официальный сайт

Вера Сергеевна Аксакова

ДУХОВНЫЙ МИР ВЕРЫ АКСАКОВОЙ

(из переписки с М. Карташевской)

vera aksakovaВера Сергеевна Аксакова – старшая из дочерей и второй ребенок из десяти детей писателя, занимала в семье особое место.

Она соединяла в себе глубокий интерес к общественной и литературной жизни своего времени с нежнейшей, подчас чуть ли не болезненной любовью к семье.

Вера родилась 7(19)февраля по ст.ст. 1819года в селе Ново–Аксаково Оренбургской губ. Только первые годы детства она провела вне Москвы. Вся же остальная жизнь была связана с этим городом, древней столицей, которую все Аксаковы обожали.

Ее интимной жизнью была жизнь семьи, хотя это, по замечанию современного исследователя Е.И.Анненковой, довольно самонадеенное мнение, потому что кто из нас может сказать о потаенной, внутренней духовной жизни другого человека. Одному Богу это известно.

Наиболее приближают нас к познанию этой стороны человеческой личности, несомненно, дневники и письма. Именно бумаге человек часто доверяет то, что не может или не хочет произнести. В семье Аксаковых, как известно, в переписке с разными лицами состояли практически все.

«И день без письма как-то неполон, чего-то недостает», – писала Вера. Круг ее адресатов был весьма широк. Своей кузине Машеньке Карташевской она сообщает, что пишет «более всех в доме». Так оно и было.

Письма к «милой Машеньке» представляют наибольший интерес, как наиболее откровенные. К тому же переписка между ними продолжалась почти 30 лет. В этих письмах нашел выражение тип православного аскетического самосознания; они свидетельствуют, как последовательно вырабатывалось духовное смирение, порой не принимаемое душой.

Переписка Веры Аксаковой с Марией Карташевской очень ценна в том отношении, что они запечетлевали жизнь аксаковского семейства день за днем; передавали жизнь, как она есть, в ее духовно–бытовом содержании, фиксируя и подъемы, и слабость духа. В то же время письма Веры лишь приоткрывали какие-то пласты жизни, не обнажая их для беспощадного анализа стороннего лица.

С самого начала, сосуществуя и дополняя друг друга, в письмах Веры присутствовали две темы: общественно–литературная и семейная, личная.

Первые письма помечены 1836годом, когда Вере было семнадцать лет, а Маше восемнадцать. Они только вышли из мира детства, но их мысли обращены не «туда» – в неизвестность, за пределы своего мира, которая всегда манит юные сердца, а «туда» в прошлое, вперед в прошлое.

Первые письма Веры отразили тонкость и уязвимость ее души. Вера не унаследовала неких защитных качеств, которые были у ее родителей, у каждого на свой лад. Жажда жизни, трезвый ум Сергея Тимофеевича и глубокая религиозность вкупе с твердой волей Ольги Семеновны не воплотились в ней в полной мере. А потребность взаимопонимания была настолько велика, что любое будто безучастное слово в письме могло вызвать сомнение: нужны ли, любимы ли…Переживания в письмах порой могут показаться утрированными, чуть ли не экзальтированными, но их подлинность подтверждена многолетней перепиской. Вот она пишет Маше: «Сейчас получили мы от тебя письмо, милая моя, добрая, несравненная Мария. О, если бы ты знала, что сделало с нами твое письмо. Ах, милая моя Машенька, могла ли я думать, что наше письмо произведет на тебя такое сильно е впечатление, но, милая Машенька, мы виноваты, точно виноваты, что могли когда–нибудь усомниться в твоей дружбе, но если б знала ты, в каком были мучительном состоянии»..

