза глядят. Мальчик-дворянин, унаследовавший покровительственное отношение к крестьянам, впервые столкнулся с их вызывающей непокорностью, грубой требовательностью. Привычное представление об отношениях между людьми в обществе пошатнулось. Благополучная жизнь семейства, скрывшегося в глубине леса, продлилась три дня и была разрушена предательством человека, которому они доверились. «Избалованный и изнеженный» мальчик оказывается в один в лесу, считая свою семью погибшей. Целый этап взросления подростка пролетел за несколько часов: он даже «плакал, не как испугавшийся ребенок, но как плачет взрослый от сокрушения сердца» [8, 8] . Два младших брата, откликнувшиеся на его голос, сделали его положение ещё серьезнее. Теперь на нём лежала ответственность не только за их жизни, но и за то, какими людьми они вырастут. Он считал себя обязанным «наставлять» братьев, как завещал ему отец, передать им тот духовный опыт, который он получил от отца.
Ближайшие дни готовили ему много испытаний. Он с братьями не раз оказывался в руках пугачевцев. Им пришлось отдать одежду и обувь, выслушивать различные способы расправы над ними. Но юный Мертваго подчинял свой страх «присутствию духа», даже в тот момент, когда ему топором отсекли длинные волосы. Тяжелое впечатление произвели на него «брошенные близ дороги тела убитых дворян», среди которых он «мог не только видеть, но и узнавать тела знакомых и родственников» [8, 16].
Добравшись до города Алатыря, Мертваго находит мать и сестер, которых мысленно уже оплакивал. Но это не позволило ему вновь стать ребенком, а напротив возложило на него еще большую ответственность. Мать он нашёл в заточении, в полубезумном состоянии от произошедшей трагедии, увиденного, потери мужа. Мертвого стал главой семьи в 14 лет, старался, как мог, облегчить положение близких. Мы видим, как мальчик обретает жизненный опыт, становится сильным, закаляется в сложившихся обстоятельствах. Он остро чувствует любую несправедливость, не боится пойти против нее. Четырнадцатилетний мальчик открыто выступает против нечистого на руку воеводы и его притеснений. Но при всем этом он не теряет свой нравственный стержень, помнит наставления отца, учившего его «чистой добродетели» [8, 5].
Последний ценный урок Мертваго получил в лесу, как раз перед тем, как расстаться с отцом навсегда. В самых тяжелых обстоятельствах жизни отец учил сына сохранять «драгоценное спокойствие», залогом которого является «согласие поступков его с совестью» [8; 5]. Любое нарушение этого согласия «потрясает» спокойствие и не дает человеку наслаждаться теми выгодами, которые он получил, поступившись совестью. Своей прямотой и честностью Мерваго добился расположения бригадира Пиля, командующего расквартированным в Алатыре полком, и тем самым обеспечил благополучную, свободную от притеснений воеводы жизнь собственной семье.
События, выпавшие на долю подростка, не озлобили его. Хотя он называет пугачевцев «злодеями» и «пьяницами», его воспоминания отнюдь не пропитаны ни злобой, ни презрением. Тон повествования живой, но удивительно ровный и спокойный. Мертваго не держит зла даже на слугу, выдавшего их семью и участвовавшего в расправе над его отцом. Он отказывается от представившейся ему возможности отомстить. Он уверен, что крестьянин «не имел злого умысла», им двигало невежество, опасение за собственную свою жизнь, пьянство. Мертваго видел не один пример «честного человека» среди простых людей, крестьян во время своих скитаний. Он встречал людей, которые были добры к ним, но опасались оказывать помощь, встречал и тех, кто помогал, невзирая на опасность. Вспомнил он крестьянина-пугачевца, который помог им сбежать, когда с ними решили расправиться; мордовскую крестьянку, позволившую уставшим детям переночевать в ее доме, несмотря на опасность. Перед ним был и пример подьячего, который, помня доброту отца Мертваго, приютил теперь его семью в Алатыре и стойко терпел всякие притеснения и обиды за это со стороны воеводы. Остался в его памяти и их дворовый крестьянин, который, узнав о бедах своих господ, пошел их отыскивать пешком и в разорванной одежде, а, найдя, вызвался отправиться во взбунтовавшуюся деревню, чтобы привезти своим помещикам «все нужное к содержанию». «Верность этого человека и радость его при свидании с нами сладостна была осиротевшим сердцам нашим» [8, 26], ? вспоминает Мертваго. Именно это не позволяет ему потерять веру в простого человека.
По отзывам современников о Мертваго мы можем судить, что описанные в «Записках» события его юности во многом сформировали его характер, отточили те качества, которые были заложены воспитанием, сделали его тем, человеком, каким он являлся в зрелые свои годы. Брат Д.Б. Мертваго С.Б. Мертваго пишет в краткой биографической справке к первому изданию «Записок»: «Чувствительное и доброе сердце, которое отражалось на открытом благовидном лице его, веселый нрав, ласковость в обхождении, дар слова, твердость и справедливость во всех делах и случаях, непоколебимая честность, совершенное бескорыстие при всегдашнем недостатке и при многих случаях обогатиться недозволенным образом, деятельность в исполнении должностей, усердие в распространении добра, привлекали к нему всеобщую любовь и уважение даже от недоброжелателей и завистников» [8, 1].
Однако «Записки» Мертваго представляют интерес не только как произведение мемуарной литературы, но и как ценное историческое свидетельство. Повествование Мертваго отличает непредвзятость и достоверность. Описанные события находят подтверждение во многих источниках: в воспоминаниях современников Мертваго, в художественной литературе, в исторических документах, таких, как «Материалы для истории Пугачевского бунта» Я.К. Грота, «Пугачев и его сообщники» Н.Ф. Дубровина, «Жизнь старинного русского дворянина» И.Ф. Лукина, «Записки сенатора Павла Степановича Рунича», народные легенды, различная переписка и т.п.
Жестокая расправа пугачевцев над отцом Мертваго отнюдь не исключительный случай. Действительно зачастую в таких расправах над дворянами участвовали их собственные крестьяне, которых привыкли считать покорными и преданными. Эпизоды жестоких расправ над дворянами, распространенные в мятежных регионах, отражены во многих источниках. Так, Лукин стал свидетелем того, как Пугачев «производил богомерзкое свое дело и, бунтуя, разорял, казнил, вешал и разными мучительными искоренял смертьми дворян» [7, 916]. «Все, что только имело название дворянина или чиновника было убиваемо» [12, 116], ? подтверждает Рунич.
А.С. Пушкин в «Истории Пугачева» пишет: «Дворянство обречено было погибели. Во всех селениях на воротах барских дворов висели помещики или их управители» [11, 74]. От собственных крестьян пострадал симбирский помещик Бобоедов. Он был ослеплён ими и со всей своей семьёй доставлен к Пугачеву. Жизни их спасло умение внука Бобоедова красиво танцевать. «Несчастного ребенка» заставили плясать «в то время, когда на старуху-бабку его и на его матерь уже были надеты петли» [3; 808].
Одно из народных преданий рассказывает о ещё одном симбирском помещике из с. Курмачкасы, который услышал о приближении Пугачева и бежал, бросив дом и семью. «Когда усмирили волнение и улеглась сумятица в Симбирской губернии, вернулся назад в с. Курмачкасы барин; но никого уже не нашёл из своего семейства» [2, 22]: крестьяне сначала спрятали его жену и детей, а потом сами же их выдали мятежникам, которые жестоко с ними расправились. В воспоминаниях Мертваго мы также находим эпизоды, когда сочувствующие крестьяне оказывали помощь дворянским мальчикам, скрывали их, но лишь вставал вопрос о собственной безопасности – выдавали на расправу.
В первых главах «Записок» Мертваго, посвященных пугачевскому восстанию, четко прослеживается тема несостоятельности местных властей перед лицом серьезной угрозы, которая также находит отклик во многих источниках. Чиновники и офицеры оказались не в состоянии справиться с населением, которое переходило на сторону бунтовщиков или же просто предпочитало встретить их хлебом-солью, чтобы спасти собственные жизни. Так, Лукин вспоминает: «Народ же черный весь с великою радостию и восторгом ожидал нетерпимо тех злодеев, <…> и градские все за версту, с великим почтением и со крестом, встретили» [7, 917].
Общую атмосферу в Симбирской губернии хорошо описывает А.С. Пушкин в «Истории Пугачева»: «Состояние сего обширного края было ужасно <…> Правление было повсюду пресечено. Народ не знал, кому повиноваться. На вопрос: кому вы веруете? Петру Федоровичу или Екатерине Алексеевне? ? мирные люди не смели отвечать, не зная, какой стороне принадлежали вопрошатели» [11, 74]. Эта атмосфера передана и в «Записках» Мертваго. Когда воевода Белокопытов возвратился в мятежный город Алатырь, «все робко на него смотрели и готовы были ему подчиняться», как до этого безропотно подчинились Пугачеву. Приняв казачьи полки за банду Пугачева, алатырское войско объявило, что служит самозванцу: «Сотня казачьего полка, прискакав в город, окружила канцелярию с ужасным криком и спрашивала: “кому вы служите?” Вновь набранное войско, думая, что это партия бунтовщиков, отвечало, что служит самозванцу» [8, 22]. Напуганные люди, уставшие от неразберихи, были готовы служить любому, чтобы сохранить себе жизнь.
Причины такой несостоятельности заурядны – трусость и злоупотребление властью, т.е. именно та жизнь не «по совести», которая претила Мертваго. В разных источниках описываются случаи бегства воевод из городов, к которым подступало войско бунтовщиков. Эта участь постигла Алатырь, Саранск, Пензу, Инсар, Керенск, Нижний Ломов, Петровск [5, гл. VII и XX; также 7, 916; также 4, 496].
В «Записках» Мертваго упоминается случай с воеводой Алатыря Белокопытовым, который бежал из вверенного ему города дважды. Первый раз он спасся бегством, узнав о приближении Пугачева и «заметив сильное волнение в народе». Он скрылся в лесу, прихватив с собой все деньги, «кроме медных» [8, 20]. Установив вновь свою власть над Алатырем, он бежал вновь, перепутав правительственные войска с пугачевцами: «в испуге спрятался в огороде, где казаки нашли его между двух гряд гороха» [8; 22].
Показателен эпизод спора двух воевод ? Белокопытова со ставленником самозванца Сердешевым. Последний оказывается нравственно выше законного воеводы. Присягнув самозванцу, бывший прапорщик Сердешев вместе с тем воспользовался своим положением, чтобы спасти множество дворян своего уезда: он «объявил в народе, что не позволяет убивать дворян в уезде, и приказал возить их для того в город» [8, 20]. За каждого платил по десять рублей. Городская тюрьма стала тогда самым безопасным местом и спасением для дворян. С другой стороны, воевода Белокопытов, который может помочь дворянам своего уезда открыто, пренебрегает ими, пытается нажиться на их несчастье. Он прогоняет прочь юного Мертваго, не вникнув даже в совершенно безобидную просьбу – позволить его семье жить в доме знакомого подьячего.
Юный Мертваго проявляет гораздо больше снисхождения к крестьянам, участвующим в разбое и убийствах дворян, нежели к алатырскому воеводе, который извлекает собственную выгоду из сложившегося положения. Первые – темны и невежественны, а воевода как человек, на котором лежит большая ответственность, должен справедливо и честно исполнять свои обязанности.
Неудивительно, что при бессилии местных властей, помощи разоренному краю можно было ожидать только извне. Как оно и было на самом деле, порядок в губернии наводят правительственные войска. Однако, усмирив волнения, расстреляв пугачевцев и наказав трусливого воеводу, они покинули город, оставив его вообще «без всякого начальства» [8, 24]. Вскоре и вовсе вернулся зарекомендовавший себя не с лучшей стороны прежний воевода Белокопытов, ничуть не исправившись. Вместе с тем Мертваго и в этом случае не доходит до уровня обобщения. Здесь также мы видим оценку конкретного человека (воеводы Белокопытова) с позиции общечеловеческой морали, а не размышления автора над социальным явлением.
В целом воспоминания Мертваго лишены сугубо социального подтекста. Автор не стремится докопаться до истоков произошедшей трагедии. Он показывает, как преломляются человеческие характеры в сложившихся экстремальных обстоятельствах, соотносит поведение человека со своими жизненными принципами, не навязывая вместе с тем своей оценки. Избегая прямых нравоучений, Мертваго достоверно и непредвзято излагает события, свидетелем которых стал, предлагая читателю сделать свои глубокие выводы.


Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М.: Правда. 1966.
2. Аристов Н.Я. Предания об исторических лицах и событиях // Исторический вестник. 1880. Т. 3. № 9. С. 5-24.
3. Бобоедов В.В. Емельян Пугачев / Записал Загряжский // Русская старина, 1873. Т. 8. № 11. С. 807-808.
4. Грот Я.К. П.С. Потемкин во время Пугачевщины. Материалы для истории Пугачевского бунта. 1774 г. // Русская старина, 1870. Т. 2. Изд. 3-е. Спб., 1875. С. 487-506.
5. Дубровин Н.Ф. Пугачев и его сообщники. Спб., 1884. Т. III.
6. Лопатина. [Письмо из Арзамаса от 19 сентября 1774 г.] / Сообщ. А.И. Языков // Русская старина, 1874. Т. 10. № 7. С. 617-618.
7. Лукин И.Ф. Жизнь старинного русского дворянина. Записки. Примеч. П.И. Бартенева и Н.С. Киселева. Русский архив. 1865. Вып. 7. С. 899-930.
8. Мертваго Д.Б. Записки Дмитрия Борисовича Мертваго. 1790-1824 // Русский архив. Вып. 8-9. М., 1867.
9. Народные рассказы [Разин в Симбирске, Пугачев в Симбирске] / Сообщ. Дм. Садовников // Русская старина, 1876. Т. 15. № 4.
10. Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым // Вопросы истории. 1966. № 5.
11. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 17 т. Т. 9. Кн. 1. М.: Воскресенье, 1995.
12. Рунич П.С. Записки сенатора Павла Степановича Рунича // Русская старина, 1870. Т. 2. Изд. 3-е. Спб., 1875. С. 63-162.



III
С.Б. Петров
Симбирская земля ? родовая отчина Аксаковых

В «Семейной хронике» С.Т. Аксаков написал: «Тесно стало моему дедушке жить в Симбирской губернии, в родовой отчине своей… потому, что отчина, вполне ещё прадеду принадлежавшая, сделалась разнопоместною» [1, 33].
Характеристика Симбирской губернии как родовой отчины ко многому обязывает. В «Толковом словаре живого великого русского языка» В.И. Даля слово «отчина» стоит в одной строке со словом «отчизна» [2, 767]. Отчина – «недвижимое наследство от отца или деда» [2, 724]. Отчич ? сын и родовой наследник отца своего, одновременно сын отчизны своей, патриот.
Отчинник – «наследник и сам владелец отчины» [2, 724] Иван Аксаков в письме к родителям от 10 июня 1848 г. сообщал: «А я, едучи по Симбирской губернии, думал, что хорошо бы Вам приехать сюда, милый отесинька! Здесь-то, посреди мест, родных Вашей душе, посреди этого богатства природы и благодатного простора, вдали от Москвы, можно успокоиться душой. Когда я ехал, мне так хотелось перенести вас всех с собой в эти чудные края. Я не помню, отчего вы оставили намерение переехать в Троицкое, где бы вы могли платить конторе за все забираемое. Убежден, что не только Вы, но и сестры порадовались бы переезду сюда на год или полтора» [3, 375].
Строго говоря, именно Троицкое (Аксаково тож) Симбирского уезда Симбирской губернии (ныне Майнского района Ульяновской области) и есть родовая отчина С.Т. Аксакова, жалованная его предкам «от царей московских» [1, 33]. До конца дней своих С.Т. Аксаков, как прежде его дед и отец, был помещиком Симбирской губернии. На 30 апреля 1859 г. в с. Аксаково за ним числилось 70 душ крепостных крестьян [4, 142].
Известно имя основателя поместья ? Еремей (Любим) Иванович Аксаков. Родился он ранее июля 1613 г. Скончался в 1672 г. [4, 58]. Его сын, Алексей Еремеевич, на 1672 г. владел землями в Симбирском уезде. В августе 1673 г. ему было отведено «поместье пашни на реке Майне 70 четвертей «в поле, а в дву по тому ж» в Симбирском уезде». В 1676/1677 г. поместье перешло его детям Матвею и Дмитрию Алексеевичам [4, 72-73]. Известно, что их родной брат Петр Алексеевич в 1692/1693 г. получил «примерную землю» за валом 660 четвертей «в поле, а в дву по тому ж» к старой вотчине в селе Троицком с деревнями Симбирского уезда» [4, 74]. Наследниками скончавшегося в 1708 г. П. А. Аксакова стали его сыновья Афанасий, Михаил, Иван, Григорий Петровичи [4, 80].
В 1723 г. у Михаила Петровича родился сын Степан – дед С.Т. Аксакова. Государственная вотчинная коллегия 1 мая 1769 г. «определила оставшиеся после умершего Дмитрия Алексеевича Аксакова 39 четвертей земли в Симбирском уезде на реке Майне отказать по праву законного наследования его двоюродному внуку Степану Михайловичу Аксакову по челобитью последнего <…>. В 1791 г. владел 149 душами крестьян мужского пола и 207 душами женского пола по 4-ой ревизии (1781 г.) в селе Троицком, Аксаково тож, Тагаевской округи Симбирского наместничества <…> 26 февраля 1797 г. Степану Михайловичу Аксакову выдана из Вотчинного департамента копия отказных книг 1707 г. на имение деда его Петра Алексеевича в Симбирском и Арзамасском уездах…» [4, 95].
Отец писателя, Тимофей Степанович Аксаков, на момент смерти (1837 г.) в селе Троицком (Аксаково) тоже владел 70 душами крестьян без земли [4, 125]. После смерти С.Т. Аксакова имение в Троицком (Аксакове) продолжали владеть Аркадий Тимофеевич Аксаков (умер в 1862 г.), его сын Александр Аркадьевич (1842-1880) и внук Николай Александрович. В 1886/1887 г. в Аксакове скончался Николай Аркадьевич Аксаков (род в 1838 г.) [4, 160].
По данным В.Л. Назарова, из села Аксаково происходил дядька Сережи Аксакова Ефрем Евсеевич. По 3-ей ревизской сказке от 7 августа 1762 г. будущему опекуну будущего писателя в 1760 г. было 4 года [5, 194].
Вторым наследственным владением Аксаковых в Симбирском уезде было село Чуфарово (ныне Майнского района Ульяновской области).
Село получило название по фамилии Леонтия Лукьяновича Чуфарова – прадеда Надежды Ивановны Аксаковой (в замужестве Куроедовой), дочери Елены Михайловны Бекетовой и шкипера морского флота Ивана Петровича Аксакова, родного брата прадеда писателя. [5; 200]. По завещанию Н.И. Куроедовой в 1806 г. Чуфарово было отдано Т.С. Аксакову. С.Т. Аксаков уделил селу значительное место в своих произведениях.
На территории Ульяновской области находятся многие другие бывшие владения Аксаковых и их родственников. В произведениях С.Т. Аксакова неоднократно упоминается Симбирск. Здесь у Н.И. Куроедовой (Аксаковой) был собственный дом, в котором она скончалась 21 января 1806 г. Похоронена была на кладбище мужского Покровского монастыря, в который делала большие вклады. В 1806 г., 7 февраля, в Симбирске родилась Софья Аксакова ? младшая сестра 15-летнего Сергея, находившегося в Казани, о чем он был уведомлен письмом. В 1846-1850 г. должность симбирского губернского прокурора исполнял сын писателя Григорий Сергеевич. В симбирском Спасо-Вознесенском соборе 8 января 1848 г. он обвенчался с Софьей Александровной Шишковой. В Симбирске 26 декабря 1848 г. у молодоженов родилась дочь Ольга, крещенная в названном соборе. Дед посвятил ей сказку «Аленький цветочек», а затем второе издание своих сочинений.
Вишенки (в некоторых документах неверно Вешенки), Куроедово тож. Ныне Вишенка, село Ставропольского уезда, ныне Мелекесского района Ульяновской области. Основано в 1760-е годы М.М. Куроедовым. После его смерти принадлежало Н.И. Куроедовой, затем Тимофею Степановичу Аксакову, где у него было 538 душ крестьян с 4152 десятинами земли. По полюбовному разделу с братьями Николаем и Аркадием С.Т. Аксаков получил в сельце Вишенках 374 души крестьян и дворовых людей. Летом 1851 г. по дороге в Надеждино в селе побывал С.Т. Аксаков с сыновьями Константином и Иваном.
У Вишенки берет начало река Бирля (у писателя – Берля), левый приток Волги. Имеет несколько маловодных притоков. Глубина реки в устье до 5 м.
Репьёвка, село. Имение Николая Тимофеевича Аксакова. Расположено на реке Инзе. Здесь неоднократно бывал и охотился С.Т. Аксаков. Прежде находилось в Городищенском уезде Пензенской губернии, ныне – в Инзенском районе Ульяновской области. «Я нигде не встречал таких обширных и отлично удобных болот, как в Симбирской и Пензенской губерниях, особенно на границе и той, и другой, по реке Инзе. Охотники собирались тоже отличные, и охоты бывали баснословно удачные. В одно поле, на двуствольное ружье, лучшие охотники убивали до 60-ти штук бекасов, дупелей и вальдшнепов: ибо осенью и последние сваливаются из лесов в болота и держатся в больших кустах около реки Инзы» (Записки ружейного охотника Оренбургской губернии. I. Бекас.). В Репьевке жил с женой Анной Николаевной дядька писателя Евсеич. «Мне случилось погостить там целый летний месяц. Каждый день, рано поутру, приходил я удить в проточном пруде на речке Какарме, при впадении ее в прекрасную реку Инзу; на самом берегу пруда стояла изба, в которой жил Евсеич... Года через два (около 1842 г. – С.П.) он скончался на руках дочери и жены, которая пережила его несколькими годами» [1, 198]. Какарма – левый приток Инзы.
В Репьевке родился сын Н.Т. Аксакова Александр Николаевич Аксаков. На дочери Софьи Тимофеевны Аксаковой (Глумилиной) Надежде Михайловне Глумилиной женился знаменитый химик А.М. Бутлеров. Бутлеровы владели у Репьевки значительными наделами земли. Бывали в селе В.И. Даль, поэт Д.П. Ознобишин.
По дороге от Репьевки до Вишенок, пересекая Симбирскую губернию с запада на восток и обратно, члены рода Аксаковых бывали у своих родных и знакомых. Имена их родственников закреплены в названиях сел и деревень Ульяновской области.
На Екатерине Петровне Аксаковой был женат Егор Петрович Карамзин. Карамзинка Майнского района. Степан Михайлович Аксаков был женат на Ирине Васильевне Неклюдовой. Село Неклюдово и поселок Неклюдовский Инзенского района, деревня Неклюдовка Барышского района (все бывшего Карсунского уезда) и речка Неклюдовка. Аксинья (Ксения) Степановна вторым браком была за Борисом Ананьевичем Нагаткиным. Большое Нагаткино, село Симбирского уезда (ныне Цильнинского района). Александра Степановна Аксакова вышла замуж за Ивана Петровича Кроткова, Аркадий Тимофеевич Аксаков женился на Анне Степановне Кротковой. Село Кротково, основанное во второй половине XVII в., ныне находится в составе Сенгилеевского района. Анастасия Афанасьевна Аксакова была замужем за Иваном Загоскиным. Село Загоскино Сенгилеевского уезда, ныне в составе Майнского района. Село Бекетовка, основанное около 1680 г., где жили родственники Аксаковых, – в Сенгилеевском районе. Обращают на себя внимание своими названиями село Куроедово и поселок Куроедовские Выселки Сызранского уезда, ныне Николаевского района. В этом же уезде, а ныне в Новоспасском районе, находится село Алакаевка, бывшее владение родственников Аксаковых. Напомним, что Мавра Павловна Алакаева в 1787-1788 г. сыграла важную положительную роль в женитьбе Тимофея Степановича Аксакова на Марии Николаевне Зубовой. Помещикам Алакаевым принадлежали девушка Пелагея и ее отец.
В 1856-1857 году С.Т. Аксаков написал знаменитую сказку «Аленький цветочек» и посвятил ее внучке Оленьке, родившейся в 1848 г. в Симбирске в семье его сына Григория. В письме сыну Ивану от 23 ноября 1856 г. писатель сообщил: «Я теперь занят эпизодом в мою книгу: я пишу сказку, которую в детстве я знал наизусть и рассказывал на потеху всем со всеми прибаутками сказочницы Пелагеи». О ней известно, что «в очень молодых годах» крепостная девушка вместе с отцом бежала «от прежних господ своих Алакаевых» в Астрахань, где прожила «с лишком двадцать лет». Была замужем, овдовела. По сведениям литературоведа Ю.К. Бегунова, этот побег произошел в 1773-1775 годах, т.е. во время Крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева [7, 179-187].
Алакаевы – одни из первых помещиков в Симбирском Поволжье. По данным краеведа А.С. Сытина, дворянин Василий Алакаев поселился в Сызранском уезде в 1723 году. Около 1780 г. в уезде проживали трое братьев – сыновья Абрама Алакаева. Сведения о симбирских Алакаевых имеются вплоть до конца XIX века. «Ключница Пелагея, – писал С.Т. Аксаков, – была в своем роде замечательная женщина ... жила внаймах по купеческим домам и в том числе у купцов персиян, соскучилась, проведала как-то, что она досталась другим господам, именно моему дедушке, господину строгому, но справедливому и доброму, и за год до его смерти явилась из бегов в Аксаково. Дедушка, из уважения к такому добровольному возвращению, принял ее очень милостиво, а как она была проворная баба и на все мастерица, то он полюбил ее и сделал ключницей» [8, 34]. Можно только усомниться в добровольном «возвращении», а точнее, в явке с повинной. При Екатерине II крепостное закабаление ужесточилось. Сурово наказывались не только беглые, но и те, кто их укрывал.
Дед С.Т. Аксакова скончался около 1797 года. Следовательно, Пелагея пришла из Астрахани в Аксаково около 1796 года. С ней Сережа Аксаков, «мальчик с блестящими глазами и нежным сердцем», тесно общался не менее трех лет. Пелагея «... принесла с собою необыкновенное дарование сказывать сказки, которых знала несметное множество».
Мальчик десятки раз прослушал сказки «Царь-девица», «Змей-Горыныч», «Иванушка-дурачок», «Жар-птица», варианты сказок из «Тысячи и одной ночи», но более других – «Аленький цветочек».
Несомненно, значительную часть из «несметного множества сказок» Пелагея переняла от бабушек, нянюшек, сельских сказительниц еще в родных симбирских местах, задолго до побега от Алакаевых. С.Т. Аксаков сохранил для читателей словесный портрет нашей землячки: «Образ здоровой, свежей и дородной сказочницы с веретеном в руках за гребнем неизгладимо врезался в мое воображение, и если бы я был живописец, то написал бы ее сию минуту, как живую» [8, 34].
В произведениях и письмах С.Т. Аксакова упоминаются также симбирские села Красный Яр, Чердаки (ныне Чердаклы), Никольское-на-Черемшане, имение богатого помещика Н.А. Дурасова, поразившее воображение Сережи Аксакова, река Черемшан. Грандиозное впечатление в детском возрасте на него произвела Волга под Симбирском.
Читайте Аксаковых! Познавайте историю нашего края! Аксаковы, их прямые потомки и родственники проживали в Симбирском Поволжье, владели здесь собственностью с 1639 по 1917 г.
«В 1832 году Сергей Тимофеевич, озабоченный устройством в Московский университет старшего сына, обратился за справкой о дворянстве в департамент Герольдии, и бесстрастный чиновник, коему не было дела до красивых легенд, представил следующий документ:
“А по справке оказалось: в прошлом 1791 году просителя сего дед, полковой квартирмейстер Степан Михайлов Аксаков при поданном в сие собрание прошении на древнее и благородное происхождение представил на пожалованные от Великих Государей, Царей и Великих Князей предкам его поместья и вотчины послужные грамоты, в коих значит: прапрадед его Еремей, прозвище Любим, в 7147-м (1639) и 7171-м (1663) сын его Алексей в 181-м (1673), внук его, Алексеев, Петр в 7201-м (1693) годах, а от Петра было четыре сына: Михайла, Афанасий, Иван и Григорий, коим на поместья отца их в 1713 году владская выпись дана; от Афанасия и Григория детей не показано, а от Михайлы сын Степан, который Еремею доводится праправнук...”
Оказывалось, что есть чем гордиться – и что хранить. Многие из рода Аксаковых занимали при первых Романовых почетные должности воевод, стряпчих, стольников... А хоть бы и не занимали – что с того? Еремей, а сын его Алексей, а внук его Петр, а правнук его Михаил, а праправнук его Степан, а праправнук его Тимофей, а прапраправнук его Сергей... А у Сергея – два родных брата, Николай и Аркадий, и три сестры: Надежда, Анна и Софья. И тринадцать детей от брака с Ольгой Семеновной, урожденной Заплатиной (1793–1878): Константин, Вера, Григорий, Ольга, Николай, Иван, Михаил, Федор, Мария, Софья, Надежда, Любовь, Анна...» [9, 21,22].

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Семейная хроника // Аксаков С.Т. Собр. соч. Т. 1. М.: Художественная литература, 1986.
2. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2: И-О.-М., 2006.
3. Аксаков И.С. Письма к родным. 1844-1849. М.: Наука, 1988.
4. Кулешов А.С. Аксаковы. Поколенная роспись. М.: Территория, 2009.
5. Назаров В.Л. Об имущественном состоянии семейства Аксаковых в XVIII веке // Аксаковский сборник. Вып. V. Уфа: Башкортостан, 2008.
6. Свице Я.С. История Дмитриевского храма села Надеждино // Аксаковский сборник. Вып. V. Уфа: Башкортостан, 2008.
7. Бегунов Ю.К. Источники сказки С.Т. Аксакова «Аленький цветочек» // Русская литература. 1983. № 1.
8. Аксаков С.Т. Воспоминания // Аксаков С.Т. Собр. соч. Т. 2. М.: Художественная литература, 1986.
9. Кошелев В.А. Сто лет семьи Аксаковых. Бирск: БГПИ, 2005.


А.Г. Прокофьева
В.Ю. Прокофьева

Оренбургский литературовед Н.М. Гутьяр о взаимоотношениях
И.С. Тургенева и Аксаковых

С Оренбургским краем связано множество имен русских писателей — Г.Р. Державина, И.А. Крылова, А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого, А.К. Толстого, А.Н. Плещеева, М.В. Авдеева, М.Л. Михайлова, В.Г. Короленко и др., но из них «самым оренбургским» считается С.Т. Аксаков, ибо он был в Оренбургской губернии не проездом, не временным гостем, а постоянным жителем, получившим с детских лет огромный запас оренбургских впечатлений, которые он талантливо реализовал в своем творчестве. Почти все его значительные прозаические произведения написаны на оренбургском материале ? «Детские годы Багрова-внука», «Семейная хроника», «Записки об уженье рыбы», «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», очерк «Буран». В его стихах тоже отражено Оренбуржье (природа, жизнь оренбуржцев, предания и т.д.): «Уральский казак», «Осень», «Послание в деревню», «Послание к брату (Об охоте)» и др.
Дед С.Т. Аксакова осваивал оренбургские земли ? одним из первых участвовал в заселении их в Бугурусланском уезде; об этом рассказано в одной из глав «Семейной хроники».
Старший сын Константин (1817-1860) родился в имении Аксаково, основанном дедом писателя. Другой сын Сергея Тимофеевича — Григорий Сергеевич ? впоследствии стал оренбургским губернатором. Его дочке - Ольге Григорьевне посвящены произведения С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука» и «Аленький цветочек».
Ещё один сын С.Т. Аксакова Иван (1823-1886), ставший, как и Константин, поэтом, публицистом, родился в селе Надёжино, в те годы относившемся тоже к Оренбургской губернии.
В середине ХIХ в. дом семьи Аксаковых в подмосковной усадьбе был своеобразным центром русской культуры ? там бывали Н.В. Гоголь, В.Г. Белинский, М.П. Погодин, С.П. Шевырёв, Ю.Ф. Самарин, А.С. Хомяков, А.Н. Верстовский, братья Киреевские, Щепкин и др. Был знаком и общался с Аксаковыми и И.С. Тургенев. Этой странице жизни писателей посвятил свои статьи один из первых биографов И.С. Тургенева Н.М. Гутьяр.
Так случилось, что в 1892 году Н.М. Гутьяр, вошедший в историю русской литературы как литературовед, исследователь жизни и творчества И.С. Тургенева, после окончания Московского университета был направлен преподавателем в Оренбург в учительский институт. В Оренбурге вышла в свет книга воспоминаний Н. Гутьяра об известном русском филологе, фольклористе, философе, профессоре Московского университета Ф.И. Буслаеве.
Вскоре Н.М. Гутьяр стал действительным членом Оренбургской ученой архивной комиссии и секретарем Статистического комитета, активно включился в краеведческую работу. В газете «Оренбургский край» он поместил «Заметку по поводу статьи И.В. Будрина. «К вопросу об изучении Оренбургской губернии». Большое значение для оренбургского краеведения и вообще для русской исторической науки имело осуществлённое Н.М. Гутьяром в 1896 году переиздание «Истории Оренбургской» П.И. Рычкова (впервые было издано в 1759 году) по рукописи. Известно, что именно к рукописям П.И. Рычкова обращался А.С. Пушкин, создавая свои произведения о Пугачевском восстании.
В 1898-1899 гг. в «Оренбургской газете» была опубликована целая серия литературоведческих статей Н.М. Гутьяра. Она начиналась рецензией на сочинение Л.Н. Толстого «Что такое искусство» (№№ 289, 347), а затем последовали пятнадцать статей об И.С. Тургеневе, исследованием творчества которого Н.М. Гутьяр начал заниматься уже давно.
Гутьяр считал, что для понимания личности писателя очень важно разобраться во взаимоотношениях Тургенева с его современниками, выявить его преданных и искренних друзей. Нам сейчас могут показаться непривычными, но и любопытными некоторые характеристики, данные Гутьяром современникам Тургенева в статье «Тургенев и Белинский».
Большое внимание литературовед уделил разрыву Тургенева с редакцией журнала «Современник», посвятив этой теме большую статью, помещенную в трёх номерах «Оренбургской газеты» (№ 392, 393, 394), где характеризует прежде всего взаимоотношения Тургенева и Некрасова, Тургенева и Чернышевского, ? попытки Н.А. Некрасова вернуть Тургенева в число сотрудников журнала и заявления Н.Г. Чернышевского об их с Тургеневым идейных разногласиях. К преданным и искренним друзьям Тургенева Гутьяр относит В.Г. Белинского. Их отношения он анализирует, основываясь на письмах и воспоминаниях, приводит рассказ Стасюлевича о желании Тургенева быть похороненном рядом с могилой Белинского.
Особое внимание Н.М. Гутьяр уделяет отношениям И.С. Тургенева с членами семьи Аксаковых, посвятив этой проблеме тоже несколько статей. Известно, что на автора «Записок охотника» произвели неизгладимое впечатление «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» С.Т. Аксакова. И.С. Тургенев написал об этом произведении две статьи, поместив их в «Современнике». В одной из них он подчеркивал: «Я сам не бывал в Оренбургской губернии, но я рад, что г. Аксаков именно там охотился ? в этих величавых, изобилующих дичью степях, так прекрасно им описанных; они-то, мне кажется, и придали его страсти увлекательную искренность и силу, а кисти его — свободу и ширину» (Современник. 1853. № 1). С юмором Тургенев замечает: «Если б тетерев мог рассказать о себе, он бы, я в этом уверен, ни слова не прибавил к тому, что о нём поведал нам г. Аксаков».
Говоря о начале знакомства Тургенева с Аксаковыми, Гутьяр сообщает, что Тургенев познакомился с молодыми Аксаковыми еще до 1850 г., но в доме отца их, в Москве, впервые стал бывать в этом году. Чудная семья Сергея Тимофеевича не могла на первых же порах не произвести самого хорошего впечатления на Тургенева, Иван Сергеевич припоминал впоследствии даже мелкие подробности их семейной обстановки в Москве. Так, долго он помнил, как научили его там игре «тинтере», «где трефы играют такую важную роль». Литературовед подчеркивает, что вся житейская обстановка обитателей Абрамцева, весь семейный строй их, основанный на горячем взаимном уважении и любви, бесконечная доброта, наконец, самого хозяина не могли не произвести самого выгодного впечатления на такого отзывчивого человека, каким был Тургенев. Последний даже поделился с Сергеем Тимофевичем своими тайными думами, своими мечтами о семейном счастье по поводу своего знакомства с Ольгой Александровной Тургеневой (впоследствии по замужеству ? Сомовой). ? В Абрамцеве даже погадали ему на картах, которые, отметив михайловские майские дни (21 и 23 числа), как важные для его планов, предрекли однако неудачу. Добрейший С. Т. Аксаков не поверил гаданью. Тургенев, однако, известил его из Петергофа 7 августа: «Я вам не писал о тех планах, которые у меня были в голове во время пребывания моего в Абрамцеве, потому что все эти планы упали в воду — карты сказали правду» [1, 3].
С этого времени между семьей Аксаковых и Тургеневым установились самые дружелюбные отношения. Но не одни нравственные качества Аксаковых подкупали Тургенева, крупный литературный талант Сергея Тимофеевича играл в этой дружбе не последнюю роль. Тургенев с постоянным интересом следил и за «Семейной хроникой», начатой Аксаковым еще в середине 1840-х годов, и за другими его сочинениями 1850-х годов. Охотничьи очерки С.Т. Аксакова привели в совершенный восторг Тургенева, и он дважды берется за перо, чтобы отрекомендовать их читателям «Современника». Первый раз пишет небольшую заметку в отделе литературных новостей (Современник. 1852. Т. XXXII. Отд. VI), а во второй раз уже составляет целую рецензию, перепечатывавшуюся впоследствии в собраниях его сочинений. Позднее, в Париже, в 1857 г. Тургенев помогает французскому литературу Делаво составить статью для Revue des deux Mondes о «Хронике» Аксакова.
Литературовед пишет, что до нас дошла от времени знакомства Тургенева с Аксаковыми значительная часть писем первого (42) и почти все письма (56) последних из их взаимной переписки. Особенно оживленной эта письменная беседа была во время ссылки Тургенева в Спасское (1852-1853 гг.), вызвавшей «самое сердечное участие» Аксаковых к И.С. Тургеневу.
В статье подчеркивается, что как за эти годы, так и за позднейшиe всего больше переписывался Тургенев «со стариком Аксаковым». Сергей Тимофеевич подробно сообщал своему корреспонденту о своих работах и планах, о литературных новинках, мнения о новых произведениях Тургенева, рассказывал о своем житье в Абрамцеве и о своих детях.
Литературовед отмечает интерес И.С. Тургенева к произведению С.Т. Аксакова «Семейная хроника» и восторженную оценку, данную «Запискам ружейного охотника Оренбургской губернии» сначала в заметке для «Современника», а потом в рецензии. Сергей Тимофеевич привлекал Тургенева к своим «охотничьим» изданиям. Тургенев написал рассказ «О соловьях» для издания С.Т. Аксакова «Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах» и просил Аксакова написать для «Современника» статью о Державине, но Аксаков отказался, ибо был «задет насмешками Панаева» в № 2 «Современника».
Знакомство с Аксаковыми дало возможность И. С. Тургеневу узнать славянофильское учение во всей его непосредственности. «Журнальные статьи того времени, пропускаемые сквозь суровую цензуру, не могли так ясно и полно раскрыть это оригинальное учение», как раскрывали его перед Тургеневым переписка и личные беседы с К. Аксаковым, этим «горячим, увлекающимся застрельщиком славянофильства. Но эти споры лишь убеждали Тургенева в односторонности взглядов своего противника и еще сильнее утверждали Ивана Сергеевича в его западничестве» [2, 3].
Безусловно, отношения «западника» Тургенева и славянофилов Аксаковых не были простыми, о чем свидетельствует приводимая Гутьяром выдержка из письма С.Т. Аксакова сыну Ивану после пятидневного (в мае 1854 года) пребывания Тургенева в Абрамцеве: «Как добрый человек (Тургенев) понравился нам, то есть некоторым. Но как его убеждения совершенно противоположны, и как он совершенно равнодушен к тому, что всего дороже для нас, то ты сам можешь судить, какое он оставил впечатление. Впрочем, по моей веротерпимости это не мешает мне любить его по-прежнему» [1, 2]
Гутьяр отмечает, что Иван Аксаков был ближе по своим взглядам к Тургеневу, чем брат его Константин. О последнем И. Аксаков писал в 1851 году, что он «безо всякой внутренней душевной боли способен заклеймить проклятием 9/10 человечества и давно не считает людьми бедные народы Запада, а чем-то вроде лошадиных пород» [1, 3]. Иван Аксаков навещал Тургенева в Спасском, встречался с ним за границей.
Анализируя отношения Тургенева и Аксаковых, их встречи в Абрамцеве, куда приезжал Тургенев в 1850-е годы, Гутьяр опирался на известные в то время тургеневские и аксаковские письма. Он считал, что как ни интересны письма Сергея Тимофеевича, но переписка со старшим его сыном важнее для биографии Тургенева. Общение с Константином Аксаковым убедило Ивана Сергеевича «в односторонности взглядов своего противника» и «утвердило в его западничестве». Тургенев пришел в конце концов к выводу, что обе спорящие стороны «горбаты ? только в разные стороны», а горбатого могила исправит ? так он высказался в одном из писем своих к Аксаковым [2, 3].
По мнению Гутьяра, различие во взглядах, литературные нападки не портили личных отношений, ибо благородство, душевная чистота и идеализм Константина Сергеевича не делали эти споры тяжелыми и неприятными. Константин даже не счёл за обиду то, что Тургенев не исключил в отдельном издании «Записок охотника» страниц в «Однодворце Овсянникове» о Любозвонове, в котором Аксаковы признали Константина. Комментируя эти споры, Гутьяр приходит к выводу: оба противника были почти одинаково сильны по части знакомства с историей. «Если К. Аксаков превосходил Тургенева основательным знанием первоисточников древней русской истории, то Иван Сергеевич брал лучшим знакомством с трудами западных историков, те есть общим историческим образованием, также превосходным знанием истории как русской, так и иностранной литератур» [2, 2].
Подчеркивая корректный тон участников спора, Н. Гутьяр приводит следующую выдержку из письма К. Аксакова И. Тургеневу: «Думаю я о вас и наших спорах, и чувствуется мне, что мы с вами, несмотря на разницу в мыслях и характерах, ? одной эпохи, одного поколения, одного воспитания отчасти, ибо были на железных водах германской мысли. И кажется мне, что понятны мы друг для друга во многом, в чем не будем так понятны взаимно с людьми, с которыми больше сочувствуем и больше согласны». Но взаимные личные симпатии не сближали прямо противоположных взглядов людей «одной эпохи, одного поколения» [2, 3].
По мнению Н. Гутьяра, К. Аксаков и в письмах и разговорах старался убедить Тургенева, что древний рyccкий мир ? образец духовной красоты, истинной образованности, идеал человеческого общежития, «такой строй жизни, до которого никогда бы не домыслился личный ум человека». Тургенев же, напротив, видел «трагическую судьбу племени, великую общественную драму» там, где К. Аксаков «находил успокоение и прибежище эпоса». Литературовед отмечает, что И.С. Тургенев видел трагическую сторону не в одной русской народной жизни, но и в других нациях, но, соглашаясь даже с фактами, приводимыми К. Аксаковым, признавая верность изображенной им картины, Тургенев делал из нее другие выводы и никак не мог повторить вслед за своим противником: как это все прекрасно!
Гутьяр приводит пример отношения К. Аксакова к реформам Петра Великого, которые, по мнению поэта, оторвали высшие классы от народа, сделали из них «обезьян западной Европы», истощивших постепенно свой ум, чувства в волю, что особенно ясно сказалось на фактах русской литературы. К. Аксаков доказывал, что вся духовная красота, все совершенство древнерусской жизни сохранилось после Петра лишь в крестьянине, с его глубоким смирением и нравственной чистотой. «Русский крестьянин, ? писал Аксаков Тургеневу, – есть в существенных своих проявлениях, действиях и словах, такой великий наставник и проповедник истины и добра христианского учения, который убедит всякого, кажется, кто упрямо не заткнет ушей».
Тургенев, не отрицая хороших нравственных качеств у русского крестьянина, видел в нем также и ту сторону, какую считал трагической и в древнерусской жизни, и конечно отказывался преклониться перед ним вместе с К. Аксаковым. Последний особенно высоко ставил мирское начало в крестьянстве. Русский народ, по его мнению, есть исключительный представитель общины, в противоположность западу, который развил начало личное. Тургенев отвечал на это: «Он (К. Аксаков) в “мире” видит какое-то всеобщее лекарство, панацею, альфу и омегу русской жизни; а я признавая его особенность и свойственность — если так можно выразиться ? России, все-таки вижу в нем одну лишь первоначальную основную почву — но не более, как почву, форму, на которой строится, а не в которую выливается государство. Дерево без корней быть не может; но К.С., мне кажется, желал бы видеть корни на ветвях. Право личности им, что ни говори, уничтожается ? а я за это право сражаюсь до сих пор и буду сражаться до конца» [2, 4].
По мнению К. Аксакова, в результате смена литературных направлений в России не движение вперед, не развитие, а простая неустойчивость. Нет почвы, нет самобытности, и вся жизнь «совершается на поверхности». Литература наша поэтому – собрание чужих форм, разных отголосков и только. На такие размышления Константина Аксакова И.С. Тургенев отвечал: «Я не могу разделять вашего мнения насчет людей – обезьян… Обезьяны добровольные и главное – самодовольные – да… Но я не могу отрицать ни истории, ни собственного права жить; претензия отвратительна – по страданью я сочувствую. Трудно объяснить все это в коротком письме. Но я знаю, что здесь именно та точка, на которой мы расходимся с вами в вашем воззрении на русскую жизнь и на русское искусство». Гутьяр пояснял: «Чтобы понять эту выписку, нужно иметь в виду, что под «сочувствием страданью» Тургенев разумел изображение людей культурного класса с их разочарованиями, страстями, идеалами и ошибками, так как К. Аксаков именно таких людей, в противоположность крестьянам, считал «негодными в дело для искусства», а годными «только на посмех».
В статье литературоведа разъясняются и взгляды Тургенева на особенности литературного процесса в России, приводится выдержка из его рецензии на драму «Смерть Ляпунова» (1846 г.): «История искусства и литературы у нас на Руси замечательна своим особенным, двойственным развитием. Мы начинаем с подражания чужеземным образцам; люди с талантом чисто внешним, говорливые и деятельные, представляют в своих произведениях, лишенных всякой живой связи с народом, одни лишь отражения чужого таланта, чужой мысли, что им не мешает самодовольно толковать об оригинальности, о народности; их современники, увлеченные весьма простительным тщеславием, называют их великими писателями, великими художниками, ставят наравне с известными именами… Так, Сумарокова величали русским Вольтером! Между тем, неслышно и тихо совершается переворот в обществе; иноземные начали перерабатываться, превращаться в кровь и сок; восприимчивая русская природа, как бы ожидавшая этого влияния, развивается, растет не по дням, а по часам идет своей дорогой, ? и со всей трогательной простотой и могучей необходимостью истины возникает вдруг посреди бесполезной деятельности подражания, дарование свежее, народное, чисто русское, ? как возникнет со временем русский, разумный и прекрасный быт, и оправдает, наконец, доверие нашего Великого Петра к неистощимой жизненности России» [2, 4].
Кроме указанных статей об Аксаковых и Тургеневе, известна ещё рецензия Н.М. Гутьяра на книгу Д.В. Смирнова «Аксаковы», появившаяся в Оренбургском листке» 21 января 1896 г. (№ 3). Анализируя этот популярный в то время очерк, литературовед критиковал ходячие взгляды на славянофильство, которое считал «поучительным и интересным литературным и общественным движением».
Статьи Н.М. Гутьяра, достаточно глубоко раскрывающие взаимоотношения Аксаковых и И.С. Тургенева, не потеряли своей значимости и в наши дни.
Список литературы

1. Гутьяр Н.М. Тургенев и семья Аксаковых // Оренбургская газета. 1898. № 304.
2. Гутьяр Н.М. Тургенев и семья Аксаковых // Оренбургская газета. 1898. № 307.