Не только общеромантическая настроенность характеризует эту переписку. Есть в письмах и определенная позиция, занимаемая Верой по каким–либо вопросам, есть и высказывания, носящие безапелляционный характер: «Очень желала бы я вместе с тобой прочесть статью о назначении женщин, – пишет Вера, – мы были бы во многом согласны с ним. И у нас была книга, Кавалерист–девица, и я совершенно твоего мнения на счет ее. Твой братец говорит: стыдно мужчинам, что есть женщины храбрее их; напротив, стыдно женщинам, что между ними есть такие, которые так нагло отрекаются от своего пола. Никакие обстоятельства не извиняют ее поведения, ни прежнего, ни нынешнего. Какой приговор нашла бы она себе в этой статье».

В других письмах они делятся своими мыслями о прочитанных книгах, об изучении языков (Вера изучала английский: хотелось читать любимых авторов – и прежде всего Диккенса – в подлиннике, а Мария – немецкий), об увлеченном отношении к занятиям рисованием. Вера сочувствует сестре, потому что учитель всегда поправляет ее рисунки и замечает по этому поводу: «Но если учитель будет поправлять, то ученик непременно переймет его способ рисования и будет делать машинально». О своем же она пишет: «…оставляет нам полную свободу рисовать так, как мы хотим, разумеется, чтоб это было хорошо». Много внимания в переписке уделено описанию различных культурных и общественно–политических событий.

Таким образом, перед нами предстает интересный материал, характеризующий культурную жизнь дворянской семьи конца 30–ых годов 19века.

Наступившие сороковые стали настоящим испытанием семьи. В одном из писем начала трагического для Аксаковых 1841года Вера пишет: «Сегодня я сравнялась с тобой годами, моя милая Машенька, уже нам по 22года… Когда я была еще очень молода или, лучше, мала, я не любила дня рождения, мне страшно было как–то. Может быть потому, что я не замечала движения времени, и только когда мне прибавлялся год, вспоминала я об нем, и это делало на меня неприятное впечатление и наводило какой–то страх… Теперь будущее, разумеется, земное, для меня не есть что–то страшное, неизвестное, но, напротив, я очень спокойно дохожу мысленно до конца его и стараюсь найти себе цель жизни, до которой мне и дела не было прежде. Но это не значит, чтоб я себя считала старой, моя милая Машенька, это было бы смешно, но, конечно, первая молодость прошла…».

В этих письмах уже смутное предчувствие утрат, начало которым положила преждевременная смерть младшего из братьев 16–летнего Михаила. Он скончался в Петербурге, в доме Карташевских. А Петербург, и без того не принимаемый семьей Аксаковых как символ цивилизации, станет «ужасным, ужасным местом», навсегда окрашенным воспоминанием о семейной трагедии.

С этого времени начинает звучать тема, ставшая, можно сказать, главной в последующей жизни: «Боже мой, если бы можно было всем нам… жить вместе. Такого счастия можно молить только, а надеяться даже дерзко… только одного земного блага желала бы, чтоб все были живы или вместе умереть всем».

Этот год стал для Веры годом формирования ее мировоззрения, характера ее религиозности, ее духовного смирения. «Страданьем и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах», – скажет Н.В.Гоголь в 40–ые годы.

Письма Веры дают возможность видеть, как постоянно складывалась горестная мудрость смирения. «Ах, моя милая Машенька, – пишет она,– и мы узнали горе настоящее. Мы слишком мало думали о возможности его, так что и теперь иногда в минуты какого–то забвения это кажется совершенно сном…».

В этот период Вера начинает чувствовать, как уходит из нее энергия жизни. С этого момента в ее письмах начинает встречаться слово «апатия». Этим определением она хотела выразить свое новое состояние, которое отчасти походило на уныние, но в большей степени было иным, доселе ей неведомым; было, вероятно, ступенью, предваряющей подлинное смирение, но, как отмечает Е.И.Анненкова, создается впечатление, что именно последний шаг, восхождение на ступень высшую и последнюю не было совершено.