О.В. Клопкова

Детская библиотека в продвижении духовных ценностей
семьи Аксаковых

Областная библиотека для детей и юношества города Ульяновска с 2007 года носит имя С.Т. Аксакова. Почему именно это имя? Чем ценно его творчество? Что значит имя Аксакова для современного человека? И много ли людей сейчас читают его книги?
Имя для организации выбирают не только по принципу, что это уроженец здешних мест, или не только потому, что он снискал признание и уважение всего общества в какой-то значимой области. Важен комплекс причин, влияющий на цели, которыми будет руководствоваться коллектив в своей работе. Как библиотеку назовёшь, таких читателей и воспитаешь. Насколько современно сегодня звучит имя Аксакова?
Аксаковы – это, в первую очередь, бесценные семейные традиции. Сергей Тимофеевич, выросший в семье, в которой родители уважали и любили друг друга и своих детей, и сам стал прекрасным семьянином, понимающим мужем, заботливым отцом, добрым другом и товарищем своим детям. Литературный талант Сергея Тимофеевича раскрылся также и благодаря влиянию и поддержке его семьи. И основная мысль его произведений заключается в том, что нельзя забывать свои «корни», нужно уважать своих предков, интересоваться их жизнью, любить их такими, какие они есть. Семья – это основа основ любого человека, в том числе и основа духовного становления личности. Семья Аксаковых была основана на любви: любви друг к другу, к Отечеству, на общей любви к литературе и чтению книг.
Аксаковы – это богатые традиции семейного чтения. Сами книги С.Т. Аксакова позволяют проследить, как появилась, развивалась его любовь к книгам, как она содействовала его духовному становлению. Этому способствовало много факторов и устремлений родителей. Перечислим некоторые их них.
? Пример чтения книг родителями. Как пишет С.Т. Аксаков, любовь к книгам он воспринял от матери. Мария Николаевна Аксакова (урождённая Зубова) добилась успешного положения в обществе благодаря чтению книг и общению с образованными людьми. Она пользовалась большим уважением в обществе города Уфы, где жила со своим отцом и братьями. Несмотря на свой юный возраст, она, будучи очень самостоятельной девушкой, нашла для своих младших братьев учителей и училась вместе с ними. Кроме того, она вела переписку с Николаем Ивановичем Новиковым (журналистом, издателем, общественным деятелем), который, пленившись красноречием её писем, присылал ей из Москвы все замечательные сочинения в русской литературе, какие тогда (в XVIII веке) появлялись, что очень способствовало её образованию. Все умные и образованные люди, попадавшие в Уфу, спешили познакомиться с Марией Николаевной.
Отец писателя, хоть и происходил из семьи, в которой книги не играли большой роли, но всё же читать любил с детства. Поэтому его жене удалось развить эту склонность, «и потому чтение по вечерам производилось ежедневно и с общим интересом». При этом, несмотря на своё умственное превосходство, Мария Николаевна строго соблюдала в семейной жизни правило, внушённое ей Степаном Михайловичем Аксаковым (отцом мужа): «Жена должна обходиться с мужем с уважением; тогда и другие станут его уважать». Книги стали духовной основой взаимоотношения супругов. Ежедневное чтение вслух, беседы о прочитанном, размышления, умение применять книжные знания к своему образу мысли стали той культурной средой, культурной почвой новой семьи, на которой формировался духовный мир Сергея Тимофеевича Аксакова, а затем и его детей.
? Формирование родителями круга чтения ребёнка. Знакомство родителей с умными, образованными людьми, наличие хороших книг в их библиотеках позволило выбирать лучшие книги и сформировать круг чтения ребёнка. Научившись читать в четыре года, мальчик читал и перечитывал имеющиеся у него книги, каждый раз находя в них всё новое и новое, что могло послужить поводом для размышления и обсуждения, в первую очередь, с матерью. Книги мальчик читал с жадностью и с восторженным увлечением. Они знакомили его с жизнью, её противоречивостью и гармонией, с её красотой.
? Совместные чтения и обсуждения прочитанного в семейном кругу. Для маленького Серёжи самым любимым делом было читать матери вслух книги и получать от неё разные объяснения на не понимаемые им слова и целые выражения. И мать всегда находила время выслушать сына, находила для него слова, подходящие для его возраста, с помощью которых можно было растолковать многие сложные понятия. Мальчик читал книги вслух своим братьям и сёстрам, возбудив их вниманье и любопытство. Нужно отметить, что в XIX веке чтение вслух в кругу семьи или друзей было общепринятой формой восприятия и распространения литературных произведений.
– Декламация, т.е. выразительное чтение стихов или прозы в кругу родных и близких знакомых. Сергей Тимофеевич с детства полюбил декламировать стихи. Он читал их наизусть так увлечённо, что гости с удовольствием слушали и хвалили его исполнение.
? Написание и чтение писем к родным с вопросами, рассуждениями и попытками осмысления многого того, что трудно выразить словами.
? Создание семейных альбомов, в которые помещались рисунки, писались стихи, заметки собственного сочинения, с последующим чтением и обсуждением.
? Издание рукописных журналов как первые пробы пера, первые литературные стремления и попытки авторства.
Создавая свою семью, С.Т. Аксаков опирался на родительский опыт семейного устройства со всеми нравственными принципами, которые воспринял и усвоил в детстве. Нельзя забывать, что душой семьи была и жена писателя Ольга Семёновна: мудрая, добрая, высоконравственная женщина. Благодаря любви и взаимному уважению родителей в семье Аксаковых неизменно царила атмосфера понимания и добродушия. Дети называли отца ласково «отесенька». Все члены семьи имели обыкновение собираться за столом за общей беседой. Гостеприимный дом Аксаковых в течение многих лет был тем притягательным местом, где любили собираться многие литераторы и актёры, историки и философы, журналисты и критики.
Традиции чтения семьи Аксаковых бесценны для общества: для современных читателей, пап и мам, которые хотят, чтобы их дети выросли духовно богатыми людьми.
Аксаковы – это духовные традиции. Имя Сергея Тимофеевича олицетворяет весь род Аксаковых, представители которого на протяжении веков верой и правдой служили на благо отечества. Благодаря семье, окружению, общению с умными и хорошими людьми, любви к чтению семья Аксаковых вырастила духовно одарённых людей. А духовность включает в себя такие качества как любовь, доброта, красота, совесть, свобода, благородство. Известный русский писатель Владимир Солоухин писал: «Если бы меня попросили назвать главное качество аксаковских книг, при том одно, я назвал бы – душевное здоровье. Душевное здоровье, которое невольно переливается в читающего эти книги, заряжает и наполняет его. Неторопливая манера повествования, ясность мыслей и чувств, чистота языка и яркость его, несмотря на кажущуюся простоту. Огромная художественная выразительность при кажущейся незатейливости – всё это приводит к тому, что книги Аксакова читаются и сегодня с наслаждением» [4, 310]
Поэтому мы считаем, что имя Аксакова звучит современно в нашем обществе. И потому его творчество будет интересно молодому читателю. А мы, как сотрудники библиотеки, которая носит это имя, стремимся продвигать семейные, читательские, духовные традиции семьи Аксаковых.
Вот уже девять лет наша библиотека проводит открытый областной творческий конкурс «Аленький цветочек». Этот конкурс – стартовая площадка для многих одарённых детей и подростков, позволяющая раскрыть и развить их творческие способности. Две номинации конкурса: конкурс чтецов «Читаем сказку» и конкурс рукописной и электронной книги «Сочиняем сказку» направлены на поддержку и приобщение к чтению.
В октябре 2009 года, наша библиотека, чтя память великого писателя, организовала литературно-музейную экспозицию «С.Т. Аксаков и Симбирский край». Она открыла свои двери для юных читателей и для всех людей, неравнодушных к культурному и историческому наследию страны. Нам хотелось рассказать о жизненном пути С.Т. Аксакова, его литературном творчестве и об исторической связи семьи Аксаковых с Симбирским краем. При этом мы хотели имеющимися материалами достичь максимальной информативности в сочетании с эмоциональностью и образностью. Чтобы привлечь современных молодых читателей, их родителей, а также их бабушек и дедушек к творчеству С.Т. Аксакова, в экспозиции проводятся экскурсии, викторины. В качестве экскурсоводов выступают и юные дублёры библиотекарей.
Целый комплекс мероприятий, основанный на книгах С.Т. Аксакова, направлен на воспитание любви к родному краю, к литературе и языку; на воспитание бережного обращения с живой природой, о которой с такой любовью писал Аксаков; на развитие эмоционального восприятия читателя, его фантазии, на его духовное становление. При этом мы опираемся на традиции чтения семьи Аксаковых.
Разработанные и проводимые сотрудниками нашей библиотеки мероприятия адресованы, в первую очередь, юным читателям, но и опыт семейного участия оказался весьма успешен. Игра «Уженье на новый лад» по книге «Записки об уженье рыбы», литературная викторина «В гостях у Багрова-внука» по книге «Детские годы Багрова-внука», мультимедийная игра-путешествие по книге «Записки ружейного охотника» вобрали в себя разные приёмы для достижения этих целей. Хотелось бы отметить, что:
? читать с выражением вслух, обсуждая прочитанное, и находя незнакомые слова в словаре;
? любоваться на таких знакомых птиц с удивительными названиями и наслаждаться аксаковски точными и выразительными описаниями;
? участвовать в игре-рыбалке с настоящей удочкой и угадывать по описанию название рыбы, изображённой на фотографии;
? сравнивать созданное автором словесное описание голоса птицы с записанным голосом в фонотеке;
? отвечать на вопросы литературной викторины и подкреплять свои ответы цитатами из книг;
? подбирать к картинке наиболее подходящий отрывок из книги;
? фантазировать и рисовать после прочтения рассказа;
? создавать своими руками работы по мотивам сказки «Аленький цветочек»;
? совершать литературное путешествие по аксаковским местам Симбирского / Ульяновского края, используя книги писателя и старинную карту Симбирской губернии -
все эти приёмы очень увлекательны, и они действенны. Они способствуют сплочению читающих и слушающих, принимающих участие и наблюдающих, ведь ничто так не сплачивает, как совместные переживания. Они содействуют развитию уровня мыслительных способностей и организованного сознания. Надеемся, что они способствуют передаче духовности. Книги Сергея Тимофеевича Аксакова дарят наслаждение совместного чтения, способствуют радостному общению, воспитывают и обучают ненавязчиво.
В книгах сосредоточено веками накопленное духовное богатство народа. Читая книги, мы соприкасаемся с историей, ощущаем сопричастность к общечеловеческим идеалам. Читая книги вместе с детьми, обсуждая их, мы приобщаем их к лучшим традициям своего народа. Это и есть необходимое условие становления духовно и эстетически развитой личности.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Семейная хроника // Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1956. С. 73-280.
2. Аксаков С.Т. Детские годы Багрова-внука // Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1956. С. 285-603.
3. Аксаков С.Т. Воспоминания // Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М.: Художественная литература, 1956. С. 7-148.
4. Солоухин В.А. Аксаковские места // Время собирать камни. М.: Правда, 1990. С. 294-352.


Н.С. Сербина

С.Т. Аксаков и В.И. Даль

В отечественной культуре имена С.Т. Аксакова и В.И. Даля в определённой степени мифологизированы: оба представляются умудрёнными старцами, отцами больших семейств (у Даля пятеро – сын и четыре дочери), носителями исконно русского самосознания (несмотря на немецкое происхождение Даля). Хрестоматийные портреты И. Крамского и В. Перова способствуют этому восприятию.
Действительно, и в облике, и в биографии, и во взглядах обоих писателей можно легко найти немало общих черт, вплоть до почти курьёзных совпадений: у Аксакова и Даля есть тексты с совершенно одинаковым названием «Уральский казак», но в случае Аксакова это стихотворение раннего периода, а в творчестве Даля – один из лучших русских физиологических очерков.
Рождения их отделяет десятилетие (и нынешний год стал юбилейным для обоих деятелей русской культуры): 1791 и 1801, судьба и С.Т. Аксакова, и В.И. Даля связала с Оренбургским краем, писатели были не только знакомы и дружны меж собой, но и общались семьями: исследователь жизни и творчества В. Даля В.И. Порудоминский отмечает, что Иван Сергеевич Аксаков был приглашён шафером на свадьбу дочери Даля Ольги [10, 101]. И именно Иван Сергеевич в «Речи о А.Ф. Гильфердинге, В.И. Дале и К.И. Невоструеве», произнесённой на заседании Общества любителей российской словесности при имп. Московском университете, отметит те качества литературного творчества Даля, которые лишь теперь осознают современные исследователи: «…Русское слово не было для него только средством: нет, оно само по себе было для него предметом и целью, преимущественно с художественной своей стороны… Поэтому и в произведениях Даля, относящихся, по своей внешней форме, к разряду "изящной словесности", видится одна главная задача: воспроизвести собственно это же слово в его жизненной обстановке, во всей его меткости и уместности!» [1, 127] В работе последних лет С.В. Путилина говорит о «лингвоцентризме» Даля как писателя, этнографа и лексикографа. Исследовательница приходит к выводу, что «изначальные основания художественного мира Даля и большинства представителей натуральной школы имели больше различий, чем общего. Общность выражалась, прежде всего в интересе к народному быту, народному языку. Однако для Даля все это было связано с основной для него идеей пути к идеальному русскому языку, в то время как для большинства писателей натуральной школы интерес к народу локализовался в области социологии» [11, 57].
Хотя исследователи творчества С.Т. Аксакова и отмечали близость первых книг писателя очерково-физиологическим жанрам литературы 1840-х годов, всё же Аксаков в большей степени осознаётся нами как маргинальная для «натуральной школы» фигура.
Вопрос же о связи поэтики Даля с «натуральной школой» до сих пор не решён в отечественном литературоведении. Нам представляется, что художественный мир Даля ближе к Гоголю, чем к направлению, которое с легкой руки критиков революционно-демократического лагеря получило название «гоголевского». Вопрос о взаимодействии натуральной школы с Гоголем обширен и сложен. В.А. Недзвецкий пишет: «… За нравоописательный уклон натуральной школы Гоголь ответственен ничуть не больше, чем пропагандировавший его с сороковых годов Белинский, а также французский физиологический очерк… » [9, 134] И далее исследователь подчёркивает, что в самом главном, в методах типизации, писатели натуральной школы и Гоголь не только не схожи, но даже противоположны. Первым важен человек как типичный, ординарный представитель сословия, профессии, продукт среды, в которой он вырос и в которой находится. Отсюда названия физиологических очерков: «Светский лев», «Петербургский дворник», «Уральский казак», «Петербургские шарманщики» и т.д. «Диалектическое единство в типических характерах Пушкина, Лермонтова индивидуально-особенного с массовым сменялось в натуральном очерке простым тождеством этих начал, растворением индивидуального в повторяющемся; тип преображался в стереотип» [9, 136]. «Герой очерка натуральной школы — социальный тип в чистом виде. Он представляет среду и состоит из социальных качеств и признаков. В этом смысле он одномерен», — указывала Л. Гинзбург [4, 61].
Для Гоголя же главным в человеке была не его сословная принадлежность или историческая ограниченность, не зависимость его от окружающих условий жизни, а душа и дух – начала космические, сопричастные Богу, свободные по самой своей природе. Недзвецкий остроумно отмечает: «Каков человек, считал Гоголь, ? таков и быт, его окружающий. Каковы быт, среда, ? таков и человек, ?- сочли очеркисты сороковых годов…» [9, 137]
Однако внимательность писателей натуральной школы к повседневности, к бытовой детали приведут в дальнейшем к романам Гончарова и Тургенева, к русскому классическому роману вообще, который немыслим без обращения к вещному, материальному слою жизни.
В.И. Даль стоит у истоков натуральной школы и, одновременно, в определённой степени за её пределами. Он участник альманахов Башуцкого «Наши, списанные с натуры русскими», некрасовской «Физиологии Петербурга». В литературу Гоголь и Даль приходят практически одновременно: первая далевская повесть «Цыганка» в «Московском телеграфе» (1830) и «Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала» Гоголя, напечатанная без подписи в «Отечественных записках» (1830). «Сказки первого пятка», принесшие Далю определённую литературную известность, выходят в один год со второй книгой «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (1832). Оба автора обращаются к маске, прячась за пасечником Рудым Панько и за Казаком Луганским, соответственно. Но, как отмечал ещё В. Гофман в до сих пор актуальной работе, Даль в освоении стихии жанров устного народного творчества и народной речи идёт дальше Гоголя: «Его стилистическая тенденция к устной “простонародной” речи оформляется в сказ, использующий готовую жанровую раму – народную сказку с её традиционной сюжетикой» [6, 243]. Столкновение традиционных форм фольклорного сказа с литературно-письменной речью останется главным стилистическим приёмом Даля-сказочника.
Подобно тому, как Гоголь открывает читающей публике яркий мир Малороссии, Даль в дальнейшем откроет Оренбургскую губернию, юго-восточный рубеж империи, где рядом с казаками живут экзотические для европейца киргиз-кайсаки, башкиры, татары и т.д. Народность станет одной из доминант далевского творчества, и главное проявление народного духа он увидит в языке – более того, призовёт русских писателей изучать народный язык, чтобы через него познать дух народа и создать собственно русскую литературу: «…Родная словесность <… > требует родного духа и родного языка. Первый появится, когда всё русское сделается нам доступным, сделается своим, родным, тут необходимо полное и совершенное знание русского ума и русского сердца <…>. Для второго, для языка, надобно знать основательно все русские слова и выражения, <…>, надобно мыслить, думать по-русски…» [5, 415]
Литературное творчество Даля многообразно и не сводимо только к жанру физиологического очерка. В 1836 году, уже будучи в Оренбурге чиновником особых поручений при военном губернаторе В.И. Перовском (с 1833 по1842 годы), Даль пишет повесть «Бикей и Мауляна», которая жанрово представляет собой сложное целое, сочетающее документ, этнографические наблюдения, статистические выкладки, рассказы очевидцев, очерк. Ю.М. Лотман отмечает: «Борьба с романтизмом отливалась в форму борьбы с литературностью литературы. Слово "искусство" начинало осознаваться в семантической связи со словом "искусственность"<…> Отсюда <….> стремление заменить "художественность" непосредственно жизнью. В области жанра это реализовывалось в порыв замены "жанровой условности" якобы неорганизованными кусками действительности: рассказ вытеснялся очерком <…>, писатель – мемуаристом, очеркистом – непосредственным свидетелем событий, а не творческим их создателем» [8, 744-745].
Эта тенденция проявилась уже в самой первой повести Даля «Цыганка» (1830), созданной по личным впечатлениям от событий русско-турецкой войны 1828-1829 гг.
В «Бикее и Мауляне» писатель делает вышесказанное своей творческой установкой: «Скажу однако о рассказе моём, на всякий случай, вот что; не только все главные черты его взяты с подлинного, бывалого дела, но мне не было даже никакой нужды придумывать ни одного побочного обстоятельства, вплетать какую-либо выдумку; все происшествие рассказано так, как было, и было в точности так, как рассказано» [2, 239]. Современные исследования оренбургских краеведов доказали, что Даль использовал архивные материалы при работе над повестью и не изменил даже имён героев [7].
В этой повести Даль проявляет все те качества своего таланта, за которые его так высоко оценивали современники, в частности, сам Гоголь: «Ум твёрдый и дельный виден во всяком его слове, а наблюдательность и природная острота вооружают живость его слова. Всё у него так, как взято в природе» [5, 424].
В этнографической точности описываемых обычаев, обрядов, деталей одежды Даль вновь наследует Гоголю. Как неоднократно отмечали исследователи, Гоголь всегда стремился к наиболее полному знанию фольклорного и этнографического материала, сам записывал и изучал произведения народной поэзии и этнографические данные. Именно точное знание фольклора и позволило Гоголю создать особый мир народной Украины в «Вечерах…». Даль же увлечён тем новым миром, который открылся ему в Оренбуржье. Он не в силах обойти своим авторским вниманием ни одну деталь местного быта, ни одного непонятного русскому европейцу слова. Лингвист и этнограф словно спорят в нём с писателем, сводя повествование от собственно художественной речи к научному описанию.
Разрушение романтической эстетики прослеживается и на персонажном уровне. Созданные автором яркие образы главных героев не исчерпываются их национальной принадлежностью или иными социальными характеристиками. Это не типы, но полноправные герои, любящие и действующие во имя своей любви. В то же время Бикей и Мауляна уже не романтические исключительные личности, напротив, Даль подчёркивает их принадлежность тому образу жизни, который ведёт весь киргиз-кайсацкий народ, их укоренённость в родной культуре. Даль не романтизирует дикарский быт, но анализирует его и сочувствует героям.
В своём художественном открытии юго-востока Российской империи Даль, безусловно, следует традициям гоголевского открытия мира народной Украины, во многом споря с романтической традицией кавказских повестей.

Список литературы

1. Аксаков К.С., Аксаков И.С. Литературная критика. М.: Современник, 1981.
2. Даль В.И. Бикей и Мауляна // Даль В.И. Оренбургский край в художественных произведениях писателя. Оренбург: Оренбургское книжное издательство, 2001.
3. Даль В.И. Полтора слова о русском языке // В.И. Даль. Оренбургский край в очерках и научных трудах писателя. Оренбург: Оренбургское книжное издательство, 2002.
4. Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л.: Советский писатель, 1979.
5. Гоголь Н.В. О «Современнике» // Н.В. Гоголь. Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 8. М.- Л., 1952.
6. Гофман ВА. Фольклорный сказ Даля // В.А. Гофман. Русская проза. Л.: ACADEMIA, 1926.
7. Зубова И.К. «…Я пишу не сказку, а быль» // Оренбургский край: Архивные документы. Материалы. Исследования. Вып. I. Оренбург: ОГПУ, 2001.
8. Лотман Ю.М. «Человек, каких много» и «исключительная личность» (К типологии русского реализма первой половины XIX века) // Лотман Ю.М. О русской литературе. СПб., 1997.
9. Недзвецкий В.А. Русский социально-универсальный роман ХIХ века: Становление и жанровая эволюция. М., 1997.
10. Порудоминский В.И. Даль. М.: Молодая гвардия, 1971.
11. Путилина С.В. В.И. Даль как литератор. Дисс. … канд. филол. наук. М., 2008. .


Е.К. Дубцова
Произведения С.Т. Аксакова в изобразительном искусстве

С.Т. Аксаков – один из русских писателей, чье литературное творчество отличается особой изобразительностью; к его произведениям не ослабевает интерес иллюстраторов, среди которых Н. Богатов, Д. Шмаринов, Б. Диодоров, А. Аземша, Л. Ионова, М. Горшман и др. Существует немалое количество иллюстраций к повестям, очеркам, знаменитой сказке «Аленький цветочек», они помогают по-новому, с позиций другого вида искусства, увидеть личность писателя и его творчество, в котором особое место занимает природа Оренбургского края.
Так, наиболее убедительные и достоверные образы героев повести «Детские годы Багрова-внука» получились у Д.А. Шмаринова (цикл иллюстраций 1936 г.), а «Аленький цветочек», «сказку ключницы Пелагеи», читатель 1980-х нередко ассоциирует с книжкой, в которой помещены рисунки Л. Ионовой, выполненные в русском стиле.
Все произведения С.Т. Аксакова автобиографичны, а в «Записках об уженье», в «Записках ружейного охотника», в «Семейной хронике», в «Детских годах Багрова-внука», в очерке «Буран» описана природа Оренбургского края.
Во второй части знаменитой трилогии «Детские годы Багрова-внука» события разворачиваются в Оренбургском крае, в имении Ново-Аксаково, рядом с Бугурусланом, где прошло детство писателя; эти страницы проникнуты любовью к степной природе.
Если в «Семейной хронике» главными героями были первое и второе поколение Багровых: семья Степана Михайловича, деда Сережи, и родители мальчика, то во второй части в центре повествования – Сережа Багров. Во многом благодаря отцу у Сережи появляется любовь к окружающему миру, к рыбалке, к охоте. Софье Николаевне, матери мальчика, женщине образованной, умной, по-своему чуткой, непонятна привязанность отца и сына к степной, «скучной» природе, она равнодушна к не очень живописному Багрову, расположенному в низине. Мысли о том, что нежно любимая им мать не разделяет его восторга от оренбургской природы, часто удручают Сережу. Однако в «Семейной хронике» есть объяснение нелюбви Софьи Николаевны к окрестностям Багрова: «Она привыкла любоваться великолепными видами с нагорного берега реки Белой в окрестностях Уфы, а потому деревушка в долине, с бревенчатым, потемневшим от времени и ненастья домом, с прудом, окруженным болотами, и с вечным стуком толчеи казались ей даже отвратительными» [1, 142].
Иллюстрации советского художника Д.А. Шмаринова к повести «Детские годы Багрова-внука», созданные в традиционно романтическом стиле, удивительно точно и тонко передают интонацию аксаковского повествования. Художник признавался, что аксаковское понимание природы ему очень близко, и, действительно, он умело преодолевает «опасные свойства иллюстрации» [4, 25]. На рисунке под названием «Первое лето в деревне» Сережа изображен на фоне природы, в центре, взгляд мальчика обращен к реке. Однако природа не просто фон: степь с редкими деревцами и цепью холмов на горизонте занимает все пространство картины, окружая маленькую фигурку со всех сторон. Интересна иллюстрация, изображающая, как Сережа с дядькой Евсеичем ловят рыбу («Лето»). Евсеич, крепостной дядька Сережи, сыграл немаловажную роль в его воспитании, привитии любви к природе. Документальной точностью, но вместе с тем лиричностью обладают и другие иллюстрации к «Детским годам…»: «Семья», «Дорога в Парашино». Все они выполнены в технике черной акварели, в графическом стиле, который как нельзя лучше передает интонацию повести.
По словам Д.А. Шмаринова, за работу над иллюстрациями к «Детским годам Багрова-внука» его побудили взяться «детские воспоминания о местах, описанных Аксаковым, а также страстная любовь к природе». Художник всегда старается в трактовке образов и событий произведений идти вслед за автором, чтобы иллюстрация была максимально достоверной, соответствующей произведению. Природа в произведениях Аксакова оказывает огромное влияние на формирование личности ребенка, эта идея бережно сохраняется в работах Д.А. Шмаринова.
Пейзаж в произведениях Аксакова, часто являющийся объектом оренбургского краеведения, осмысливается литературоведами и методистами как «изобразительное» описание, близкое живописи. Классическим является изображение оренбургского бурана в произведениях С.Т. Аксакова «Буран», «Детские годы Багрова-внука». Художественное и документальное одновременно, оно представляет философское осмысление взаимоотношений человека и природы. «Буран» – это не всякая метель, а степная, обладающая особой силой.
Рассказ об оренбургском буране, услышанный Аксаковым в детстве, а также многолетние наблюдения писателя над окружающим миром послужили основой для создания очерка «Буран» (1834 год). В этом произведении раннего периода творчества впервые «прорвался стихийный реалист» [5, 23]. Очерк был высоко оценен А.С. Пушкиным и очень помог ему в работе над «Капитанской дочкой».
Уже в экспозиции очерка читатель встречает противопоставление: «жестокий мороз сковал природу… жег все живое» и «русский человек не боится мороза». Буран описан с точностью до мельчайших деталей, удачно подобраны языковые средства: метафоры, олицетворения, сравнения и т.д., которые позволяют увидеть приближение, медленное нарастание разбушевавшейся стихии.
«… Из многолетних наблюдений жизни края, из своих охотничьих странствий Аксаков вынес точное, граничащее с научным знание природы и мастерски воссоздал картину оренбургской зимы с ее страшными буранами и вьюгами» [6, 83]. Для Аксакова степная зимняя природа с ее буранами – особенное пространство, не доброе и не враждебное по отношению к человеку, но это такое пространство, где выжить может только опытный, сильный человек. Интересно, что у писателя II пол. ХIХ века Н.Н. Каразина, также обращавшегося к теме оренбургского бурана (сказка «Дедушка Буран, бабушка Пурга»), совершенно иная художественная позиция, отличная от позиции как С.Т. Аксакова, так и А.С. Пушкина. В сказке-притче Н.Н. Каразина, созданной на основе оренбургских впечатлений, степная природа осмысливается как однозначно враждебное человеку явление.
Иллюстрации М. Горшмана к «Бурану» С.Т. Аксакова имеют черно-белое цветовое решение: они строятся по принципу контраста, и в этом отношении у графики больше возможностей показать разбушевавшуюся зимнюю стихию. На одном из рисунков Горшмана буран показан в разгаре, его изображение точно соответствует словам из текста: «Разыгрался пустынный ветер на приволье, взрыл снеговые степи, как пух лебяжий, вскинул их до небес… Все одел белый мрак, непроницаемый, как мрак самой темной осенней ночи! Все слилось, все смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел. Свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось». Аксаков рисует нарастание стихии в мельчайших подробностях, такой же она представлена и на иллюстрации: среди кипящего белого праха замерла лошадь с обозом, наполовину уже занесенная снегом. Художник намеренно не прорисовывает мелкие детали: в такую погоду все смешалось, изображение размылось; два цвета – черной ночи и белоснежного покрова земли – проникают друг в друга, олицетворяя вечное земное противостояние бытия и небытия.
Существует огромное количество иллюстраций к сказке С.Т. Аксакова, об этом, например, подробно пишет в статье «Изобразительные модели “Аленького цветочка”» С. Соболевская. Подобно тому, как в Самаре в доме-музее А.Н. Толстого есть музей «Золотого ключика», полностью иллюстрирующий все события детской книги, на уфимском сайте alocvet разместилась виртуальная галерея «Аленького цветочка»; что также свидетельствует о необыкновенной популярности книги.
Первым иллюстратором сказки был Н. Богатов, в ХХ веке эта книга оформлялась Б. Диодоровым, А. Аземшей, Л. Ионовой, художником Палеха В.Д. Липицким и др. «Аленький цветочек» постоянно переиздается и оформляется все новыми художниками: в 2008 году в издательстве «Махаон» вышла книга с иллюстрациями О.Закис.
Читатель волен принимать ту или иную версию художественного восприятия сказки, безусловно, каждый автор стремится подойти к решению задачи по-новому, в итоге создаются целые концепции оформления книги, нередко живущие отдельно от нее. Не случайно в разделе многотомного труда Академии художеств СССР «Школа изобразительного искусства», посвященном иллюстрации, говорится о том, что к этому жанру нужно подходить с особой осторожностью: «Огромная трудность работы иллюстратора заключается в том, что читатель, знающий героя по книге, уже составил свое представление о нем, видит его по-своему. Особенно это относится к литературным произведениям, вошедшим в нашу жизнь как знакомые, близкие люди, которых мы знаем с детства. Предлагая читателю свой образ, художник рискует разочаровать его, не суметь убедить в правильности своего решения» [2, 216].
Иллюстрации Б. Диодорова делают из сказки Аксакова фэнтези, увлекая в мистический мир, в некую игру ума, воображения, наполненную необычными оттенками красок. Необычна и композиция этих произведений: в них может быть два смысловых центра, ведущим принципом построения пространства нередко является диагональ и пр. Художник домысливает образы аксаковских героев, окружая их мистической дымкой. Так, отмечает С. Соболевская, если Н. Богатов изображает чудище, следуя букве текста, то Б. Диодоров показывает в этом образе сатанинскую сущность колдовства, зная отношение к нему автора.
В традиционном ключе оформлена сказка Л. Ионовой и, на наш взгляд, работы этой художницы в большей степени подходят для детского восприятия (которое отличается чрезмерной впечатлительностью) и соответствуют духу сказки, где присутствуют восточные мотивы, но вместе с тем русским духом пахнет. Так, несколько утрированное изображение чудища подтверждает мысль о том, что зло приражается добру, а не выступает в роли безудержной демонической силы, вызывающей чувство ужаса. Несмотря на то что автор не делает акцента на чрезмерной уродливости завистливых сестер, маленькому читателю-зрителю, сравнивающему иллюстрации, показывающие встречу дочерей с отцом, не трудно подметить бесчувственность и корыстолюбие старших сестер и доброту младшей. Для маленького зрителя важно и то, что он видит героев в полный рост, в нарядных одеждах.
Иллюстрация помогает обеспечить тонкое «вживание» ребенка в образ художественного (литературного) произведения, об этом говорят результаты исследования восприятия детьми книжной графики [3, 103]. В младшем подростковом возрасте детей, идентифицирующих себя с героями произведений, привлекают иллюстрации красочные, насыщенные изображением; детям хочется разглядеть лицо героя, а для девочек еще и важно, чтобы на иллюстрации была героиня.
Иллюстрации современной художницы О. Закис, безусловно, интересны и заслуживают внимания, однако они дают модернизированную интерпретацию сказки, сближая ее героев с образами героев современных анимационных фильмов для детей. Создается впечатление игривой стилизации под русскую старину, не передается дух сказки, характерные черты ее персонажей.
В Оренбургском крае, на родине «Аленького цветочка», также появляются новые иллюстрации к сказке. В 2010 году в оренбургском театре кукол прошла выставка иллюстраций к «Аленькому цветочку» студентки архитектурно-строительного факультета ОГПУ А. Волковой. Необычная книжка, полностью вылепленная из пластилина, результат дипломной работы А. Волковой, представляет самостоятельный авторский проект. Работа вызвала одобрение оренбургских художников: она впечатляет своим объемом, техникой, трудоемкостью.
В 2011 году в Оренбурге прошел всероссийский конкурс на лучший эскиз памятника «Аленькому цветочку», победителем которого стала оренбургский архитектор В. Швец. Эскиз представляет сложную композицию: купеческая дочь обнимает умирающее чудище, распростершееся перед аленьким цветочком. По мнению членов жюри, в этой работе хорошо отражена тема любви, показаны чувства героев.
Таким образом, можно отметить, что творчество С.Т. Аксакова по-прежнему вызывает огромный интерес художника-иллюстратора и читателя, однако такая задача не облегчает, а, наоборот, усложняет работу художника, поскольку создать что-то новое в данном случае не всегда означает создать лучшее.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Избранные сочинения. М.: Современник, 1984.
2. Верейский О.Г. Книжная иллюстрация // Школа изобразительного искусства: В 10 вып. Вып. 7. М.: Изд-во Академии художеств СССР.
3. Кабачек О. Пожелания художникам, или что ценят дети в книжной графике // Детская литература. 1992. № 11-12. С. 48-50.
4. Кузьмин Н.В. Художник и книга: Заметки об искусстве иллюстрирования. М.: Дет. лит., 1985.
5. Машинский С. Поэзия становления человеческой души (Повесть «Детские годы Багрова-внука» С.Т. Аксакова) // Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской. М.: Дет. лит., 1981. C. 5 –31.
6. Прянишников Н.Е. Писатели-классики в Оренбургском крае. Челябинск, 1974.

И.К.Зубова

Аксаковы и Рычковы. Встречи в жизни и литературе

История любой семьи, прослеженная на протяжении хотя бы одного-двух столетий, занимательна сама по себе, но, главное, неотделима от истории народа. Это тем более справедливо, если речь идет о семье, давшей Отечеству какого-либо замечательного своего представителя. Тут нас интересует всё: и кто были его предки, и как сложилась жизнь у его потомков.
Первый исследователь оренбургского края, первый член-корреспондент Петербургской Академии наук Пётр Иванович Рычков (1712-1877) имел большую семью. В 1760 г., выйдя в отставку, он решил составить для своих детей автобиографическое описание, включив в него всё, что знал о своих предках. Эта семейная история, постепенно превращающаяся в дневник, бережно хранилась его потомками, а в 1905 г. была опубликована П.И. Бартеневым в журнале «Русский архив» под названием «Записки П.И. Рычкова»[8], [6]. Здесь содержится немало сведений и о его детях. О представителях следующих поколений семьи нередко можно узнать из документов, хранящихся в Государственном Архиве Оренбургской области (ГАОО). Ведь на протяжении XIX и начала ХХ столетий большинство потомков П.И. Рычкова жили на территории Оренбургского края. Некоторые из них оставили и свои собственные воспоминания. Мы попытались систематизировать эти сведения и составить нечто вроде генеалогического древа Рычковых [9].
П.И. Рычков вскоре после 1730-го года женился на своей ровеснице, Анисье Прокофьевне Гуляевой, с которой прожил около двадцати лет. Она умерла в 1751 г. при рождении 12-го ребенка. Из всех детей после её смерти живы были три сына и дочь, которая умерла через год.
Сам Рычков к этому времени женился вторично. Вторая его жена, Елена Денисьевна Чирикова, была намного моложе мужа, но также стала хорошей спутницей жизни для него, хорошей мачехой, а уже через год и матерью: в феврале 1853 г. у неё родился сын Василий.
Впоследствии у Елены Денисьевны, как и у Анисьи Прокофьевны, было ещё одиннадцать детей, но и она многих потеряла. Из всех детей, родившихся после Василия, выросли только шесть дочерей. Таким образом, у П.И. Рычкова было от двух браков десять детей, из которых четыре сына.
В «Записках» П.И. Рычкова отражена вся недолгая, но весьма достойная жизнь старшего из его сыновей, Андрея. Находясь с четырнадцати лет на военной службе, он был военным по призванию и отличным офицером. Он погиб в неравном бою с пугачёвцами в 1774 г. О нем и его семье можно узнать из «Отрывка из семейных записок Рожновых», опубликованного правнуком Андрея Петровича Николаем Андреевичем Рычковым в журнале «Библиотека для чтения» в 1862 г. [11], [7]. Рожновыми здесь, как увидим ниже, названы Рычковы.
Ещё одним интересным источником сведений об этой семье является изданная в 1908 г. в Оренбурге «Родословная потомков П.И. Рычкова» [12]. Её автор, Константин Иванович Рычков, по всей вероятности, приходился двоюродным братом автору «Отрывка из семейных записок», то есть также был правнуком старшего сына П.И. Рычкова. Его родители были троюродными братом и сестрой, таким образом, он одновременно приходился правнуком и другому сыну П.И. Рычкова, Василию. В «Родословной потомков П.И. Рычкова» немало неточностей. В ней есть даже расхождения с Записками» самого П.И. Рычкова. Тем не менее, этот труд, при определённых уточнениях и сравнениях с архивными документами, даёт немало ценных биографических сведений.
В 1756 г. у Елены Денисьевны родилась дочь Александра. Около 1778 г. она вышла замуж за видного Уфимского чиновника Николая Семёновича Зубова. Это дед писателя С.Т. Аксакова со стороны матери, Марии Николаевны, которая была дочерью Николая Семёновича от первого брака. В «Семейной хронике» Аксакова Николай Семёнович Зубов называется Николаем Фёдоровичем Зубиным, а дочь его – Софьей Николаевной. Оставшись вдовцом с дочерью-подростком и двумя маленькими сыновьями, будущий дед писателя, как рассказывается в главе «женитьба молодого Багрова», «года через полтора успокоился и влюбился в дочь известного описателя Оренбургского края, тамошнего помещика П.И. Рычкова, и вскоре женился» [2, 153] .
Далее перед нами предстаёт классический образ злой мачехи, которая терпеть не может падчерицу. А затем следует трогательное повествование о том, как через несколько лет молодая мачеха умирала после третьих родов, просила прощения у падчерицы, поручала ей своих детей. Мария Николаевна, тогда семнадцатилетняя, простила мачеху и взяла на себя все заботы о больном отце, для которого стала и сиделкой, и секретарём, и о пятерых детях, которых растила и учила. В своих воспоминаниях о гимназических и университетских годах в Казани С.Т. Аксаков рассказывает о живших в эти годы там у родственников двух молоденьких тётушках [1]. Это и были внучки П.И. Рычкова. Когда родители Аксакова получили наследство богатой родственницы Куроедовой, Мария Николаевна настояла на переезде в Казань специально, чтобы учить дочерей и вывозить в свет сестёр, которых впоследствии благополучно выдала замуж. Обещание, данное умирающей мачехе, она выполнила, и о сёстрах всегда заботилась так же, как и о двух своих родных братьях. Что же касается мальчика, самого младшего брата, то о нём С.Т.Аксаков упоминает один раз, в «Семейной хронике», описывая свадьбу своих родителей:
«Маленький брат, трёхлетний Николенька, которого рождение стоило жизни его матери, обувал Софью Николаевну по принятому обычаю, разумеется, с помощью горничных» [2, 251-252]. По мнению Г.Ф. и З.И. Гудковых, авторов интересной работы о родственниках и потомках С.Т. Аксакова [5], этот внук П.И. Рычкова умер в детстве.
Однако это не единственная встреча представителей двух замечательных семей. По всей вероятности, во время крестьянской войны 1773-1775 гг. сыновьям Рычкова Ивану и Василию, которые, как и их старший брат Андрей, служили в это время в армии, пришлось встретиться с А.В. Суворовым, который 2 сентября 1774 года прибыл в Царицын. Здесь его встречал средний сын Рычкова, Николай, директор Ахтубинского шёлкового завода. Отсюда, переправившись через Волгу, Суворов начал преследование пугачёвцев [10]. Как известно из «Семейной хроники», отец писателя Тимофей Степанович в это время также служил в армии и был ординарцем Суворова все время, пока тот находился в Оренбургском крае. Вероятно, он мог тогда встречаться с братьями Рычковыми. Вряд ли эта встреча представляла существенное событие для кого-то из них. Будущий отец Аксакова был ещё совсем юн и малоинтересен для опытных офицеров Рычковых. Но спустя много лет Ивану и Василию Петровичам приходилось снова встречаться с Тимофеем Степановичем Аксаковым, когда все они уже находились на гражданской службе. Подтверждения этому можно найти, например, в формулярных списках Василия Рычкова [3].
«1759-го года главное моё благополучие состояло в том, ? писал в своих «Записках» П.И. Рычков – что всемогущий Бог удостоил мне видеть сыны сынов моих; ибо января 11-го числа даровал мне перваго внука, а сыну моему Андрею сына, кой наречен Петром» [6, 337]. Этот внук, вероятно, остался для деда единственным, поскольку родившаяся через год дочь Андрея вскоре умерла, а другие дети Петра Ивановича обзавелись семьями значительно позже. Упомянутый выше «Отрывок из семейных записок Рожновых» представляет собой довольно подробное жизнеописание родителей Петра Андреевича и его самого. Детство Петруши Рожнова (Рычкова) в этом описании очень напоминает детство его литературного тёзки, созданного А.С. Пушкиным – Петруши Гринёва. Как и Гринёву, Пете Рычкову пришлось по приказу отца покончить с детскими забавами и отбыть на военную службу. Он был в этот момент даже моложе Гринёва – четырнадцати лет. Служил он под началом самого отца, полковника, назначенного в 1774 г. комендантом Симбирска. Как сказано выше, в этом же году, защищая город от войск Пугачёва, храбрый комендант погиб.
В том же году Пётр Андреевич вышел в отставку и стал жить с матерью в отцовском селе Савруше неподалёку от Бугуруслана. Рассказывая об этом селе и обстоятельствах жизни там, автор «Отрывка из семейных записок Рожновых» впервые упоминает известную по произведениям С.Т. Аксакова фамилию «Багров».
– «Соседство села Савруши – пишет Н.А. Рычков – ещё увеличилось одним семейством: Багров купил у башкирцев... участок земли на реке Бугуруслан, перевёл туда крестьян, построил мельницу и... переехал... в новое поместье село Багрово. Это новое поселение было всего в пятнадцати верстах от Савруши...» [7, 430].
Вспомним, что в первой главе «Семейной хроники» Аксакова, которая называется «Переселение», рассказывается, как Степан Михайлович Багров, дед автора, решил переселиться из Симбирской губернии в новые места, на простор. Для нового имения он нашёл и купил землю в двадцати пяти верстах от Бугуруслана. Там он построил мельницу и перевёз туда крестьян из своего родового села Багрова. Новое имение в честь построенной позже церкви во имя Знамения Божьей Матери было названо Знаменским, но крестьяне, в память о родном селе, стали звать его Новым Багровым. Именно так всё и происходило в действительности, только фамилия Степана Михайловича была Аксаков, а село называлось, да и теперь называется Аксаково. Знаменская церковь, разрушенная в советские годы, в наши дни восстанавливается. Предприняты первые попытки и к восстановлению барской усадьбы в соседнем селе Рычково на речке Савруше.
Около 1784 г. Пётр Андреевич Рычков женился, поступил на статскую службу, вскоре стал исправником в Бугуруслане, а через некоторое время – старшим заседателем Бугурусланского уездного суда. В связи с этим на страницах «Отрывка...» вновь упоминается некий «старик Багров», недоброжелатель Петра Рычкова, ставший инициатором доноса на него с обвинением в лихоимстве. Дело было передано в Уфимский уголовный суд, где Петра Андреевича оправдали. Как пишет его внук, совершенно уверенный в невиновности деда, последний там «имел протекцию... в товарище наместника, коллежском советнике Николае Фёдоровиче Зубове, который был женат на родной тётке дедушки, Александре Петровне, сестре покойного Андрея Петровича» [2, 448]. Об этой родственной связи между семьями Рычковых и Аксаковых, о том, как об этом рассказано в «Семейной хронике», мы уже говорили выше.
Николай Рычков пишет далее, что брак деда был удачен и продлился более пяти лет. Семейное счастье, однако, омрачалось тем, что дети рождались нежизнеспособными и скоро умирали. После пятых родов скончалась и жена Петра, а новорожденная девочка пережила её только на шесть недель.
Горе молодого вдовца было так велико, что он стал болеть, из-за этого через три года вышел в отставку, быстро потерял интерес к жизни и совсем опустился. Немного утешившись, он вернулся к деревенским холостяцким развлечениям, не думая обзаводиться новой семьёй. А матери хотелось внуков, и время от времени она предпринимала попытки вновь женить сына, однако безобразно растолстевший и прослывший больным жених девушкам не нравился, а получить в качестве свекрови его властную и скандальную мать Фиону Алексеевну они просто боялись.
Когда речь в повести Н. Рычкова заходит об одной из попыток сватовства, мы опять встречаем в ней персонажей, известных по произведениям Аксакова. Это, например, соседка, Флёна Ивановна Нулевская, вызвавшаяся быть свахой. «Нулевская была замечательной женщиной во многих отношениях: ей было известно всё и везде; даже кто что думал, или только намеревался думать – и это уже было ею рассказываемо с малейшими подробностями всякому встречному и поперечному»... [7, 463]. Сразу вспоминается описанная Аксаковым в «Семейной хронике» родственница, Флёна Ивановна Лупеневская, «петая дура, вестовщица и пьяница», Флёна-пушка, как называл её «Багров-дед». Это была двоюродная тетка писателя, племянница его бабушки, настоящая фамилия её была Луневская.
Николай Рычков рассказывает далее, как эта дама посоветовала матери Петра Андреевича, посвататься к сестре «Тимофея Степановича Багрова» Евгении Степановне. Легко вспомнить, что в «Детских годах Багрова-внука» рассказывается о младшей из сестёр отца, Татьяне Степановне, которая долго не была замужем. И есть там забавная сцена, которую маленький Сережа с сестричкой, няней и дядькой Евсеичем наблюдали из окна. Толщина жениха потрясла мальчика. Он, видевший недавно, как мать помогала подняться с земли споткнувшемуся отцу, насмешил взрослых вопросом: «Как же тётеньке выйти замуж...? Она такая сухонькая, а он такой толстый. Она его не поднимет, если он упадёт!» Аксаков назвал этих приехавших в гости соседей Пелагеей Ардалионовной Рожновой с сыном Митенькой.
Вот как описывает Н. Рычков приезд своих героев Фионы Алексеевны Рожновой с сыном Петенькой к соседям: «Сильные лошади скоро пробежали пятнадцать вёрст; речка Бугуруслан с большою уремою по берегам, огромный пруд, заросший густым камышом, быстро показались и остались позади, и наши путники остановились у крыльца большого деревянного дома – жилища Багрова. Целая свита лакеев выбежала на крыльцо, высадила из повозки Фиону Алексеевну, а потом принялась за довольно трудную работу – выгружать полновесного жениха... Но, наконец, он был вынут и под руки введен на высокую лестницу подъезда. Пётр Андреевич и Фиона Алексеевна были приняты очень радушно, по-соседски, как Тимофеем Степановичем, так и всем его семейством... Фиона Алексеевна говорила без умолку, ...а вместе с тем и не упускала случая наблюдать за сыном, боясь, чтобы он как-нибудь не вздремнул...» [7,470-471]. Да не углядела маменька! Пошла после обеда поговорить с братом невесты, а сына оставила в зале. Тут он и заснул, громко захрапев. А вот описание этого же эпизода в «Детских годах Багрова-внука»:
«Раздался крик “Едут, едут!”... сначала подъехала кожаная кибитка, из которой не без труда вытащили двое дюжих рожновских лакеев свою толстую барыню... потом подъехали необыкновенной величины розвальни, в которых глубоко сидело что-то похожее на небольшую калмыцкую кибитку или копну сена. Тут уже двух лакеев было недостаточно. К ним присоединился наш Фёдор, тётушкин приданный Николай, а также Мазан и Танайченок. Соединёнными силами выгрузили они жениха и втащили на крыльцо...» [1, 194].
А дальше – о том, как жених задремал за столом после обеда, как мать его увезла, как, когда гости уехали, «много было шуток и смеху, и тётушка объявила, что ни за что на свете не пойдёт за такого урода и увальня...» [1, 195].
Автор же «Отрывка...» далее рассказывает, что, хотя Фиона Алексеевна и ругала сына за такое некрасивое поведение в гостях, она не сомневалась в успехе сватовства, и пришла в бешенство, узнав от «свахи» Флёны Ивановны об отказе невесты: «Весь род Багровых был обруган, а в самом Тимофее Степановиче открыто столько пороков, что исчислить их нет никакой возможности...» [7, 472].
«Через короткое время девица Багрова вышла замуж за полковника Гуличинина» ? сообщает далее Н. Рычков. А С.Т.Аксаков рассказывает о судьбе младшей тётушки в своих «Воспоминаниях». Здесь названо и подлинное имя тётушки: не Танюша, как в двух первых книгах, а Евгеша, Евгения Степановна. В один из приездов из Казани к родителям на каникулы, гимназист Серёжа застал в доме приготовления к свадьбе. «Евгенье Степановне стукнуло уже сорок лет, но она была очень свежа и моложава; ей... захотелось, хоть под старость, зажить своим домком, иметь свой уголок и быть в нём полной хозяйкой. Она выходила замуж за Василья Васильевича Угличинина, целый век служившего в военной службе и недавно вышедшего в отставку полковником ...» [1, 399].
С нежностью описывает Аксаков дальнейшую жизнь тётушки и полковника, поздний брак которых оказался очень счастливым. А мы вновь замечаем, что Николай Рычков пишет о тех же людях, лишь немного изменяя фамилии.
Он рассказывает далее, что однажды Петра Андреевича познакомили с дальней родственницей, молодой девушкой Прасковьей Антоновной, которая и стала его второй женой. Сам он вскоре после женитьбы вернулся на службу в Бугуруслан.
«Отрывок из семейных записок Рожновых» заканчивается повествованием о том, как родился, наконец, у супругов сын Андрюша, как успела Фиона Алексеевна порадоваться долгожданному внуку и всего через год скончалась. Сведения, полученные из «Родословной» К. Рычкова и документов ГАОО, говорят о том, что в семье вскоре появился и второй сын, Иван.
Что же можно сказать об авторе литературного произведения, столь явно перекликающегося с произведениями С.Т. Аксакова? Николай Андреевич Рычков родился, вероятно, в 1829 г. Он учился в Оренбургском Неплюевском Кадетском корпусе, куда его после смерти отца определил дядя, Иван Петрович [4]. В 1848 г. Николай Рычков был произведён в офицеры, служил в Екатеринбурге, затем в Москве. Вышел в отставку в 1852 г., однако во время Крымской войны 1853-1856 гг. служил в ополчении. «Отрывок из семейных записок Рожновых» был опубликован в журнале «Библиотека для чтения» незадолго до ранней (37 лет) кончины автора. Вероятно, это был единственный его опубликованный труд.
«Детские годы Багрова-внука» впервые увидели свет в 1858 г., а «Семейная хроника» и «Воспоминания» двумя годами раньше. Вероятно, отставной офицер Николай Рычков, живший в своём имении, много читал, знакомился с литературными новинками. В авторе и персонажах этих новых произведений он узнал соседей и собственного деда, Петра Андреевича Рычкова, вспомнил о дедовых записках, подумал и о наставлении знаменитого прапрадеда, завещавшего знать и хранить историю предков. Вероятно, всё это и побудило его испытать силы в литературном труде. Писать предстояло о людях, уже упоминавшихся другим автором. Скрывать, что пишет под влиянием этого автора, Рычков счёл невозможным, и, видимо, поэтому использовал фамилии, придуманные Аксаковым: Багровы и Рожновы. Другие фамилии он немного переделал по-своему. Вот почему автор «Отрывка из семейных записок...» изменил в нём столь славную фамилию предков.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Детские годы Багрова-внука. Воспоминания. М: Камея, 1996.
2. Аксаков С.Т. Семейная хроника. Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1978.
3. ГАОО Ф. 6. Оп. 2. Д. № 1574. О награждении В.П. Рычкова орденом св. Владимира.
4. ГАОО Ф. 6. Оп. 10 Д. № 4936. О принятии в Неплюевское училище пансионером Рычкова Николая.
5. Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т. Аксаков. Семья и окружение. Краеведческие очерки. Уфа: Башк. Кн. Изд-во, 1991.
6. Жизнь и деятельность П.И. Рычкова. Т. 1. Сост. Г.П. Матвиевская. Оренбург: ООО «Губерния». 2008. С. 301-376.
7. Жизнь и деятельность П.И. Рычкова. Т. 1. Сост. Г.П. Матвиевская. Оренбург: ООО «Губерния». 2008. С. 377-490.
8. Записки Петра Ивановича Рычкова // «Русский архив». 1905. Кн. 3, № 1. С. 289-340.
9. Зубова И.К. История потомков Петра Ивановича Рычкова, рассказанная ими самими // Альманах «Гостиный Двор». Оренбург: Оренбургское книжное издательство. 1999. № 7. С. 215-240. 2000. № 9. С. 227-239. 2001. № 11. С. 228-240. 2001. № 12. С. 202-208.
10. Матвиевский П.Е. А.В. Суворов в Оренбургском крае // Альманах «Гостиный Двор». Калуга: Золотая аллея, 1995, № 3. С. 109-114.
11. Рычков Н.А. Отрывок из семейных записок Рожновых // «Библиотека для чтения». Санкт-Петербург: 1862. № 1. С. 121-160. № 2. С.1-48.
12. Рычков К.И. Родословная потомков П.И. Рычкова. Оренбург, 1908.