Напряжение духовной жизни на исходе 30–ых годов коснулось не только мыслителей и литераторов, но и носителей обыденного сознания, которые новые явления жизни рассматривали не через интеллектуальное, теоретическое осмысливание, а через эмпирическое сознание, исходя из своего жизненного опыта. Этим путем шла и Вера, и в начале 40–ых годов она оказалась готова почувствовать то новое, что созревало в литературе, и было связано с Гоголем. В письмах Маше она цитирует целые фрагменты писем Николая Васильевича, адресованных не только ей, сопровождая, правда, их предупреждением, что это выписка предназначена только для одной Маши.

Вере близка и понятна духовная перемена в Гоголе. Это созвучно ее собственным душевным коллизиям.

С 1843 года в ее письмах начинают появляться славянофильские оттенки, начинается сближение со славянофилами.

Очень интересны первые впечатления и описания «столпов» славянофильства: Хомякова, Самарина, братьев Киреевских.

При том, что описание собственных переживаний занимает в письмах Веры не малое место, она умела переключать свой интерес на других людей. Так она восторженно пишет о Надежде Николаевне Шереметевой, духовную поддержку которой чрезвычайно ценил Н.В.Гоголь. Вера неоднократно будет в письмах обращаться к ее личности, восторгаясь ее религиозностью: «Такой истинной очищенной религии, такой любви христианской ко всем я никогда не видывала…»

В 1843 году Аксаковы, не имевшие не только своего дома в Москве, но и постоянного места проживания, наконец, купили подмосковное имение Абрамцево, в котором они могли реализовать свою тягу к устойчивому домашнему быту.

Но помимо этого долгожданного и радостного события, этот год принес новую беду: в марте заболела сестра Ольга; болезнь встревожила, но вначале не казалась слишком опасной и тяжелой. Но как оказалось потом это изменило многое в семье, это изменило многое и в членах аксаковской семьи: это подвигало к смирению.

В 1844году Вере только двадцать пять лет, но в душе ее, как она сама понимает, произошли духовные перемены, определившие последующие годы ее короткой жизни. Она по–прежнему сохраняла интерес к литературе, общественной жизни, все более втягиваясь в полемику западников и славянофилов, к тому же никуда не уходили тревожные мысли о болезнях, надежды на преодоление которых становились все более слабыми. Но она утратила «живое сочувствие жизни», к своей собственной жизни, к жизни как таковой.

«Я давно уже сказала себе:, – пишет Вера, – все проходит…Я не чувствую необходимости удержать существование своих прежних радостей, для меня все стирается в общем бесцветном (нрз.) прошедшего, и я только вижу минуту настоящего, и эта минута бывает часто так тяжела». При истинной религиозности Вера не могла обрести внутреннюю гармонию: не было необходимой для того степени отрешения от земного, близкого, тревожившего: « Я не только боюсь роптать, потому что это грех, но и потому, что мне кажется, что это наведет на нас еще большее горе, потому что мы не умеем себя покорить воле Божией».

Работа души: осмысление своих и чужих судеб открыло Вере то духовное знание, которое прежде не было возможно. «Господь умудряет нищих духом, так умудряет, что мы всей развитостью своих душевных и умственных способностей и постичь не можем того пути, которым приходит человек к этому душевному просветлению, да мы большею частью и не сумеем и признать его в том, кто им одарен; он нам будет скучен, несносен своей односторонностью, невнимательностью к нашим интересам, неспособностью понимать все наши душевные потребности, сделавшиеся для нас насущным хлебом; в нем может быть даже много в самом деле неприятных недостатков (особенно в столкновении с людьми) которые при внутренней переработке, совершающейся в нем, могут оставаться даже почти всю жизнь, не подвергаясь изменению; но Бог долготерпелив и ради стремления посильного многое прощает, чего не прощает человек».

Сороковые годы стали новым десятилетием для всей аксаковской семьи и, может быть, не столько в идеологическом, сколько в духовном, нравственном смысле. Приходилось вырабатывать новое мироощущение, искать смирения перед волей Провидения, и в то же время сохранять прежние начала семьи, утаивая от бесчисленных посетителей, устремлявшихся к «абрамцевской идиллии», сокровенное в своей жизни. В сущности, в абрамцевском мире, не имеющем, конечно, ничего общего с идиллией, вырабатывалось особое духовное состояние, в котором совместимы оказались трагизм мироощущения и христианское смирение.