Г.А. Ждыханова

Семья Аксаковых в документах Государствененого архива Ульяновской области

Государственным архивом Ульяновской области ведется работа по выявлению документов, связанных с известными уроженцами нашего края, либо с теми, кого жизненные перепетии связали с нашей малой родиной. Среди таковых выдающихся деятелей Сергей Тимофеевич Аксаков вызывает интерес не только у литературоведов, но и архивистов.
Так, Симбирская земля явлется родовой вотчиной семьи Аксаковых. И все бывшие основные владения семьи расположены на территории современной Ульновской области: Симбирск, села Аксаково (Троицкое), Чуфарово, Вишенки (Куроедово), Репьевка, Неклюдово, Кротково, Бекетовка, деревни Безымянка, Екатериновка, Говендяевка...
Выявленные архивом документы, связанные как с самим Сергеем Тимофеевичем Аксаковым, так с его семьей, условно можно разделить на следующие группы:
? документы дворянских сословных органов (Симбирское губернское дворянское депутатское собрание, Симбирский губернский предводитель дворянства): дело о дворянстве титулярного советника Николая Аркадьевича Аксакова с родом, списки «имеющих право участвовать в выборах и во всех делах собрания», ведомости о количестве земли и леса, принадлежащих дворянам-землевладельцам [1].
Род Аксаковых был внесен в 1841 году в дворянскую родословную книгу Симбирской губернии в VI часть, где перечислялись древние благородные дворянские роды.
Родословные связи семьи Аксаковых пересекаются с Карамзиными, Бекетовыми, Кротковыми, Неклюдовыми, Нагаткиными и другими известными фамилиями, предоставляя возможность исследователю расширить горизонты поиска, каждый раз дополняя его новыми именами, фактами):
? документы, имеющие отношение к родовым вотчинам семьи: церковные летописи, судебные тяжбы по разделу, дела по утверждению имений, картографические материалы на владения [2];
? документы из личных фондов, хранящихся в ГАУО, связанных с творчеством С.Т. Аксакова: заметки, статьи, выписки из архивных источников о нем и его творчестве: заметки Степанова Александра Николаевича ? учителя Симбирской 1-й мужской классической гимназии, статьи преподавателя Ульяновского педагогического института Петра Сергеевича Бейсова и его вырезки из печатных источников, печатные материалы, собранные участником Великой Отечественной войны Владимиром Петровичем Новичковым, краеведом Марианной Иосифовной Тагильцевой [3];
? документы по увековечиванию памяти писателя: решение исполнительного комитета Ульяновского областного Совета народных депутатов «o подготовке и проведении празднования 200-летия со дня рождения русского писателя С.Т. Аксакова» от 11 ноября 1990 г. [4, 96]; отчеты, экскурсия по экологической тропе «Аленький цветочек» (областной станции юных натуралистов), описание Аксаковского парка, флоры Аксаковских мест; фотоматериалы, запечатлившие Аксаковкий праздник 1988 года, панорамы отдельных участков села, за 1988, 1989,1992 гг.
Архив продолжает выявление документов по аксаковской тематике, с которыми исследователи могут ознакомиться в читальном зале согласно установленным Правилам.
Церковная летопись Троицкой церкви села Аксаково.
«… Название Аксаково носит, должно думать, по фамилии помещика Аксокова. Церковь в этом селе существует с давних лет. Антиминс, находящийся в приделе во имя Святителя Николая, показывает, что здесь был храм в 1731 году. Этот Антиминс освящени митрополитом Казанским и Свияжским Селиверстом. По метрическим книгам, хранящимся при сей церкви видно, что здесь храм был в 1780 году. Просьба помещиков Никонора Федорова Мошенского и Степана Михаловича Аксакова показывает, что в 1790 году храм в селе Аксаково уже пришел в ветхость... По клировым ведомостям ныне существующий храм значится построенным в 1791 году и именно этими же помещиками Мошенским и Аксаковым. В 1837 году по просьбе приходского помещика Аркадия Тимофеева Аксакова это храм перекрыт новым тесом... В 1871 году храм сей был перекрыт вместо дерева железом и выстроена новая ограда с благословения Евгения Епископа Симбирского и Сызранского. На это предмет помещиком Николаем Аркадьевым Аксаковым и матерью его Анной Степановной Аксаковой пожертвовал 420 рублей и церковным старостой села Аксаково крестьянином Симоном Захаровым 120 рублей...»
Ф.134.Оп.12.Д.153.Л.1
Дело о дворянстве титулярного советника Н.А. Аксакова с родом. Копия.
Свидетельство № 1133.
По Указу его Императорского Величесвта, из Симбирской духовной консистории, вследствие прошения титулярного советника Николая Аркадиева Аксакова, на основании 1048 ст. IX Св. Зак. изд. 1876, выдано сие свидетельство ему, Аксакову, в том, что в метрической книге Христорождественской церкви села Нового Никулина Симбирского уезда за тысяча восемьсот восемьдесят первый в марте месяце под № 11 значится: «села Аксакова титулярный советник, землевладелец Николай Аркадиев Аксаков , православного вероисповедания , 43 лет, повенчан первым браком 19 августа с Сенгилеевскою мещанкою девицею Анисьею Васильевою Павловой, православного вероисповедания, 28 лет, первым браком...»


Фотоматериалы из личного фонда
Марианны Иосифовны Тагильцевой


Село Аксаково. Вид со стороны села Б. Жеребятниково.
1992 год. Автор не указан.

Село Аксаково. Мостик через р. Майна.1992 год. Фотограф не указан.



Аксаковский праздник.1988 год. Фотограф не указан.


Аксаковский праздник.1988 год. Фотограф не указан.


Список литературы

1. Государственный архив Ульяновской области (далее ?ГАУО). Ф. 45. Оп. 1. Д. 14. ЛЛ. 2,8,19. Д. 364 (дело о дворянстве титулярного советника Николая Аркадьевича Аксакова с родом); Ф. 477. Оп. 1. Д. 2. ЛЛ. 3. Д. 244. ЛЛ. 2, 2а. Оп. 3. Д. 184. ЛЛ. 1-2. Д. 185. ЛЛ. 1, 2 об.
2.ГАУО. Ф. 88. Оп. 2. Д. 889; Ф. 109. Оп. 1. Д. 612, 818, 937; Ф. 134. Оп. 12. Д. 153; Ф. 928. Оп. 7. ДД. 304, 311, 504.
3.ГАУО. Ф. 253. Оп. 1. Д. 285; ФР-4061. Оп. 1. ДД. 124, 267. Оп. 2. Д. 38; ФР-4268. Оп. 1. Д. 45. ФР-4347. Оп. 1. ДД. 59, 60, 62.
4. ГАУО. ФР-3038.Оп. 5. Д. 3039; ФР-4347. Оп. 1. Д. 15

IV
Л.А. Сапченко
Превращения бабочки

В воспоминаниях С.Т. Аксакова сохранились достоверные свидетельства его знакомства с литературой минувшей эпохи. Встает вопрос: в каком отношении к предшественникам находится творчество писателя, унаследовал ли он традиции прошлого или шел собственным, непроторенным путем? Свобода от литературных клише органически была присуща С.Т. Аксакову. Однако воссоздание действительности предполагало также воскрешение самого образа мыслей людей ушедшего века, причем в формах, данных временем. Они во многом были обусловлены характерными для эпохи жанрами, образами, стилями. Специфическое видение мира, уловленное Аксаковым в семейных преданиях и литературных произведениях классицизма и сентиментализма и точно им описанное, получало развитие в его собственной лаборатории, приобретало новое качество, превращалось в авторское видение. Но отрекаться от прошлого означало бы не быть Аксаковым. Та или иная литературная традиция под пером писателя становится зачастую неузнаваемой, но все же имеет свою родословную, восходящую к культуре предшествующих лет и столетий. В этом контексте не претендующая, казалось бы, на художественное обобщение аксаковская зарисовка из «натуральной истории» приобретает нередко метафорический смысл, становится поэтическим символом.
Если обратиться к культуре XVIII века, то можно заметить, что стремление художественного образа к обобщенности выводилось на первый план как присущая самому сознанию идея, «первичная» по отношению к изображаемому миру, который сам по себе был лишен значения. Заранее существующий смысл подчинял себе изображение. Явления природы и человеческой жизни заносились в специальные «эмблематики» (напр., «Свет, зримый в лицах, или Величие и многообразие Зиждителевых намерений, открывающееся в природе и во нравах, объясненные физическими и нравственными изображениями, украшенными достойным сих предметов словом…». Перевод с немецкого Ив. Хмельницкого. Изд-е 3. 1805) и сопровождались морально-философскими сентенциями, превращавшими образ в эмблему или символ.
Образами подобной структуры изобилует поэзия Г.Р. Державина. Например, в державинском стихотворении «Бабочка» порхающий мотылек определяется как «симв?л бессмертия»:

На цветы с цветов летая
В поле бабочка живет;
Не тоскуя, не вздыхая
Сладкий мед один с них пьет.
Что счастливее сей доли,
Как бы бабочкою быть,
На своей всегда жить воле
И любви лишь сладость пить?
Я бы пил – и, вновь влюбляясь,
Лишь в весельи дни провел
И, с духами сочетаясь,
Был нетления симв?л (1802) [5; II, 437-438].

«Бессмертие души:

…Как червь, оставя паутину,
И в бабочке взяв новый вид,
В лазурну воздуха равнину
На крыльях блещущих летит,
В прекрасном веселясь убранстве,
С цветов садится на цветы:
Так и душа, небес в пространстве
Не будешь ли бессмертна ты? (1785-1796). [5, II, 10].
Такие образы определяли характер иллюстраций к стихам, причем логический смысл изображения формулировался особо, под рубрикой «Значение рисунков» [5, II, 2]:
1) Душа, отделяясь от тленнаго мира, взлетает к творцу сквозь эмблему вечности.
2) бабочка, вылетевшая из куколки, символ возрождения и бессмертия.
В русле этой традиции находится и стихотворение Н.М. Карамзина «Сильфида» :
Плавай, Сильфида, в весеннем эфире!
С розы на розу в весельи летай!
С нежного мирта в кристальный источник
На испещренный свой образ взирай!

Май твоей жизни да будет весь ясен!
Пчелка тебя никогда не пугай,
Там, где пиешь ты свой сладостный нектар,
Птица Цитерина мимо лети!

В Оркус низыдя, Сильфида, покойся
Кротко в Платоновом вечном венке!
Он возвещал утешение смертным,
Псише свободу, подобно тебе (До 1791) [8, 364].
Духи воздуха, сильфы и сильфиды представлялись обычно существами с прозрачными крыльями, имеющими радужный отлив, потому у Карамзина сильфида становится синонимом бабочки, которая в греческой мифологии олицетворяет человеческую душу (Психею), идею торжества над смертью (возлюбленной бога любви было даровано бессмертие). Душа, дыхание человека изображались в виде бабочки или тени девушки с крыльями бабочки. Имя Платона в стихотворении актуализирует философский пласт произведения: согласно платоновскому учению, добродетель есть «вечно свободное течение и полет доброй души» (Кратил, 415 d).
Стадии развития бабочки (гусеница – кокон – бабочка) в различных религиях соответствуют бытию человека: жизнь, смерть и воскресение
Вторая половина XVIII века отмечена не только естественнонаучными открытиями, но и изменениями в художественном воссоздании природы, усилением личностного начала, индивидуализированного сознания. В этой связи «обнаружил себя кризис эстетического традиционализма» [10, 46]. Символико-аллегорическое, эмблематическое восприятие и трактовка явлений действительности уступали место их живым, точным, конкретным описаниям, не исключающим, однако, любования ими и философского вывода о разумности и красоте мироздания. Литература периода аксаковского отрочества изобилует описаниями бабочек, детально передающими облик насекомого.
«Новое отношение к природе предполагало необычайно подробное воспроизведение ее облика. Очень кратко это сформулировал Н.М. Карамзин, говоря о Дж. Томсоне, но по сути определив смысл совершающегося открытия природы: “Природу возлюбив, природу рассмотрев…” (“Поэзия”)» [10, 93]. Такая установка предполагала внимательное всматривание, вглядывание и в человека, и в природу, в мельчайшие ее творения.
«Зримая природа была прекрасным воплощением бога в его красоте и умопостигаемости; на зримости делался теперь особенно важный философский акцент, ибо познание не должно было обернуться мистическим прозреванием сквозь природу, но только узнаванием бога в ней самой. <…> Поэтическое чувство также предполагало умение видеть, а лишенные его, согласно распространенной метафоре, признавались слепыми» [10, 122].
Созерцание натуры, существование в большом мире не менее сложных малых миров [3] предстает основным доказательством гармонии всего мироустройства, его подчиненности единому замыслу. Малые миры и их обитатели приковывают внимание и естествоиспытателя, и поэта. Теперь не эмблема, не символ с их закрепленными значениями, а подробная зарисовка из «натуральной истории» представляется фрагментом истинной картины мира. Мифопоэтический образ бабочки приобретает конкретные очертания и краски и ? как воплощение «микрогармонии» ? становится одним из слагаемых сентименталистской картины мира.
Так, в 1787 году были опубликованы в России «Идиллии и пастушьи песни г-на Геснера», переведенные с подлинника В. Лёвшиным. Величественные, монументальные образы природы («темный еловый лес», «дубы древние», «река, величавая и быстрая», «седеющиеся горы») не привлекают автора: «… Не вас хочу я рассматривать. Мурава, меня окружающая, будет для меня единым предметом» [6, 120].
«Мурава» не остается обобщенным образом. Взгляд наблюдателя устремляется на цветок: «Там, на сем цветке, возвышающемся между дятловиною, сидит маленькая бабочка; она распростирает свои испещренныя крылушки; мелкие пятнушка пурпуровыя рассеяны по серебристому основанию, а по краям онаго золотая опушка соединяется с прекрасною зеленою тенью. Вот великолепно сидящая: маленький хохолок из сребровидных перьев украшает ее головеночку. Пригожая бабочка! Наклони цветок, чтоб оный спустил тебя над ручей (так!) и погляди на себя в воде, тебя изображающей…» и т.д. [6, 120].
В журнале «Иппокрена», знакомство С.Т. Аксакова с которым засвидетельствовано в его воспоминаниях, также помещено было детальное описание бабочки: «Ах, прекрасная бабочка! <…> она с радостию расширяет свои лазоревые крылышки; лазурь неба не так блистательна. Вот как она их подымает! Ах! Какая пестрота и притом какая симметрия! На бледно-сером грунте рассеяны прекрасные черненькие пятнышки, обведенныя кружками атласной белизны; нежно-зеленая пыль, рассеянная по краям крылышек, сверкает как серебристая…» [7, 385].
Но подробными описаниями дело не ограничивалось. «Системные» отношения в малых мирах, происходящие в природных организмах процессы развития экстраполировались на мироздание и человека в целом.
В 1798 году «Санктпетербургский журнал» поместил материал «О природе»: «Одно и то же животное в рассуждении своего членосложения преходит постепенно от нужд простых к многосложнейшим, которые однако же суть следствия его природы. Таким образом бабочка, коея красоте удивляемся, начинает свое бытие неодушевленным яичком, из которого теплота выводит червячка, сперва бывающего хризалидою* (сноска* Chrysalide, Хризалида есть третие состояние насекомого, в котором недвижимо и в плеве своей пребывает до последнего изменения), а потом превращающегося в крылатое насекомое, украшенное живейшими цветами; находясь в сем образе производит себе подобных и распространяет свой род; наконец, исполнивши долг, возложенный природою, или описавши круг перемен, природою предначертанный такого рода бытиям, лишившись своих украшений, умирает <…>
То же случается с телом человеческим; оно во всех своих возрастах, и во всех изменениях подвержено законам, свойственным сложению его частей и веществу, составляющему его….». (Перевел с иностранного языка Петр Яновский) [9, 200-201].
Подобные наблюдения и обобщения производили сильное впечатление на юного Аксакова. «Многие явления в природе, ? пишет он, – на которые я смотрел бессмысленно, хотя и с любопытством, получили для меня смысл, значение и стали еще любопытнее. Муравьи, пчелы и особенно бабочки с своими превращениями из яичек в червячка, из червячка в хризалиду и, наконец, из хризалиды в красивую бабочку – овладели моим вниманием и сочувствием; я получил непреодолимое желание все это наблюдать своими глазами» [1, 298].
«… что же в природе самого научного понимания природы было располагающим к поэтическому вдохновению?» – задает вопрос современный исследователь [10, 116]. Закономерность, пропорциональность, гармония, красота, а в том, что касается бабочек – еще и необычность, симметрия, разнообразие и причудливость расцветки, изящество форм.
Через познание бытия былинки, травинки, гусеницы, личинки, бабочки, ручья, человека и небесных светил художественно-натуралистическое видение постигало божественный мир в его целостности. Однако в естествознании того времени велись горячие споры о способах познания и научного обобщения, отразившиеся в статье И.-В. Гете «Принципы философии зоологии», где он сопоставляет два подхода к изучению природы . «Кювье, – пишет Гете, – неустанно работает как различающий, точно описывающий объекты, и овладевает неизмеримо обширным материалом. Жоффруа де Сент-Илер, напротив, в тиши трудится над аналогиями существ и таинственным родством их; тот идет от одиночного к целому, которое хотя и предполагается, однако рассматривается как никогда не познаваемое; этот в своем внутреннем сознании хранит целое и живет в убеждении, что одиночное может постепенно развиться из него. <…> …Разделяющий, различающий, опирающийся на опыт и из него исходящий не допускает прозрения и предчувствия единичного в целом. Хотеть признавать и познавать то, что нельзя видеть глазами, что нельзя осязательно представить себе, это он недвусмысленно объявляет незаконным притязанием. Другой же, однако, отдаваясь более высокому водительству, не хочет признавать авторитетности метода первого» [4, 230].
Для мифологического и для художественного сознания гусеница, куколка и бабочка – не отдельные объекты, а лишь символические формы и стадии одного существа – человека, его жизни, смерти и бессмертия. Во всем этом таится присутствие Творца. Эти превращения, эту одушевляющую связь между личинкой и бабочкой, по словам Гете, можно постичь лишь «соприсутствием духа таинству», что необходимо и для ученого. Способностью такого восприятия, свойственного и натуралисту, и художнику, обладали, как замечает Г.Ю. Карпенко, русские художники слова. Среди них мы назовем и имя С.Т. Аксакова.
К аксаковскому «Собиранию бабочек» исследователи обращаются нечасто. Между тем, оно настолько характерно для Аксакова, для его писательской манеры, что заслуживает особого внимания. Сама природа аксаковского творчества проявляется здесь зримо, органично, непосредственно. Разумеется, это становится очевидным в контексте всего того, что создано Аксаковым, что он сам говорил о себе, о своем писательстве. Заявляя, что может писать, только «стоя на почве действительности», что не обладает «даром чистого вымысла», он столь же прямо указывал не только на жизненные, но и на литературные истоки своих произведений, называл имена поэтов и романистов, подчеркивал роль журнала «Детское чтение…» в формировании своего мировосприятия, упоминал тома «натуральной истории», автора которой не помнил. Собственно, книг под таким названием было немного, нетрудно установить их авторов. Здесь важен принцип. Принцип же состоял в том, что природу можно не только любить, ее можно познавать, усиливая тем самым наслаждение ею.
Кроме естественнонаучной литературы, аксаковские произведения связаны с жанром описательной поэмы. Описательная поэзия (нередко она имела форму прозы, оставаясь поэзией по возвышенно-лирическому, эмоциональному отношению к природе) оказывалась созвучна научным проблемам времен аксаковского детства. Воспевать, познавая, и познавать, воспевая, могли и ученый натуралист и поэт той эпохи, в русской литературе берущей начало от Ломоносова. Аксакова привлекают не только «натуральные», но и поэтические свойства объекта.
Читатель Бюффона и других натуралистов, Аксаков хорошо знаком был с актуальными для естествознания XVIII столетия проблемами систематизации и классификации природных явлении. В русле этих научных традиций следует, видимо, рассматривать аксаковское собирание бабочек, стремление иметь все виды в своей коллекции, дать их подробное описание, определить их класс и вид.
Однако в произведении Аксакова есть и другой, собственно художественный смысл, генетически восходящий к символике бабочки. Речь здесь не идет о восстановлении давней эмблематической традиции. Не называя бабочку «символом бессмертия» души, писатель тем не менее воскрешает в «Собирании бабочек» мотивы, издревле присущие этому образу – вечного обновления, весенней благодати, покоя и веселья, отрадного чувства в глубине души человеческой… «Собирание бабочек» замечательно еще и тем, что здесь писатель сам приоткрывает тайну своего дарования: взяться за перо, записать, сохранить увиденное побудили его связанные с природой и чтением незабываемые впечатления детства.
Образу бабочки посвятил свою статью американский исследователь Дейвид М. Бетея, обратившись к творчеству В. Набокова и И. Бродского [2, 168-176]. В статье не рассматривается «уходящая в древность литературная и мифологическая традиция образа бабочки как символа человеческой души и ее метаморфоз…», акцент делается на неповторимости авторской индивидуальности. «И Набоков, и Бродский, пишет Д. Бетея, – принимают бабочку как образ искусства в мире изгнания с его постоянно ускользающим смыслом. Однако для первого этот образ – важное звено в великой цепи, связывающей нас с иным миром.
Для второго – не более чем маленькое случайное открытие, сиюминутное и неотделимое от самого языка, открытие, которое надо проделывать снова и снова без гарантий на успех».
«Набоков восхищается замыслом Творца, выражая свой восторг в перечислении цветов бабочки. Бродский упоминает цвета («По чьей подсказке и так кладутся краски?»), но перед этим вопрошает о причине, о “подсказке”. И там, где Набоков способен уверовать благодаря науке энтомологии и собственным мистическим воззрениям, Бродский, признавая отпечаток некоего высшего замысла на этом существе, останавливается – не в силах применить эту мысль к себе, своей смертности и своему пониманию времени» [2, 172-173].
В преддверии исканий художников слова XX столетия, бабочка у Аксакова обретает не эмблематическую, а метафорическую природу, соотносится с мотивами неувядающей памяти, живой души в ветшающем человеческом теле, воскресения прошлого силой искусства. Во всех случаях образ бабочки становится символом возвращения утраченного, возрождения красоты мира и сохранения ее в творчестве.
Аксаков не только обновляет глубокую традицию, но и оказывается предшественником новых литературных созданий.
Как впоследствии Набоков, Аксаков соединяет науку (энтомологию) и искусство, прозаическую точность прорисовки и поэтическое восприятие. Как это будет затем у Бродского, Аксаков выражает больше и общее через малое, воспоминание о бабочках противостоит у него всепоглощающему времени. Его бабочки, как подобает, становятся зримым образом живой творческой памяти, незабываемых событий минувшего, воскрешения пережитых чувств. Душевные движения, былые впечатления, хранимые в глубине времени, в коконе долгих лет, обретают свободу и поэтическое бессмертие в художественном слове Аксакова.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1956.
2. Бетея Д. Изгнание как уход в кокон: Образ бабочки у Набокова и Бродского // Русская литература. 1991. № 3. С. 168-176.
3. Бонне Ш. Contemplation de la Nature // Детское чтение для сердца и разума. 1789. Ч. XVIII.
4. Гете И.В. Избранные сочинения по естествознанию. М., Л., 1957.
5. Державин Г.Р. Сочинения Г.Р. Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота Т. I-IX. СПб.: В типографии Императорской академии наук, 1864-1883.
6. Идиллии и пастушьи песни г-на Геснера. Переведены с подлинника В. Левшиным. М., 1787.
7. Иппокрена. 1799. Ч. 3.
8. Карамзин Н.М. Полн. собр. стихотворений. М., Л., 1966.
9. Санктпетербургский журнал. 1798. Ч. 1.
10. Шайтанов И.О. Мыслящая муза. Открытие природы в поэзии XVIII века. М., 1989.


Л.К. Ишкиняева
Жанровое своеобразие «Записок ружейного охотника
Оренбургской губернии» С.Т. Аксакова

Аксаковские «Записки ружейного охотника…», вышедшие в 1852 году, так же, как и ранее появившиеся «Записки об уженье рыбы» (1847), были тепло встречены читателями и получили высокую оценку критики.
Занимая уникальное место в русской классике, «Записки об уженье рыбы» и «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» обнаруживают при этом связи с современной им [1, 210-218], [5, 209] и предшествующей литературой.
Так, по мысли Г.А. Гуковского, «радость обретения внешнего мира», поэтическое и конкретное воссоздание реальных примет многоликой русской природы звучит в поэзии Державина, в «Жизни и приключениях…» А.Т. Болотова. В мемуарах Болотова, как считает Г.В. Токарева, намечаются некоторые черты аксаковских очерков природы. «Болотовым была найдена и форма повествования, избранная впоследствии Аксаковым, – “записки любителя природы”» [14, 19].
Отнюдь не редким явлением в XVIII–XIX вв. были также руководства, зачастую переводные, по охоте и рыбной ловле. Широкую известность получили переводы и переработки В. Левшина, современные Аксакову охотничьи руководства А. Венцеславского, Н. Реутта и др. [4; 5; 8; 10; 11; 12; 13]. Почти в одно время с книгой Аксакова в печати появились «Егерские записки, или начертание, как находить дичь, в каких местах, в какое время года и различные способы стрелять птиц и зверей...» Патфайндера [9]. Одно из типичных охотничьих руководств того времени, «Егерские записки…» содержали следующие разделы: 1) Натуральная история птиц и зверей... 2) Описание различных ружей... 3) Описание пород собак; 4) Словарь охотничьих слов. Своей книге автор предпослал посвящение, в котором отчетливо проявилась одна из жанровых особенностей охотничьих записок – насмешка над неудачливыми охотниками, похваляющимися богатой якобы добычей: «Посвящаю сию книгу моим знакомым всем вместе и каждому порознь, особливо милосердным стрелкам, которые в поле птиц жалеют, не бьют их и только пугают, – зато уже на разговорах бедных дуппелей кладут в сумки десятками, сотнями и даже пудами» [9, V].
В «Предисловии» автор предпринимает исторический экскурс и сообщает, что «охота известна в России со времен незапамятных и страсть эта была господствующей страстью народа русского, народа смелого и воинственного, любившего в охоте искать развлечения, которые справедливо философ Платон назвал подобием войны. Еще во времена Великого Владимира мы видим, что, русским была известна охота, как занятие и удовольствие самого Великого князя и окружающих его вельмож; но тогда известна была более псовая охота, употребляемая для больших зверей и почиталось за особенные удовольствия принимать лично на нож или рогатину хищного зверя, как то: медведя, кабана и проч. <...>» [9, VII]. Патфайндер кратко излагает историю оружия: «Первое оружие, которое мы употребляем на охоте, был лук и стрелы, потом арбалет; но с изобретением пороха и тот и другой должны были уступить – фузее с фитилем, потом кремень в свою очередь вытеснил фитиль и охота егерская с тех пор стала принимать свой собственный характер, свою систему, свои правила, совсем различные от прочих охот» [9, VIII], сообщает также, что «охота за дупелями, бекасами, гаршнепами, вальдшнепами на тяге, за молодыми тетеревами, глухими и березовыми, за рябчиками и прочею дичью, как лесной, так и болотной, разные способы манить дичь и дрессировать легавых собак мы научились у немцев, французов и поляков» [9, IX] и подчеркивает отличия своей книги от других охотничьих руководств: «Г. Левшин обращал более внимания на теорию, а я на практику, потому что я изучал охоту не в кабинете против камина, а в лесу да болоте, где иногда ночью луна служила мне вместо лампы, качка заменяла подушку, одеяло было яхтаж, хотя спать не жарко, так простору много. Прошу любезных моих читателей и строгих критиков не взыскать, что мой слог не жемчужный, а простой рассказ охотника: Я не лезу на Парнас, / Там много и без нас!» [9, XI].
Структура изложения у Патфайндера в принципе сходна с аксаковской:
Птицы болотныя.
Дуппельшнеп..., стрельба весной, осенью,
Бекас, или лесной баран стрельба весной, осенью.
Гаршнеп, стрельба осенью.
Кроншнеп, стрельба.
Болотный кулик. Стрельба. И т.д. [9, 38-66]
В «Егерских записках…» также даны описания разных видов дичи , однако отзывы современников о многих подобных руководствах были весьма неодобрительны, чего нельзя сказать о «Записках…» Аксакова [См.: 2; 624-639]. В 1852 г. в «Московских ведомостях» была помещена пространная публикация под названием «Заметки на книгу под названием “Записки ружейного охотника Оренбургской губернии”». «Два раза я прочел книгу под вышеозначенным заглавием, и как читатель-охотник, могу сказать утвердительно, что по этой части лучше и занимательнее я ничего не читывал» [7, 1028-109], – так начинает свою статью В. Журавлев.
Закономерно сопоставляя многочисленные охотничьи руководства с книгой Аксакова и подмечая пестроту их жанрового состава, автор публикации подчеркивает, что дар слова как-то не дается их составителям, и потому в нашей литературе появлялись «только какие-то жалкие, несвязные и безграмотные компиляции, под названием егерских книг с рецептами, выписанными из старинных лечебников, и наставлениями о дрессировании собак и составлении мазей для болотных сапог» [7, 1028-1029].
Сравнение с «Записками охотника» Тургенева, где «талант автора касался более людей, нежели бекасов и дупелей», также позволяет определить своеобразие аксаковских сочинений, считает рецензент.
В. Журавлев видит в книге Аксакова полезное руководство для молодых охотников, но с другой стороны, особо отмечает статьи о воде, лесе, степях и полях. «Взгляд автора на природу чрезвычайно верен, замечания точны, изложение мыслей увлекательно». При этом подчеркивается недопустимость истребления лесов, необходимость и важность лесохранения. «Леса у нас исчезают с каждым годом, дрова и материалы лесные дорожают, сельская жизнь делается без леса тягостною и неудобною, воды мелеют, засухи проявляются чаще, и тяжкий труд земледельца не вознаграждается обильным урожаем» [7, 1029].
Анонимный рецензент «Москвитянина» писал в связи со вторым изданием «Записок об уженье рыбы»: «Те, которые читали “Записки ружейного охотника Оренбургской губернии”, вероятно, помнят, с какой любовью к своему предмету и с какой любовью к природе написана эта книга. В ней есть картины природы чисто поэтические, страницы, достойные пера самого красноречивого натуралиста» [6, 129-131].
Восторженная оценка аксаковских охотничьих записок, на первый взгляд, может показаться странной. Ведь Аксаков, как и другие создатели книг по охоте и рыбной ловле, говорит о своем желании всего лишь быть полезным, дать несколько добрых советов небогатым деревенским охотникам, пишет об обучении охотничьих собак, о корме их, об охотничьем снаряжении, о свойствах и действии пороха, о дроби и пыжах, капканах и сетях, о ястребиной и соколиной охоте, помещает сведения из естественной истории о птицах и рыбах, охотничьи тайны и анекдоты и пр., но ни одно из охотничьих наставлений не удостоилось столь восхищенных (за редким исключением) отзывов, какими была встречена книга Аксакова. По всей видимости, аксаковские «Записки…» отличались особенными свойствами, отсутствующими в руководствах по охоте и рыбной ловле. По отзывам современников Аксакова нетрудно заключить, в чем состояли эти особенные свойства: поэтичность содержания, вдохновенные картины природы, удивительный язык.
В этом отношении представляет интерес пространная рецензия Н. Г–ва (Н.П. Гилярова–Платонова), напечатанная в 1856 году в «Русской беседе». Говоря о произведениях С.Т. Аксакова, посвященных охоте, рецензент предполагает, что «издавая эти книги, автор сам не вполне ясно чувствовал свое призвание» [3; 23]. Возможно, он придавал своим книгам утилитарное значение (о чем свидетельствует их структура и «различие первого, более сухого издания книги об уженье от второго, более поэтического»). Однако рецензент отрицает прикладное значение охотничьих сочинений Аксакова: в них, с одной стороны, много лишнего, бесполезного для охотника, в то же время «многого недостает, чего мог бы пожелать охотник, чтобы практически пользоваться книгою». Автор статьи настаивает на чисто поэтическом значении аксаковского сочинения, которое может быть определено как «художественное воспроизведение бескорыстного соприкосновения человека с природой» [3, 23].
Аксаков не раз вспоминал также о своем интересе к книгам по естественной истории: «Я любил натуральную историю с детских лет; книжка на русском языке (которой названия не помню) с лубочными изображеньями зверей, птиц, рыб, попавшаяся мне в руки еще в гимназии, с благоговеньем, от доски до доски, была выучена мною наизусть. Увидев, что в книжке нет того, что при первом взгляде было замечаемо моим детским пытливым вниманием, я сам пробовал описывать зверков, птичек и рыбок, с которыми мне довелось покороче познакомиться. Это были ребячьи попытки мальчика, которому каждое приобретенное им самим знание казалось новостью, никому не известною, драгоценным и важным открытием, которое надобно записать и сообщить другим. С умилением смотрю я теперь на эти две тетрадки в четвертку из толстой синей бумаги, какой в настоящее время и отыскать нельзя. На страничках этих тетрадок детским почерком и слогом описаны: зайчик, белка, болотный кулик, куличок-зуек, неизвестный куличок, плотичка, пескарь и лошок; очевидно, что мальчик-наблюдатель познакомился с ними первыми. Вскоре я развлекся множеством других новых и еще более важных интересов, которыми так богата молодая жизнь; развлекся и перестал описывать своих зверков, птичек и рыбок. Но горячая любовь к природе и живым творениям, населяющим божий мир, не остывала в душе моей, и через пятьдесят лет, обогащеннный опытами охотничьей жизни страстного стрелка и рыбака, я оглянулся с любовью на свое детство – и попытки мальчика осуществил шестидесятилетний старик: вышли в свет “Записки об уженье рыбы” и “Записки ружейного охотника Оренбургской губернии”» [2, 164-165].
Но при этом Аксаков уточняет: «Книжка моя не трактат о ружейной охоте, не натуральная история всех родов дичи» [2, 167]. Где же находятся литературные источники аксаковского творчества? С какой жанрово-стилевой традицией связана литературная манера С.Т. Аксакова? Важно уяснить, в каком духовном, интеллектуальном, литературном, культурном контексте формировалось чувство природы у С.Т. Аксакова. Только после этого можно перейти к тому, каким было это чувство и какое литературно-художественное воплощение оно получило.
Общеэстетическая атмосфера последней трети XVIII столетия складывалась из культа природы в сочетании с культом чувства. Обращение к миру природы от суетности городской цивилизации мыслилось как нравственное благо и обретение свободы. Можно предположить, что в определенном смысле Аксаков наследует, претворяя их, не только охотничьим руководствам, но и жанру описательной поэмы и запискам из «натуральной истории».
При этом жанры аксаковского творчества, его стиль, интонации, лексика во многом восходят к стилю сентименталистских произведений, к публикациям новиковского журнала «Детское чтение для сердца и разума», а также к сборнику исторических и этнографических материалов, издававшихся Н.И. Новиковым в 1773-1775 годах под названием «Древняя Российская Вивлиофика…», где помещен был «Урядник сокольничьего пути», содержаший «чин и устроение» соколиной охоты: «Что всякой вещи потреба? Меряние, сличение, составление, укрепление; по том в ней, или около ея: благочиние, устроение, уряжение. Всякая же вещь без добрыя меры и иных вышеписанных вещей бездельна есть и не может составиться и укрепиться» [4, 431].
Эстетические установки «Урядника…» были отнюдь не безразличны для Аксакова. Кроме принципа составления книги (благочинное устроение), писатель наследует старинной книге и в способе описания птиц. Аксаков восхищался тем, «как верно и живописно несколькими словами изображен сокол в “Новом уложении и устроении чина сокольничья пути”: “Красносмотрителен же и радостен высокого сокола лет”» [2, 584].
Кроме того, авторитетный персонаж «охотничьих записок» Аксакова – «достоверный охотник» перешел к нему из «Книги глаголемой Урядник сокольничьего пути …». Так, в главке «Чернь», говоря, что не встречал выводков этой птицы в Оренбургской губернии, автор объясняет свою неточность: «Недавно получил я известие от одного достоверного охотника, что он встречал выводки черни в Оренбургской губернии. Я могу объяснить свою ошибку только тем, что смешивал их с выводками белобрюшки или нырка: утки их очень сходны» [2; 291]. Выражение: достоверный охотник – из «Урядника».
Таким образом, взяв за основу охотничьи руководства, Аксаков, опираясь в то же время на более древнюю традицию, наполнил свои книги об охоте и рыбной ловле лирическим, поэтическим содержанием.

Список литературы
1. Алексеев М.П. Заглавие «Записки охотника» // Тургеневский сборник. Материалы к полному собранию сочинений и писем И.С. Тургенева. V. Л.: Наука, 1969. С. 210-218;
2. Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М.: ГИХЛ, 1956.
3. Н. Г-в (Гиляров-Платонов). «Семейная хроника» и «Воспоминания», соч. С. Аксакова // Русская беседа. 1856. 1. Раздел «Критика». С. 1-70.
4. Книга глаголемая Урядник: новое уложение и устроение чина сокольничья пути // Древняя Российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, до истории, географии и геналогии российския касающихся, изданная Николаем Новиковым, членом Вольного Российского собрания при императорском Московском университете. Издание 2–е. Ч. III. М.: В типографии Компании типографической, 1788.
5. Книга для охотников до звериной и птичьей ловли, также до ружейной стрельбы и содержания певчих птиц; заключающая в себе: о звероловстве и псовой охоте вообще и особенно: о содержании, вынашивании и притравливании птиц ловчих, с полным наставлением, относящимся до стрельбы, доброты пороха и оружий, и до ловли разных простых и певчих птиц; о содержании всякого рода охот и пользовании случающихся болезней, с наставлением о различной рыбной ловле; с краткою естественною историею зверей, птиц, рыб и проч. С гравированными картинками. Пер. В. Левшина. Ч. 1-4. М.: В типографии С. Селивановского, 1814.
6. Москвитянин. 1854. № 7. Отд. V. С. 129-131.
7. Московские ведомости. 1852. № 99. С. 1029.
8. Наставления человеку, упражняющемуся в охоте, и разговор двух приятелей пустынника и лесолюба о должностях охотника и наблюдении охоты, и хранении заповедных мест, с приобщением о качестве винтовального и др. охотничьего ружья, о примечаниях, употребляющихся во время применения себя к стрельбе, о порохе и как его приуготовлять и узнавать доброту, о обучении легавых щенят и о содержании собак. СПб.: В Типографии Академии наук, 1766.
9. Патфайндер. Егерские записки, или начертание, как находить дичь, в каких местах, в какое время года и различные способы стрелять птиц и зверей... . Ч. 1-2. М.: Тип. Александра Семена, 1851.
10. Псовая охота вообще, составленная служившим государевым стремянным в придворной охоте А. Венцеславским, членом-корреспондентом специальной комиссии коннозаводства и корреспондентом императорского вольного экономического общества. С картинками. СПб.: У книгопродавца Василья Полякова, б.д.
11. Реутт Н. Псовая охота. СПб.: тип. К. Крайя, 1846.
12. Совершенный егерь, или Знание о всех принадлежностях к ружейной и прочей полевой охоте», в трех частях, перев. с нем. В. Левшина. СПб., 1779.
13. Совершенный егерь, стрелок и псовый охотник, или знание о всех принадлежностях к ружейной и псовой охоте, содержащая в себе: Полное описание о свойстве, виде и расположении всех находящихся в Российской империи зверей и птиц. С приложением притом достаточного описания о псовой охоте, также высваривании и наездке борзых и гончих собак. Печатано вторым изданием, приложа к тому многия пополнения. Т. 1-2. СПб.: В Императорской типографии. Иждивением И.Г., 1791.
14. Токарева Г.В. Русская автобиографическая литература в общественно-культурном контексте, конец XVIII – начало XIX века. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Л.: ЛГУ, 1985.
15. Ямпольский И.Г. Стихотворение Тургенева «Перед охотой» и «Псовая охота» Н.А. Некрасова // Тургеневский сборник. Материалы к полному собранию сочинений и писем И.С. Тургенева. V. Л.: Наука, 1969. С. 209.

И.А. Рычкова

Поэтический диалог С.Т. Аксакова и П.А. Вяземского

С.Т. Аксаков был «убежденным прозаиком» [2, 769], но, несмотря на это, особенную часть его творческого наследия составляют стихи. В основном, они были созданы на случай и крайне редко публиковались. Вероятно, это связано с тем, что сам автор достаточно скептически относился к своему поэтическому творчеству и даже признавался в письме к Тургеневу: «Стихи мои имели все пороки своего времени» [3, 563]. Любопытна приписка внука С.Т. Аксакова Сергея на списке его стихотворения «Осень»: «В случае если стихи С.Т. войдут в полное издание собрания сочинений С. Т. Аксакова, то покорнейше прошу … в виде замечания прибавить, что С. Т. никогда не считал себя хорошим стихотворцем, хотя и был поэтом в душе и один из первых оценил Пушкина» [5, примеч.]. Стихотворения Аксакова раскрывают тонкую лирическую натуру автора, их отличают живость чувства, актуальные жизненные сюжеты, тонкое восприятие природы. Сам автор до последних лет жизни писал стихи, и строки многих из них появились на страницах его прозаических произведений («Послание в деревню») или стали эпиграфом («Послание к Дмитриеву»).
Поэтическое наследие С.Т. Аксакова невелико. Большую часть его составляют стихотворения, написанные в жанре послания. Среди них мы можем выделить три стихотворения, посвященные брату Аркадию ? «Послание к брату» (1823), «Осень», «Послание в деревню» (1830), наполненные описаниями красот природы и рассуждениями об охоте; два стихотворения, адресованные друзьям – М.А. Дмитриеву («Послание к М.А. Дмитриеву» (1855) и А.И. Казначееву («А.И. Казначееву»).
Но самым известным стихотворением С.Т. Аксакова является его «Послание к кн. Вяземскому» (1821). Достаточно широкую огласку еще при жизни писателя оно получило, однако, не благодаря своим поэтическим достоинствам, а из-за литературного спора, вследствие которого появилось.
В 1821 г. во 2 номере «Сына Отечества» П.А. Вяземский публикует стихотворение «К Михаилу Трофимовичу Каченовскому», в котором «пытается высмеять “ретроградность” известного классициста» [3, 564]. Причиной написания стихотворения явилась еще и попытка защитить имя Н.М. Карамзина после грубых нападок Каченовского в статье «К господам издателям “Украинского вестника”» (Вестник Европы. 1818. № 13). Стихотворение, по задумке автора, должно было быть посвящено теме зависти (и по своей структуре частично представляет собой вольный перевод трактата Вольтера «Рассуждение в стихах о человеке»), однако после того, как было основательно исправлено цензурой, приобрело характер «эпистолы на личность». Оскорбленный Каченовский перепечатал стихотворение в «Вестнике Европы» под заглавием «Послание ко мне от кн. Вяземского» (Вестник Европы. 1821. № 2), сопроводив язвительным комментарием: «Из 2 книжки Сына Отечества. Сему скромному, благонамеренному и дельному Посланию по всей справедливости надлежало бы быть прежде в Вестнике Европы; но знаменитый автор … произнес обет перед читателями С.О. нигде, кроме их Журнала, не печатать своих стихотворений» [5, 98]. Публикация стихотворения явилась началом долгой литературной полемики на страницах «Вестника Европы» и за его пределами. В № 5 «Вестника …» за 1821 г. было опубликовано «Письмо к редактору» Ф.И. Яковлева, который обвинял Вяземского в литературном плагиате (автор ссылается на близость «Послания» к рассуждению «О зависти» Вольтера), а в № 9 Каченовский напечатал стихотворение С.Т. Аксакова, направленное против Вяземского, под заглавием «Послание к Птелинскому-Ульминскому» и подписью «200-1». Послание «К кн. Вяземскому» было создано Аксаковым не с целью внести свою точку зрения в развернувшуюся литературную борьбу. А именно с этой позиции оно по сей день трактуется во всех известных комментариях к стихотворению, где характеризуется как острая «пародия-сатира». Аксаков в «Литературных и театральных воспоминаниях» указывает: «Мне стало жаль старика, имевшего некоторые почтенные качества, и я написал начало послания, чтоб показать, как можно отразить тем же оружием кн. Вяземского» [4, 405].
Среди исследователей текст оценивался только как своего рода документ литературной борьбы 20-х гг. XIX в. Стихотворение представляет интерес еще и по той причине, что в нем выражена литературная и личностная позиция начинающего писателя и критика, что важно для понимания основ его творчества.
Текст достаточно уникален по своей структуре и представляет собой поэтический диалог – явление, ставшее популярным с конца XVIII в. Он представляет собой обмен посланиями на определенную тему между двумя авторами, который мог длиться порой даже десятилетиями. Поэтический диалог – единое художественное целое с общей идеей. Именно послание помогает этот диалог осуществить: приемы, способы обращения, способы выражения авторской позиции и адресата, свойственные ему как жанру, помогают диалогу выйти за рамки одного стихотворения и иметь развитие в целом цикле. Подобные диалоги в то время велись между друзьями, и в них обсуждались чувства, переживания его участников. Отнести два стихотворения к этому интересному явлению мы можем, проследив в их структуре характерные особенности, свойственные поэтическому диалогу: тематическая связь, единое лексическое поле, цитирование.
Во-первых, здесь мы наблюдаем связанность инициального послания и послания-ответа по тематике. Обсуждение литературной ситуации и личности критика в современной литературе становится центром обоих посланий.
Во-вторых, цельность диалогу придают постоянные ссылки, а иногда и цитирование Аксаковым строк послания Вяземского:
• цитирование с заменой ключевых слов:
Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок
Талантов низкий враг, завистливый зоил. («Послание к М.Т. Каченовскому») [8, 141]

Перед судом ума сколь, Вяземский, смешон
Кто, самолюбием, пристрастьем увлечен…(«Послание к кн. Вяземскому») [3, 517]
(Выбранное Аксаковым определение «смешон», адресованное личности, не признающей критики, стоит в сильной позиции рядом с фамилией «Вяземский», что сразу создает иллюзию иронического обращения);
• обыгрывание слов и выводов инициального текста:
Как оный вечный огнь при алтаре весталок…
В груди несчастного неугасимо тлеет. («Послание к М.Т. Каченовскому») [8, 141]

Священный Весты огнь не оскорблю сравненьем
Сего фанатика с безумным ослепленьем. («Послание к кн. Вяземскому») [3, 517];

• прямое цитирование:
Насмешки резкие - сатиры личной зло:
Цветами увивал их стрелы Буало. («Послание к М.Т. Каченовскому») [8, 143]

Ответ ли на разбор -сатиры личной зло,
Хоть стрелы б увивал цветами Буало?.. («Послание к кн. Вяземскому») [3, 518];
• употребление слов и оборотов, свойственных инициальному посланию:
«презрителен зоил», «лавров красота» и др.
В-третьих, объединить эти два послания в единое целое позволяет постоянное обращение к автору, коммуникативно-ориентированные обороты. Они были традиционны для жанра дружеского послания, особенно в эпоху предромантизма, когда официальные отношения были отвергнуты, а общение всё более приобретало личностный характер. Подобная индивидуализация помогает автору перейти от абстрактности, свойственной лирике, к жизненному сюжету. В тексте Вяземского находим: «Каченовский», «ты прав», «ты»; в тексте Аксакова: «Вяземский», «Ты скажешь», «Ты прав».
Прослеженные традиционные черты поэтического диалога убеждают нас в том, что эти два послания составляют единое литературное целое. Однако здесь наблюдаются две особенности, которые не были свойственны поэтическому диалогу. В тексте послания Аксакова, помимо личностной аргументации и цитирования Вяземского, есть ссылки на лица, не участвующие в этом диалоге («наш славный Дмитриев сказал…», «Омар… пускай всем кричит…» [3, 517]). Кроме того, Аксаков пишет стихотворный ответ на послание, адресованное не ему, то есть завязывает диалог, начатый не с ним. Анализ текста его произведения позволяет нам предположить, что перед нами особый вид поэтического диалога, когда стихотворный спор идет не между близкими людьми, не личностно ориентирован (каким он явлен, например, в диалоге Н.М. Карамзина и И.И. Дмитриева), а между целыми литературными группами, направлениями. Аксаков здесь выступает не как личный оппонент Вяземского, а как представитель окружения Каченовского.
Вывести литературный спор, диалог о творчестве в сферу самого творчества помогает ёмкий характер жанра послания. М.А. Дмитриев в своих мемуарах «Годы из воспоминаний моей жизни» метко характеризует новые особенности жанра послания, появившиеся именно в эти годы: «Этот род… действительно очень хорош тем, что не ограничиваясь пределами определенной формы, можно высказать в нем всю широту своих мыслей и переходить, смотря по предмету, от одного тона к другому, начиная с дружеских выражений чувства … до самой жесткой сатиры… Со времени Вяземского, а потом молодого Пушкина… послание превратилось у нас или в приятную болтовню, или в прославление своих друзей, или в средство удовлетворения своей неприязни» [9, 222].
Встает вопрос, почему же Аксаков, который, по его собственным словам, «не был пристрастен к скептическому Каченовскому» [4, 405], вступает в подобный диалог от лица его сторонников. Вероятно, молодой Аксаков таким образом выступил в этом своем послании как литературный критик, недаром образу критика посвящена большая часть стихотворения. Уже в те годы, по воспоминаниям М.А. Дмитриева, Аксаков имел «большое достоинство, именно: строгий вкус и чрезвычайную верность в оценке литературных произведений. Стихотворение или драматическая пиеса, прошедшие через его строгую ценсуру, могли быть уверены или в своем достоинстве, или в вернейшем указании своих недостатков» [9, 199]. Вероятно, пораженный позицией Вяземского, поэт пожелал высказать ответ и, вместе с тем, доказать право литератора на критическую деятельность, какой бы характер она ни несла («Кто, самолюбием, пристрастьем увлечен,… Считает критику ужасным преступленьем» [3, 517]). Аксаков очень категоричен в праве подвергать критике литературное произведение, стремится показать границы критики, разграничить истинную критику с бранью или лестью. Это и становится центральной идеей стихотворения.
Аксаков в конце своего послания выводит заявленную тему во вневременной пласт: он не желает развязывать войну, не видит смысла в ней, уповает только на благоразумие современников и убежден, что разрешить спор способно лишь время: «Шумиху с золотом потомство различит…»

Ни связи, ни родство, ни дружески обеды,
Взаимною хвалой гремящие беседы
Не могут проложить к бессмертию следа:
Суд современных лжив; потомков – никогда! [3, 518]

Таким образом, стихотворение С.Т. Аксакова «Послание к кн. Вяземскому» можно по праву отнести к основным трудам наследия писателя. Литературная и критическая позиция, поэтическое мастерство, превосходное владение словом прослеживаются с первой до последней строки стихотворения. Текст и структура послания показывают С.Т. Аксакова литературным новатором и смелым критиком, раскрывают его творческие позиции, основы мировоззрения, мысли на тему современности, разума, творчества, литературного общества.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 4. М., 1966.
2. Аксаков С.Т. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. М., 1956.
3. Аксаков С.Т. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. М., 1986.
4. Аксаков С.Т. Литературные и театральные воспоминания // Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. М., 1986.
5. Вестник Европы. 1821. № 2.
6. Вестник Европы 1821. № 9.
7. Вяземский П.А. Стихотворения / Сост., вст. ст. и примеч. В.И. Коровина. М.: Сов. Россия, 1978.
8. Вяземский П.А. Стихотворения / Под ред. Л.Я. Гинзбург. М., 1958.
9. Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998.
10. Кулешов А.С., Наумов О.Н. Аксаковы: поколенная роспись. М.: Территория, 2009.
11. Салмин О. Главное стихотворение Аксакова // http://www.stihi.ru/2009/05/22/6822


П.Н. Колесник

Пространственная организация очерков С.Т. Аксакова
«Буран» и «Очерк зимнего дня»

25 лет разделяет написание двух аксаковских очерков. В 1834 году опубликован «Буран» и 1858 году последнее произведение Аксакова «Очерк зимнего дня». Оба очерка воспроизводят картины зимней природы. Есть много общего в поэтике двух столь дистанцированных по времени создания произведений, но имеются и различия.
Время действия обоих очерков – зима. Под понятием «зима» понимается конкретный период годового цикла. Не вызывает особых сомнений, что «зима» – это прежде всего указание на время. Тем не менее, в двух вышеназванных очерках С.Т. Аксакова зима описывается не только через временные, но и через пространственные характеристики.
По событийности повествование «Бурана» более насыщенно, нежели «Очерк зимнего дня», но по описательности второй очерк более точен и подробен. Точная временная датировка в очерке «Буран» отсутствует, тогда как «В очерке зимнего дня» время действия указано в точности до дней: с самого Николина дня (6/19 декабря) до конца декабря.
Широко известен тот факт, что некоторые современники Аксакова обвиняли его в ненатуральности, натянутости описанных событий «Бурана», в отсутствии реальной основы произведения. Это и заставило Аксакова через 24 года в 1858 году дописать вступление к очерку, в котором он попытался ответить на обвинения и опровергнуть мысль о том, что он выдумал события произведения.
В данном случае более правдоподобными кажутся слова автора, нежели предположения критиков и рецензентов, обвинявших его в неестественности и надуманности рассказанной истории.
Весомым аргументом в пользу слов Аксакова можно назвать характер отношения самого писателя к своему художественному творчеству. По собственным словам Аксакова, в своих произведениях он на первое место всегда ставил логику жизни, свои впечатления от произошедших событий, а не художественный вымысел. Как получалось на деле – это уже другой вопрос.
С самых первых предложений «Бурана» и «Очерка зимнего дня» открывается подробная живописная картина настоящей русской зимы. Зима предстает не только как одно из четырех времен года, но и как своего рода пространство, в которое погружен человек на определенное количество месяцев в году. Природа меняет свои декорации, меняется окружающая действительность, в глазах человека происходит иллюзия смены пространства.
В зимнее время человек оказывается ограниченным в движении, перемещении в пространстве. И дело здесь не только и не столько в том, что холод и мороз не позволяют человеку лишний раз выйти из дома. Зачастую территория, которая была открыта и доступна человеку в весеннее, летнее и осеннее время, становится ограниченной, а подчас и просто недоступной в зимнее.
При построении пространственных рядов текста Аксаков использует прием противопоставления. Прежде всего, противопоставление ограниченного и неограниченного, безграничного пространства. Традиционно в восприятии русского человека безграничное пространство имеет положительную семантику и, в противовес, ограниченное пространство – негативную семантику как синоним футляра, несвободы человека. Рассмотрим, как варьируется данное противопоставление в аксаковских очерках. Безграничное пространство как синоним завораживающей красоты, великолепия сохраняет положительную окрашенность в тексте Аксакова, но одновременно получает и отрицательное звучание как «безлюдное», «пустое» пространство, где человек может попасть в беду «неминучую» (эпитет Аксакова), что и случается с небольшим обозом в очерке «Буран». И наоборот, ограниченное пространство в виде «узенькой, как ход крестьянских саней, проселочной неторной дорожке, или, лучше сказать, — следу, будто недавно проложенному по необозримым снежным пустыням» [1, 252] является спасительной ниточкой, ведущей к дому. Рефреном звучат слова, что «сшибиться с дороги», «сбиться с дороги», «оступиться» с этого ограниченного пространства значит встать на путь гибели.
Замкнутое и разомкнутое пространство в текстах Аксакова также построено на противопоставлении. И снова одно из них (в данном случае замкнутое) пространство несет позитивную семантику и символизирует спасение. В «Буране» старик, Петрович и еще двое мужиков, составившие «распряженных лошадей вместе, кружком», севшие как под шалашом «остались живы и здоровы» [1, 256]. Другое (разомкнутое) пространство несет негативную семантику и символизирует гибель: «шестеро смельчаков, или, лучше сказать, глупцов, послушавшихся молодого удальца, вероятно, скоро сбились с дороги, по обыкновению принялись ее отыскивать, пробуя ногами…, разбрелись в разные стороны (подчеркнуто мной. ? П.К.), выбились из сил — и все замерзли. Весною отыскали тела несчастных в разнообразных положениях» [1, 256].
Горизонтальный ряд текста выстраивается описаниями снежной равнины, необозримой снежной пустыни, узеньких тропок, твердой дороги, степного пространства, «покрытых необозримыми громадами снегов». Движение по вертикали присутствует при описании поднимающегося и растущего белого облака с востока [1, 254], промерзающей земли, когда «глубокие овраги делались высокими буграми» [1, 256], движения солнца, которое «вставало и ложилось с огненными ушами», траектории падающего благодатного снега. Но во время свирепствующего бурана вертикальный и горизонтальный пространственные ряды становятся неотделимы друг друга, потому что «все слилось, все смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу [1, 255] и невозможно было отличить ночь ото дня, небо от земли.
Пространственно-временную организацию текста определяет и эмоционально-смысловая авторская настроенность. Лиричность при описании изображаемых событий присутствует и в одном, и другом очерке. Но в «Буране» описанные события показаны более драматично и напряженно, что продиктовано фактом гибели некоторых героев в конце очерка. Сам тип повествования от третьего лица делает действие «Бурана» более обезличенным и насыщенным. «Очерк зимнего дня» отличает от «Бурана» большая эмоциональность, поэтичность, лиризм, что также связано с типом повествования (от первого лица). Развитие действия в «Очерке зимнего дня» кажется более статичным, лишенным движения. Неслучайно наиболее частотными словами в тексте являются «тишина», «спокойствие». И даже наличие активного движения в природе и погоде не нарушает, а еще более позиционируют эту тишину: «тихи стояли короткие зимние дни, похожие, как две капли воды, один на другой» [1, 305], «Я всегда любил смотреть на тихое падение или опущение снега» [1, 306], «небеса… наполнили весь воздух движением и поразительной тишиной» [1; 306], «На дворе была совершенная тишина» [1, 306]. Это тишина и спокойствие матери-природы передаются человеку, определяют его душевное настроение: «Как хорошо, как сладко было на душе! Спокойно, тихо и светло! Какие-то неясные, полные неги, теплые мечты наполняли душу…» [1, 307]. И только в последнем абзаце очерка эта тишина, покой неожиданно нарушаются голосом товарища героя очерка и поспешным движением самого героя, снимающего со стены ружье.
В «Буране» темп развития действия по мере приближения к кульминации убыстряется, устрашается, озвончается: плач, вой, кипение, змеиное шипение превращаются в свист, стон, вой. Буран наступает быстро и резко, зимний пейзаж мгновенно меняется. Отличается высокой живописностью, даже музыкальностью и картина постепенного затихания бурана. Примечательно, что оба очерка заканчиваются иллюзией некоторой незаконченности и недоговоренности повествования. Это впечатление еще более усиливает тот факт, что оба очерка заканчиваются знаком многоточия.
Еще одной особенностью творческого стиля Аксакова является живописность описываемого пейзажа. В описании природы Аксаков в чем-то сближается с художниками. В «Очерке зимнего дня» постоянно меняются ракурсы видения картин зимнего пейзажа. Можно говорить о так называемом сужающемся и расширяющемся пространстве текста. Так, чтобы насладиться чудным зрелищем безграничного пространства, герой отправляется сначала в поле, где его взору открываются картины естественной природы, не ограниченные объектами бытовой действительности. Затем общий вид несколько сужается, так как герой отправляется наблюдать за происходящим в сад, где возможность видения несколько ограничивается. И, наконец, картина природы предстает как одноточечная перспектива, так как герой любуется зимним пейзажом из окна.
Устойчивым пространственным образом в творчестве Аксакова является образ степи.
Степи многократно воспеты Аксаковым в «Записках ружейного охотника Оренбургской губернии», «Семейной хронике», где мы встречаем поэтичные описания весенней и осенней степи. Образ степи очень живописно подан и в «Буране». Но на этот раз перед глазами читателя предстают картины зимней степи. Степи для Аксакова – это бескрайние пространства, сравнимые с такими безграничными водными стихиями, как море («степи представляли вид бурного моря, внезапно оледеневшего…» [1, 256]), океан и другие.
Вообще, образ степи достаточно сложный образ, имеющий долгую литературную традицию, начиная с фольклора и древнерусской литературы. Предметом изучения данной статьи не является подробное описание связей образа степи с фольклорными традициями. Но стоит отметить, что само понятие степи довольно неоднозначно и в собственно географическом смысле. «Что же, в конце концов, разумеет русский человек под названием степи? По-видимому, обширные равнины, богатые травянистой растительностью и не тронутые еще культурой» – задавался вопросом великий русский географ П.П. Семенов-Тянь-Шанский [2].
Сами ученые-географы, экологи, биологи, вряд ли особенно стремившие к созданию эффекта художественности при написании своих научных статей, становились немного писателями и не скупились на образные определения, когда дело касалось описания степных пространств (так, академик Б.А. Келлер называет их, как и Аксаков, безбрежным океаном) [2].
Сближает степи с водными стихиями не только необозримость и необъятность этих пространств, но и факт некоторой опасности, которую они представляют для жизни человека. И дело даже не в реальной физической угрозе (например, во время буранов в степи, во время ураганов в море), сколько в психологическом страхе, который человек испытывает, когда остается в экстремальной ситуации один на один с этими «природными силами»: «cердце падает у самого неробкого человека, кровь стынет, останавливается от страха, а не от холода, ибо стужа во время буранов значительно уменьшается. Так ужасен вид возмущения зимней северной природы. Человек теряет память, присутствие духа, безумеет... и вот причина гибели многих несчастных жертв» [1, 255].
Пугали Аксаков «в грозе и гневе» и большие реки. Это одна из причин отсутствия образных «посвящений» великой русской реке – Волге, которая была столь опоэтизирована другими русскими писателями и поэтами.
Для степи характерна сравнительно суровая зима. Но самое интересное, это описание Аксаковым зимней степи во время бурана в одноименном очерке вызывает прямые ассоциации с картинами зимней природы русского севера и у самого писателя, и у его читателя. Достаточно вспомнить одну только фразу из текста очерка: «ужасен вид возмущения зимней северной (подчеркнуто мной. ? П.К.) природы» [1, 255]. О какой северной природе может идти речь, если по сюжету повести известно, что крестьяне с хлебом ехали в Оренбург? «Оговорка» писателя, вероятно, продиктована поэтической логикой описания картины свирепствующего бурана, который настолько ужасен и страшен, что вызывает прямые параллели с суровым русским севером. В этой связи интересны мысли русского исследователя Сибири А.Ф. Миддендорфа. Он сравнивал степной тип ландшафта с тундровым [2]. Без особых углублений в географию заметим, что это кажется весьма символичным и неслучайным, так как позволяет уйти от описания конкретного произошедшего случая и подняться на некий символический уровень описания бурана как некоего гимна торжествующей силы природы, способной миловать и казнить, спасать и губить.
Таким образом, пространственно-временная организация очерков «Буран» и «Очерк зимнего дня» позволяет говорить о высоком художественном таланте Аксакова, в котором писатель зачастую сам себе отказывал.

Список литературы

1. Аксаков С.Т. Собр. соч. В 3 т. Т. 3. История моего знакомства с Гоголем; Очерки и незавершенные произведения; Статьи; Рецензии; Заметки / Коммент. В.Н. Грекова и А.Г. Кузнецовой. М.: Худож. лит., 1986.
2. http://www.steppe.ru/spage-view-4.htm (сайт, посвященный проблемам изучения, охраны, использования степных ландшафтов Евразии).


И.А. Пурлушкина
Творчество С.Т. Аксакова в отечественной печати 1850-х годов

В последние годы возрастает актуальность исследований литературного наследия Сергея Тимофеевича Аксакова. Наблюдается большой интерес к проблеме отражения творчества этого известного писателя в русской печати 1850-х годов. В разных городах России, связанных с жизнью и деятельностью С.Т. Аксакова, таких, как Уфа и Ульяновск становятся традиционными посвященные ему конференции, аксаковские чтения. В Уфе и подмосковном Абрамцеве существуют Мемориальные музеи писателя, а в селе Аксаково Бугурусланского района Оренбургской области – Музей-заповедник имени Аксакова. Постепенно формируется специальная научная проблема отношения к творчеству писателя со стороны его современников – журналистов и литераторов, критиков и писателей.
Проблема восприятия творческого наследия – одна из самых сложных и широких в литературе, что в первую очередь обусловлено разностью точек зрения и многоаспектностью предмета. Аксаков – довольно сложный для осмысления художник. Потому любопытным и новым в этом плане стало бы изучение восприятия писателя людьми, имеющими непосредственное отношение к журналистике. Личность С.Т. Аксакова интересна еще и потому, что он часто бывал в наших краях, здесь жили его родные и близкие. Его имя носит Ульяновская областная библиотека для детей и юношества, а также одна из улиц города. Уже стали традиционными аксаковские чтения, выставки, проводятся праздники, связанные с личностью писателя. В январе 2011 года в Ульяновской областной научной библиотеке им. В.И. Ленина состоялась презентация сетевого электронного ресурса «Литературная карта Ульяновской области». В эту карту, наряду с именами Н.М. Карамзина, И.А. Гончарова, Н.М. Языкова, Д.Д. Минаева, Д.П. Ознобишина и Д.В. Давыдова вписано имя С.Т. Аксакова. В этом году исполняется 220 лет со дня его рождения, и особенно приятно, что теперь с его творчеством можно будет ознакомиться и через электронный энциклопедический ресурс библиотеки.
Отзывы в отечественной прессе об Аксакове позволяют воссоздать образ всей русской журналистики в середине XIX века, различные литературные течения и школы, отобразить борьбу этих направлений, и главное, подвести итоги 50-х годов, на которые приходится максимальное число журналистских откликов на его произведения.
Восприятие творчества С.Т. Аксакова его современниками привлекает внимание новейших исследователей и литературоведов. Изучением его творчества и жизнедеятельности занимался Семен Иосифович Машинский – доктор филологических наук, профессор, общественный деятель. Он автор фундаментальной монографии – «Сергей Тимофеевич Аксаков», вышедшей в свет в 1959 году. В этой книге литературовед подробно рассказывает о жизни и творчестве писателя.
Последние диссертации обнаруживают многогранность и актуальность проблемы. Например, диссертация Е.П. Никитиной из Уфы «Творческая индивидуальность С.Т. Аксакова в историко-функциональном и сравнительно-типологическом освещении» (защищена в 2007 году) показывает место, которое занимал Аксаков в современном ему историко-культурном процессе. Каков художественный статус С.Т. Аксакова? Как складывалась его литературная судьба на протяжении XIX-XX веков? Через какие испытания историей прошло его творчество? Ответы на эти вопросы с учетом современных теоретико-литературных представлений о структуре и типологии творческой индивидуальности писателя и представляет в своей диссертации Е.П. Никитина.
1850-е годы, на которые приходится абсолютное большинство газетных и журнальных отзывов на произведения С.Т. Аксакова, отмечены важными событиями в общественно-политической жизни России: сменой царствования, поражением в Крымской войне, подготовкой крестьянской реформы. В русском обществе был широко распространен взгляд на литературу и литературную критику как на заинтересованное отражение злободневных социальных проблем. Поэтому споры о соотношении искусства и действительности, о задачах и методах критической деятельности были не отвлеченно-теоретическими, а жизненно важными.
Свойственный Н.А. Добролюбову взгляд на искусство как на типологическое познание, как на обращение к общим, закономерным проявлениям жизни замечал в произведениях С.Т. Аксакова лишь достоверное воспроизведение реальности и отказывал писателю в самой способности художественного обобщения. Остальные литературные силы утверждали приоритет художественности при оценке литературных явлений. Но это не означало механического перечисления литературных приемов и художественных средств. Подразумевался внутренний анализ, выявление творческой индивидуальности писателя, авторского замысла и т.д.
Но и славянофильская, и «почвенническая», и «органическая» критика сопровождали интерпретацию художественного произведения принципиальными суждениями по злободневным общественным проблемам: проблемам воспитания юношества, отношений в семье, сохранения природы, нравственных ценностей.
В настоящее время наследие С.Т. Аксакова и спектр его оценок в русской журналистике и гуманитарной науке становятся актуальной научной проблемой. Произведения С.Т. Аксакова стали предметом внимания для литературоведов, культурологов, лингвистов, этнографов, психологов и т.д.
Несомненный интерес представляют оценки творчества Аксакова в отечественной журналистике именно 50-х гг. XIX века, когда резче обозначились противоположные направления в ней, когда речь шла не просто о достоинствах или недостатках произведений того или иного автора, а о принципиальных социально-нравственных и идейно-эстетических установках. В зависимости от этих установок книги С.Т. Аксакова получали порою противоположные оценки.
Современники С.Т. Аксакова в своих рецензиях и отзывах на его творчество выделяли особенно яркие достоинства и наиболее значительные недостатки в его произведениях.
Больше всего Аксакова ценили за особенную любовь к природе, наблюдательность, благодаря которым поэтические картины природы, нарисованные им, не имеют себе подобных по свежести, красоте и какой-то особенной простоте и грации (И.С. Тургенев). Многие современники писателя восхищались его взглядом на природу, к которой он всегда относился с полным участием (например, как И.И. Панаев, Ф.М. Дмитриев) и восхищались умением изображать природу обыкновенную (как, например, М. Лонгинов). Критики ценили Аксакова за его особенный слог (Н.Н. Воронцов-Вельяминов), считали, что особенность его слога заключается в «отсутствии оригинально составленных, выдуманных фраз» (Н.П. Гиляров-Платонов), а некоторые полагали, что в спокойном и художническом течении речи, в народности его языка (С.С. Дудышкин). Многие положительно отзывались о простоте и истине в сочинениях Аксаковым (например, И.И. Панаев), о художественной правде и естественности его произведений (Ф.М. Дмитриев) и о зрелом мастерстве в обрисовке характеров (С.А. Рачинский).
В № 1 «Русской беседы» за 1857 год Константин Сергеевич Аксаков, сын писателя, в жанре обзорной статьи о современной литературе выразил мнение, что сочинения его отца стоят «особняком» в русской литературе и потому требуют особого отношения и особой оценки. В № 3 «Современника» за 1856 год Павел Васильевич Анненков в статье о «Семейной хронике и воспоминаниях» утверждает, что в этой книге Аксаков по большей части оказывается не летописцем, а полным и совершенным творцом типов и характеров, как любой повествователь или романист. Андрей Николаевич Бекетов в жанре рецензии на «Детские годы Багрова-внука», в № 6 «Русского вестника» 1858 года, обращает внимание читателя на язык Аксакова: его простоту и силу, и неразлучную с ними краткость. Во 2-й книге 8-го номера «Москвитянина» за 1852 год Николай Николаевич Воронцов-Вельяминов в литературно-критической статье на «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» восхищается прекрасным слогом Аксакова и называет «Записки» настоящим приобретением русской литературы. В «Русской беседе» за 1856 год № 1 Никита Петрович Гиляров-Платонов в рецензии на «Семейную хронику и воспоминания» называет форму этой книги близкой к жанру исторического романа. Этому роману Гиляров-Платонов дал бы заглавие «Цивилизация и Просвещение», так как он охватывает целое столетие и характеризует две великие эпохи.
Михаил Федорович Де-Пуле в № 54 «Московских ведомостей» за 1858 год в жанре рецензии на «Детские годы Багрова-внука» восхваляет дарование Аксакова, его превосходный язык и талант историка. И полагает, что если бы писатель получил не только общее, но и ученое образование, то из него бы вышел художник-натуралист. В «Русском вестнике» 1856 года, в т. 2. кн. 1. Федор Михайлович Дмитриев в рецензии на «Семейную хронику» находит у писателя особенный талант изображать природу самую обыкновенную. В «Современнике» 1858 года (№ 3), в «Отечественных записках» за 1856 год (№ 4) Степан Семенович Дудышкин в жанре рецензии на «Семейную хронику и воспоминания» высоко оценил, прежде всего, язык Аксакова, его неуловимую народность наряду со спокойным, художническим течением речи. В № 112 «Московских ведомостей» 1859 года Алексей Жемчужников в некрологе Аксакову замечает, что писателю было равнодоступно и понимание природы и познание человеческого сердца, ценит его великодушие и чистоту убеждений, которые Аксаков не растерял с годами, а приумножил. В № 99 «Московских ведомостей» за 1852 год Василий Журавлев в жанре заметок на книгу «Записки оружейного охотника Оренбургской губернии» отмечает, что взгляд Аксакова на природу чрезвычайно верен, замечания точны, а мысли изложены самым увлекательным образом.
В «Современнике» 1854 года, в № 8 Иван Иванович Панаев в заметках о русской журналистике находит в охотничьих записках Аксакова столько простоты в изложении и такое глубокое поэтическое чувство природы, что сравнивает писателя с Иваном Сергеевичем Тургеневым, и даже утверждает, что у Аксакова природа прочувствована и передана еще глубже и проще. Сергей Александрович Рачинский в своем письме из Берлина, позднее опубликованном в № 8 «Библиографических записок» 1858 года утверждает, что вся немецкая критика оценила пластичность и простоту рассказа, и зрелое мастерство автора в обрисовке лиц. В № 10 «Русской беседы» за 1858 год Степан Петрович Шевырев в жанре рецензии на «Детские годы Багрова-внука» выражает мнение, что спокойно-эпическое представление старой русской жизни принадлежит только С.Т. Аксакову, и называет книгу «эпическим сказанием» о жизни ребенка. Михаил Лонгинов в литературной заметке о «Детских годах Багрова-внука» в № 28 «Московских ведомостей» 1858 года, пишет, что для того чтобы провести читателя по всем ступеням детского развития, как это сделал Аксаков, необходимо было обладать тонким анализом души, теплотой и впечатлительностью и, главное, высоким художественным дарованием.
Многие критики и журналисты находили в его произведениях как достоинства, так и недостатки одновременно. Например, И.С. Тургенев, делая разбор «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии» С.Т. Аксакова, указывает на значительный недостаток книги: она очень устарела и не может служить полновесным руководством для начинающих охотников. В то же время Тургенев восхищается тем, что автор книги не мудрит, не хитрит, а наблюдает за природой «умно, добросовестно и тонко». Хвалит он и слог Аксакова, который называет настоящей русской речью, «добродушной и прямой, гибкой и ловкой». П.И. Вейнберг так же, как и Тургенев, рассматривает произведения Аксакова объективно. В частности, в «Разных сочинениях» Вейнберг замечает, что факты, представленные в книге интересны настолько, насколько читатель знакомится с личностью автора, то есть факты эти не имеют обширного значения, а рассказы о некоторых личностях «не лишены пристрастности и односторонни». И тут же сам вступается за Аксакова, говоря, что писатель и не создавал полной картины того времени с галереей литературных портретов и что сочинения эти не вовсе лишены интереса.
Некоторые современники Аксакова, состоя в литературной борьбе с славянофильством, которому симпатизировал писатель, давали творчеству Аксакова резко негативные оценки. Например, Н.А. Добролюбов в жанре критической статьи на «Детские годы Багрова-внука», отказывается искать в книге художественные достоинства, так как считает ее простыми мемуарами, не обработанными художественно. Добролюбов утверждал, что «Детские годы Багрова-внука» – лишь мемуары и искать в них художественные достоинства нелепо. Добролюбов ставит в упрек Аксакову то, что писатель якобы не удосужился составить из своих воспоминаний художественное целое, и что всю книгу наполняют ненужные подробности и повторения. В «Семейной хронике» критик также обнаружил растянутость описания и «подогретый лиризм по поводу явлений давно минувших». А делая разбор «Разных сочинений», Добролюбов обвиняет писателя в несвободном отношении к личностям, с которыми общался в молодости. И.С. Тургенев, делая отзыв на «Биографию М.Н. Загоскина», написанную Аксаковым, упрекает писателя в том, что он постоянно прерывает изложение «самопохвальными» замечаниями о себе, скучными для читателя. А Кс. Полевой обвиняет Аксакова в пристрастности и необъективности. Основываясь лишь на личной неприязни, он опубликовал целый ряд критических статей о личности Аксакова. Он утверждает, что Аксаков всегда был «плохим и бездарным рифмотворцем» (№ 129 «Северной пчелы» за 1859 год), к тому же безвкусным и имевшим тягу к самохвальству.
Таким образом, почти вся современная С.Т. Аксакову критика отзывалась о нем положительно: как о писателе, так и о человеке в целом. Большинство критиков признавало у Аксакова наличие таланта, причем, таланта своеобразного, и простотой своей и безыскусственностью превышающего дарования многих его современников. Именно за достоверную передачу жизненного материала ценил Аксакова Н.А. Добролюбов. Высокие художественные достоинства сочинений Аксакова отмечал П.В. Анненков. А С.С. Дудышкин указывал на удивительную гармонию языка и содержания в произведениях Аксакова.
Вторую по численности группу составляют журналисты и литературные деятели, чьи мнения можно назвать «объективными». Они смело, но без оскорблений и колкостей указывают на художественные недостатки сочинений Аксакова, и также смело, но без лести, говорят о бесчисленных достоинствах его сочинений (П.И. Вейнберг и А.А. Григорьев).
Третью, и самую малочисленную группу составляют авторы резко-отрицательных материалов. Эти люди, полагаясь лишь на свои субъективные убеждения, придирчивы к трудам Аксакова и безосновательно находят в них массу ничем не подтвержденных недостатков.
Таким образом, творчество С.Т. Аксакова нашло на страницах печатных изданий середины XIX века в основном положительное отражение. Современники писателя, как специалисты в области литературы, так и люди без специальных знаний и навыков, то есть простые читатели, признали великое значение его творческого наследия как для русской литературы, так и для русской журналистики.
В настоящий момент творчество Аксакова имеет еще множество неизученных сфер, которые могли бы стать предметом специального научного исследования. Например, конкретная журналистская или театральная деятельность писателя. Также не до конца изученным остается вопрос его отношения к славянофильскому течению.
С 1850-х годов прошло уже более чем полтора века. На протяжении этих десятилетий отношение русской критики к деятельности писателя оставалось практически неизменным. Советские исследователи, такие, как, напр., С. Дурылин, З. Гудкова, Л. Дудина, Э. Подгурская и С. Машинский отмечали, что широкая советская публика всегда с теплотой относилась к наследию Аксакова. Примечательно, что особенный интерес она проявила после появления в 1962 году в альманахе «Волга» статьи исследователя Ф. Попова о потомках писателя. Но трагично то, что всего за год до этой статьи, в 1961 году в селе Аксакове, основанном в 60-х годах XVIII века дедом писателя, симбирским помещиком Степаном Михайловичем Аксаковым, снесли барский дом. А ведь именно этот дом открыл Сереже Аксакову «неведомый дотоле мир из своих окон». Возможно, что именно снос старинного дома и послужил для Ф. Попова печальной отправной точкой для написания работы о семействе Аксаковых.
Опубликованные в 1850-е годы материалы об Аксакове могут быть полезны современным журналистам. В частности, каждая представленная статья содержит отражение литературного процесса и развитие журналистики в те годы. Это позволяет сравнить состояние прессы середины XIX века с ее нынешним положением и даже проследить процесс перерождения в прессе противостояний литературных в противостояния политические.
Жанровые аспекты работы также могут быть интересны современным авторам. Творчество Аксакова находило отражение на страницах русской печати практически во всех известных жанрах. Каждый из них содержит свои литературно-художественные особенности, отличительные черты, что позволяет выделить общие составляющие определенных видов жанров и проследить их развитие с течением времени.
Все проанализированные материалы заключают в себе большой потенциал и возможности для других исследований, как связанных с творчеством С.Т. Аксакова, так и не имеющих отношения к его имени. Статьи и рецензии могли бы быть специально исследованными на предмет развития литературных течений и школ в указанный срок. Также эти статьи могли бы стать образцами для изучения деятельности журналистов того времени и развития такого понятия как «журналистская профессиональная этика».

Р.О. Зиянгиров

Конкорданс произведений С.Т. Аксакова:
принципы и аспекты разработки

Развитие языка идет параллельно другим аспектам социума. Соответственно, инструменты изучения, анализа тех или иных языковых спектров становятся все более совершенными, разнообразными и усложненными. В нашей работе мы затронем один из таких инструментов, который, впрочем, не является новым в языкознании – конкорданс. Конкорданс – это список всех употреблений заданного языкового выражения (например, слова, словосочетания) в контексте, подкрепленный ссылками на источник. В данном значении термин «конкорданс» наиболее широко используется в корпусной лингвистике. Поиск в корпусе (базе) данных позволяет построить конкорданс относительно любого заданного элемента (слова) – список всех употреблений данного элемента в контексте со ссылками на источник. Чаще всего конкордансом называют список примеров, полученных в результате поиска по корпусу интересующего пользователя языкового выражения со ссылками на источник (но этот термин также употребляется для обозначения списка ключевых слов книги или работы, расположенных в алфавитном порядке, с их непосредственными контекстами) [4].
Конкорданс является одним из эффективных инструментов изучения литературного текста. Поиск в информационном корпусе позволяет сгенерировать конкорданс относительно любого слова – список всех употреблений данного слова в контексте со ссылками на источник.
В современной лингвистике справедливо уделяется большое внимание корпусу текста, частотным словарям и конкордансам. Пользуясь инновационными технологиями, филологи получают возможность обработки больших текстовых массивов. Но даже с использованием данных технологий создание конкорданса является трудоёмкой работой, так как конкордансы часто включают комментарии, определения слов или интертекстуальные ссылки, что является материалом, который в данное время невозможно получить автоматически.
Так же велико и прикладное значение конкордансов: в лексикографии, при анализе текста, при обучении и изучении языка, при переводе, а так же в гражданско-правовой сфере, где использование частотных словарей может дать представление об авторстве оспариваемого текста.
Уже разработан целый ряд конкордансов, созданных по произведениям русских и зарубежных писателей; в частности, нами были рассмотрены особенности конкорданса произведений Ф.М. Достоевского, созданного сотрудниками Петрозаводского государственного университета и Карельского государственного педагогического университета.
Подобно частотному словарю, конкорданс может быть отсортирован по частоте, по алфавиту (тогда для каждого слова будет указана его частота), по группам слов (например, первая тысяча наиболее частотных слов, за ней вторая и т. п.), по типичности (слова, частотные для большинства текстов), и т. д. Обычно конкордансы строятся на основе корпусов текстов: берется набор текстов, представительный для языка в целом, для некоторой предметной области или данного автора (в нашем случае – конкорданс С.Т. Аксакова) и из него извлекаются словоформы, леммы и части речи (последние извлекаются в случае, если корпус имеет морфологическую разметку).
Проблемы при создании конкордансов заключаются в:
1. воспроизводимости (будут ли результаты идентичны на другом аналогичном корпусе);
2. всплесках частоты отдельных слов (частота слова в одном тексте может повлиять на его позицию в словаре);
3. сложности определения позиции менее частотных слов, что не дает возможности ранжировать их рационально; например, слово «белиберда» входит в 20000 наиболее частотных слов, в то время как слово «хрюкнуть» находится за пределами списка первых 40 тысяч.
Все эти проблемы связаны с тем, что со статистической точки зрения язык представляет собой большое количество редких событий (закон Ципфа), в результате чего небольшое количество слов встречается очень часто, а подавляющее большинство слов имеют очень невысокую частоту. Частота слова «и» (самого частотного слова русского языка) примерно в 10 раз выше частоты слова «о», которое в свою очередь встречается в 100 раз чаще таких обыденных слов как «путешествие», «старость» или «мода».
При составлении конкордансов следует учесть возможность лемматизации – процесса привода словоформы к лемме – её нормальной (словарной) форме (кошками ? кошка) [2]. Для наиболее точного и емкого конкорданса разработан алгоритм, объединяющий словарную лемматизацию и набор эвристик таким образом, чтобы обеспечить максимально точную лемматизацию всех введенных в словарь слов [5]. Для осуществления лемматизации необходимо создание инструмента, в котором был бы реализован алгоритм, позволяющий при работе с текстом выделять основы и кортежи слов. Поставленную задачу отчасти решает «Элементарный лемматизатор-2» – расширение существующей программы, разработанной студентом кафедры МО ЭВМ Плехановым А. Н. [7]
Составленный нами конкорданс по произведениям С.Т. Аксакова позволил выявить, что в главе «Семейной хроники» «Женитьба молодого Багрова», например, наиболее частотными являются словоформы, обозначающие персонажей, входящих в семейный круг Багровых (так, имя Александра повторяется 25 раз, Алексей Степаныч – 152 раза, Багров – 13, батюшка – 10, брат – 38, мать – 37, отец – 57, родитель – 29, семья – 29, сестра – 43, Софья Николавна – 146 раз; не менее частотны слова, связанные со свадебной тематикой (жених – 68, любовь – 92, невеста – 61, свадьба – 20). 21 раз упоминается Уфа, как место разворачивающихся событий. 22 раза упоминается дедушка, Степан Михайлович Багров.
Такой частотный словарь вполне согласуется с идейно-тематическим содержанием и жанром произведения, в котором вначале повествуется о судьбе девушки, оставшейся без матери, попавшей в кабалу житейских перипетий («жила в девичьей, одевалась, как черная служанка, мыла и чистила детскую, где поселились уже две новые сестрицы») [6, 123]. Словоформа «Сонечка» встречается в этой части главы 15 раз («трое детей: дочь Сонечка, двенадцати лет, и два малолетних сына»).
Уменьшительно-ласкательная форма слова передает отношение повествователя, его отеческую любовь, сострадание и жалость к героине. Вообще, для «Семейной хроники» характерно использование слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами (батюшка, матушка и пр.), что в целом показательно для данной эпохи, и в том числе характеризует самого писателя, его нежное, трепетное отношение к семье, близким людям. Рассказчик с восхищением относится к Зубовой, и внутренний контекст произведения это подтверждает.
Вот показательный пример: «Невеста – чудо красоты и ума, жених, правда, белый, розовый, нежный (что именно не нравилось Софье Николавне), но простенький, недальный, по мнению всех, деревенский дворянчик; невеста бойка, жива – жених робок и вял; невеста по-тогдашнему образованная, чуть не ученая девица, начитанная, понимавшая все высшие интересы – жених совершенный невежда, ничего не читавший, кроме двух-трех глупейших романов, вроде «Любовного вертограда» или «Аристея и Телазии» да «Русского песенника», жених, интересы которого не простирались далее ловли перепелов на дудки и соколиной охоты; невеста остроумна, ловка, блистательна в светском обществе – жених не умеет сказать двух слов, неловок, застенчив, смешон, жалок, умеет только краснеть, кланяться и жаться в угол или к дверям, подалее от светских говорунов, которых просто боялся, хотя поистине многих из них был гораздо умнее; невеста с твердым, надменным, неуступчивым характером – жених слабый, смирный, безответный, которого всякий мог загонять» [6, 147].
В данном контексте ключевые слова «жених» и «невеста» приобретают значение лейтмотивных за счет пятикратного повтора одной и той же фигуры речи – антитезы, подкрепленной лексическим и грамматическим параллелизмом. Тем самым закрепляется необратимость матримониальной ситуации.
Однако все вышесказанное преимущественно относится к одному отрывку из «Семейной хроники». Если провести анализ всего произведения, то раскроется более полная картина.
Так, на 230 страницах имя Софьи Николаевны встречается 410 раз, фактически оно является наиболее частотным, что однозначно свидетельствует о той весомой роли, которую играла Багрова (урожд. Зубина) в жизни всего семейства в целом и писателя в частности. Даже имя Алексея Степановича Багрова употребляется гораздо реже – 280 раз.
Отсюда вполне закономерен вывод о превалирующем значении образа Софьи Николаевны не только в бытовом, но и культурном плане: являясь образованной светской дамой, она затмевала собой тихого и скромного молодого Багрова. Однако внешне слабый и простой Алексей Степанович, в обычное время не способный «удовлетворять тонкости требований» [6, 246] жены, проявляет твердость характера в решающие минуты.
Не случайно глава «Женитьба молодого Багрова» становится кульминационной в произведении, а брак Алексея Степановича Багрова и Софьи Николавны Зубовой является ключевым моментом в нем. Соответственно словоформы семья, свадьба, дом, отец, мать, Софья Николаевна, Алексей Степанович приобретают особенно приоритетное значение.
Таким образом, анализ словоупотреблений в контексте, заданном писателем, позволяет выявить вербально выраженные параметры его творчества, отметить особенности проблематики и стиля.

Краткий конкорданс произведения С.Т. Аксакова «Семейная хроника», литера «А»
августа (4) - ( 291:1; 501:2; 501:2; 502:1; )
Авенариус (5) - ( 333:2; 344:1; 344:1; 345:1; 406:2; )
Авенариуса (2) - ( 344:1; 411:1; )
Агафьей (1) - ( 314:1; )
Агафьи (1) - ( 332:3; )
Агафью (2) - ( 330:2; 330:2; )
Агафья (11) - ( 267:1; 308:3; 309:1; 309:1; 318:2; 319:2; 320:1; 320:1; 327:1; 330:2; 341:1; )
аглицкой (1) - ( 502:1; )
адъютант (2) - ( 333:2; 338:2; )
адъютантов (1) - ( 378:1; )
азарт (2) - ( 356:2; 480:1; )
азарте (1) - ( 480:1; )
азартом (1) - ( 465:1; )
азбуки (1) - ( 320:2; )
азбуку (1) - ( 345:2; )
азиатская (1) - ( 341:1; )
ай-ай (1) - ( 286:1; )
Айда (2) - ( 285:1; 285:1; )
акация (1) - ( 484:1; )
Аким (1) - ( 417:1; )
Акимовой (1) - ( 433:2; )
Аксаков (1) - ( 263:3; )
Аксаковой (1) - ( 261:3; )
Аксинье (2) - ( 481:2; 535:3; )
Аксиньи (3) - ( 397:1; 502:1; 542:2; )
Аксинью (3) - ( 330:3; 536:1; 539:1; )
Аксинья (8) - ( 317:1; 322:1; 330:3; 421:2; 502:1; 536:1; 539:1; 539:1; )
Аксюткой (1) - ( 317:1; )
Аксютку (1) - ( 316:2; )
акте (1) - ( 340:2; )
актеров (1) - ( 487:1; )
Акулине (1) - ( 553:1; )
Александр (6) - ( 332:1; 332:1; 336:3; 444:2; 487:1; 520:2; )
Александра (35) - ( 321:1; 421:2; 421:2; 439:1; 439:1; 440:1; 443:1; 443:1; 443:1; 443:1; 443:1; 443:1; 444:1; 444:2; 446:1; 446:1; 447:1; 447:1; 449:1; 449:1; 449:2; 450:1; 450:1; 452:1; 454:1; 455:1; 456:2; 457:2; 469:1; 469:1; 471:2; 481:2; 517:1; 548:3; 551:3; )
Александре (7) - ( 439:1; 444:1; 448:1; 450:1; 450:1; 545:1; 546:2; )
Александрой (6) - ( 444:1; 453:1; 454:1; 454:3; 548:3; 553:2; )
Александру (1) - ( 461:3; )
Александры (5) - ( 439:1; 449:2; 451:1; 454:1; 546:2; )
Алексеевна (1) - ( 377:1; )
Алексеем (1) - ( 553:2; )
Алексей (25) - ( 290:1; 290:1; 293:1; 294:1; 296:1; 297:1; 300:1; 300:1; 361:1; 391:1; 415:1; 415:3; 415:3; 420:1; 427:1; 427:1; 460:2; 481:1; 486:4; 491:1; 506:2; 516:3; 534:1; 541:1; 542:2; )
Алексеичем (1) - ( 290:1; )
Алексея (3) - ( 524:1; 526:2; 543:1; )
Алена (1) - ( 410:1; )
Аленой (1) - ( 406:1; )
Алены (1) - ( 410:1; )
Аленький (1) - ( 468:1; )
Аленьком (2) - ( 469:1; 469:1; )
Алеша (4) - ( 391:1; 397:2; 400:2; 501:2; )
Алеши (1) - ( 535:3; )
али (2) - ( 427:1; 528:1; )
аллей (1) - ( 314:2; )
аллея (1) - ( 489:1; )
алмазной (1) - ( 488:25; )
алмазов (1) - ( 438:1; )
Алмантаева (1) - ( 369:2; )
Алмантаево (3) - ( 366:3; 367:1; 368:3; )
алмантаевское (1) - ( 370:1; )
Алькивиада (1) - ( 456:2; )
амбар (3) - ( 495:1; 495:1; 497:1; )
амбара (5) - ( 424:1; 495:1; 496:1; 520:1; 547:1; )
амбаре (6) - ( 296:1; 496:1; 496:1; 497:1; 497:1; 498:2; )
амбаров (2) - ( 350:2; 494:3; )
амбаром (1) - ( 546:2; )
амбару (1) - ( 495:1; )
амбарушка (2) - ( 295:1; 296:1; )
американцев (1) - ( 442:1; )
ангельской (1) - ( 268:1; )
Англии (1) - ( 509:2; )
английских (1) - ( 508:2; )
английского (2) - ( 412:2; 509:1; )
Андрей (1) - ( 344:1; )
Андрюша (5) - ( 335:1; 346:1; 346:1; 347:2; 349:1; )
Андрюше (1) - ( 338:2; )
Андрюшей (6) - ( 346:1; 347:1; 347:1; 347:2; 347:2; 349:1; )
Андрюши (3) - ( 346:1; 346:1; 350:1; )
Андрюшу (1) - ( 346:1; )
анекдотов (1) - ( 520:2; )
Аничков (8) - ( 274:3; 275:1; 275:1; 277:2; 336:2; 374:2; 378:1; 380:1; )
Аничкова (4) - ( 275:1; 275:1; 298:1; 412:2; )
Аничковым (2) - ( 275:1; 376:5; )
Аннушка (2) - ( 378:3; 383:2; )
Аннушке (1) - ( 380:4; )
Антоном (1) - ( 488:27; )
Антошкин (1) - ( 465:1; )
Антошкиных (1) - ( 488:27; )
Аонидах (1) - ( 519:18; )
Аониды (2) - ( 456:2; 458:1; )
апелляцию (1) - ( 523:1; )
аппетит (1) - ( 424:1; )
аппетитно (2) - ( 448:1; 537:3; )
аппетитом (1) - ( 392:1; )
апреле (1) - ( 475:1; )
аптеки (1) - ( 317:1; )
аптечки (1) - ( 301:2; )
арабские (4) - ( 429:1; 431:1; 432:3; 433:1; )
арап (1) - ( 374:2; )
арбуз (1) - ( 507:2; )
арбузов (1) - ( 314:2; )
Ардалионовна (2) - ( 461:3; 461:3; )
Арева (1) - ( 324:1; )
Арефий (4) - ( 323:1; 323:1; 324:1; 324:3; )
Арефье (1) - ( 324:1; )
Арефья (5) - ( 323:1; 323:1; 323:1; 323:1; 324:1; )
Арина (2) - ( 516:3; 540:2; )
Арине (2) - ( 455:1; 526:2; )
Арину (1) - ( 526:2; )
Арины (2) - ( 533:1; 543:1; )
арифметика (2) - ( 368:2; 401:2; )
арифметики (1) - ( 363:1; )
арифметикой (1) - ( 379:3; )
арифметический (1) - ( 348:1; )
армейский (1) - ( 414:1; )
ароматен (1) - ( 484:1; )
ароматический (3) - ( 286:1; 484:1; 491:1; )
ароматный (1) - ( 269:1; )
Артаксерксом (1) - ( 337:1; )
артикул (1) - ( 520:2; )
Арфаксад (1) - ( 456:2; )
архиерейской (1) - ( 553:2; )
Архипова (1) - ( 415:3; )
архитектор (1) - ( 428:2; )
архитектуры (1) - ( 508:2; )
аршина (1) - ( 272:2; )
аспидные (1) - ( 347:2; )
ассигнациями (1) - ( 272:2; )
Асталон (1) - ( 375:6; )
астрами (1) - ( 272:2; )
астролябией (1) - ( 404:1; )
атласное (1) - ( 411:2; )
атмосферами (1) - ( 484:1; )
атмосферу (1) - ( 476:1; )
ауканье (1) - ( 499:1; )
аукциона (1) - ( 272:2; )
Ах (6) - ( 266:4; 280:2; 432:2; 462:1; 499:1; 529:2; )
ахал (1) - ( 442:2; )
ахали (1) - ( 481:2; )
ахнула (1) - ( 386:1; )

Список литературы

1. http://dostoevskij.karelia.ru/princips.phtml
2. http://ru.wikipedia.org/wiki/Лемматизация
3. http://ru.wikipedia.org/wiki/Стеммер_Портера
4. http://www.lomonosov-fund.ru/enc/ [Фонд знаний «Ломоносов»]
5. http://www.solarix.ru/for_developers/api/lemmatization.shtml
6. Аксаков С.Т. Семейная хроника / Аксаков С.Т. Собр.соч.: В 5 т. Т. 1. М., 1966.
7. Плеханов А.Н. Программно-инструментальные средства для содержательной интерпретации текста: Курсовая работа. Научно-методический центр компьютерной лингвистики. ВГУ. Воронеж. 2000.


Об авторах сборника

Бадалян Дмитрий Александрович (Санкт-Петербург) ? кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела редких книг Российской национальной библиотеки.

Беспалова Елена Константиновна (Ульяновск) ? зав. научно-исследовательским отделом музея-заповедника «Родина В.И. Ленина».

Греков Владимир Николаевич (Москва) ? кандидат филологических наук, доцент историко-филологического факультета Российского Православного Университета им. Св. Иоанна Богослова.

Грекова Елена Викторовна (Москва) ? кандидат филологических наук, доцент отделения журналистики и рекламы гуманитарного ф-та МГИ им. Е.Р. Дашковой.

Григорьева Елена Феофановна (Москва) ? писатель, автор книг «Непреднамеренное С.Т. Аксакова» (М., 2007), «Уроки чистописания» (М., 2009).

Дубцова Евгения Константиновна (Оренбург) ? кандидат педагогических наук, доцент кафедры теории и истории культуры Оренбургского государственного педагогического университета.

Ждыханова Гузелия Абдрашитовна (Ульяновск) ? ведущий специалист отдела использования и публикации документов Государственного архива Ульяновской области.

Зиянгиров Руслан Олегович (Уфа) ? аспирант кафедры русской литературы Башкирского государственного педагогического университет им. М. Акмуллы.

Зубова Инна Каримовна (Оренбург) ? кандидат физико-математических наук, доцент кафедры математического анализа Оренбургского государственного университета.

Ишкиняева Лилия Камилевна (Ульяновск) ? кандидат филологических наук, ассистент кафедры документоведения и библиотековедения Ульяновского государственного университета.

Клопкова Ольга Васильевна (Ульяновск) ? зав. сектором по краеведческой работе ГУК «Ульяновская областная библиотека для детей и юношества имени С.Т. Аксакова».

Колесник Полина Николаевна (Ульяновск) ? аспирант кафедры филологии Ульяновского государственного университета.

Кошелев Вячеслав Анатольевич (Великий Новгород) ? доктор филологических наук, профессор Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого, академик МАН высшей школы.

Кузнецова Анна Григорьевна (Москва) ? ведущий научный сотрудник ФГБУК «Государственный историко-художественный и литературный музей-заповедник «Абрамцево».

Кузина Галина Николаевна (Уфа) ? научный сотрудник Мемориального дома-музея С.Т. Аксакова в Уфе.

Кузьмин Владимир Константинович (Майна, Ульяновской области) ? главный редактор газеты «Ленинец» Майнского района.

Мотин Сергей Витальевич (Уфа) ? кандидат юридических наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Уфимского юридического института МВД России.

Мохова Елена Филипповна (Москва) ? главный хранитель ФГБУК Государственный историко-художественный и литературный музей-заповедник «Абрамцево».

Никонова Надежда Александровна (Ульяновск) ? аспирант кафедры филологии Ульяновского государственного университета.

Петров Сергей Борисович (Ульяновск) ? кандидат философских наук, доцент кафедры философии Ульяновского государственного университета.

Прокофьева Алла Георгиевна (Оренбург) ? доктор педагогических наук, профессор кафедры русской классической литературы и методики ее преподавания Оренбургского государственного педагогического университета.

Прокофьева Виктория Юрьевна (Оренбург) ? доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой теории и истории культуры Оренбургского государственного педагогического университета.

Пурлушкина Ирина Александровна (Ульяновск) ? выпускница ф-та культуры и искусства Ульяновского государственного университета.

Рассадин Александр Павлович (Ульяновск) ? кандидат филологических наук, доцент кафедры литературы Ульяновского государственного педагогического университета.

Рычкова Ирина Анатольевна (Ульяновск) ? аспирант кафедры филологии Ульяновского государственного университета.

Салова Светлана Алексеевна (Уфа) ? доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы и фольклора Башкирского государственного университета.

Сапченко Любовь Александровна (Ульяновск) ? доктор филологических наук, профессор кафедры филологии Ульяновского государственного университета.

Сербина Наталья Сергеевна (Оренбург) ? старший преподаватель кафедры теории и истории культуры Оренбургского государственного педагогического университета.

Тамаев Павел Михайлович (Иваново) ? доктор филологических наук, профессор кафедры русской словесности и культурологи Ивановского государственного университета.

 


ТРЕТЬИ АКСАКОВСКИЕ ЧТЕНИЯ
Материалы межвузовской научной конференции,
посвященной 220-летию со дня рождения С.Т. Аксакова
(Ульяновск, 21-24 сентября 2011 года)


Издатель
Качалин Александр Васильевич
432042, Ульяновск, ул. Доватора, 16

Подписано в печать 20.10.11.
Формат 60х84/16. Бумага офсетная.
Печать ризографическая. Гарнитура Times New Roman.
Усл. печ. л. 16,92. Заказ № 11/122.
Тираж 250 экз.

Отпечатано в издательско-полиграфическом
центре «Гарт» ИП Качалин А.В.
432042, Ульяновск, ул. Доватора, 16

Яндекс.Метрика