Все чаще находя духовное подкрепление в вере, ею измеряя политические события, Вера Аксакова и к литературным явлениям той поры относилась достаточно строго, поверяя их нравственным христианским критерием. « Итак, – пишет Вера, – ты разделяешь вечные законы нравственности и истины от здешней жизни; итак, это что–то отдельное, которое только принадлежит будущей жизни; вечные законы нравственности и истины, стало быть, не должны осуществляться в этой жизни т.е. не должны быть для человека целью, к которой он постоянно стремиться, которая одна только более или менее сознательно укрепляет его во всю жизнь и дает ему высокое значение человека… По–твоему, вечные законы нравственности и истины сами по себе, да разве это не одно и то же. Мой милый друг, ты, конечно, не взвесила сама слов, которые произносила, смысл их ужасен, и если ты могла произнести их, то вот тебе самое лучшее доказательство того впечатления, которое оставляет это ложное направление гр.Салиас и вообще этих повестей… Я надеюсь, что ты поймешь меня и не подумаешь, чтоб я требовала от всех писателей особенного духовного или, так сказать, религиозного направления, решения исключительно религиозных задач, – нет, конечно, это было бы смешно и нелепо. Но думаю, что если б писатель носил в душе, в понятиях вечные законы нравственности и истины… не сказал бы тогда читатель, что эти законы одно, а жизнь здешняя – другое… Сравни впечатление английских романов, в которых нет вовсе явного религиозного направления, но отчего впечатление их так глубоко нравственно, отчего часто при чтении даже безнравственных явлений выносится самый нравственный идеал, – оттого, что он живет в душе автора».

Вера была искренна. Дружба и попечение, многолетняя духовная забота о близкой душе оказывались целительными и для души собственной. В 1854году она получила от сестры письма прошлых лет (после смерти Гоголя в семье собирают материалы, связанные с жизнью писателя). Перечитывая письма первых лет их переписки с Машей, Вера отмечает, что «это подняло тысячи разных и мыслей, и ощущений в душе». Многие письма она зачитывает вслух, потому что в них очень подробно описаны интересы того времени, а с высоты прожитого многое виделось по–другому. В одном из писем Вера уточняет суждение своей сестры: «Ты ошибочно употребляешь слово духовный вместо душевный, говоря, что я мирюсь с отсутствием счастья духовного; нет с этим мириться невозможно, без этого жить нельзя. Но личное душевное счастье еще не духовное, и потому без него жить можно и даже жить не напрасно…».

Эти слова выразили, подытожили некий духовный опыт Веры Аксаковой, существо ее убеждений, обретенных в семье, но не в меньшей степени выношенных в глубине собственного сознания, изведавшего многие сомнения, однако последовательно, хотя и нелегко, движущегося к убеждению, что жизнь – это «трудный подвиг».

Последние годы Вера тяжело болеет, но иногда болезнь отпускает, чтобы потом с новой силой обрушится на ослабленный организм. За месяц до смерти она пишет Маше: «Об себе скажу только, что я никогда так не страдала и не мучилась, подчас недостает терпения». 24 февраля 1864 года ее не стало. Ей было всего 45 лет. В одном из писем 1861 года Вера писала об Абрамцеве, олицетворявшем когда–то аксаковский дом: «Сестры нашли, что все приходит в крайнее разрушение, дом, сад; но чем поддержать теперь? Что делать… Все приходит в разрушение, самая жизнь разрушилась, ее не восстановишь. Случалось всякому видеть оставленный запустелый дом и сад, где все молча свидетельствует о прежней

счастливой жизни ее обитателей, все прошло и жизни нет, так теперь и в нашем Абрамцеве. Какая непрестанная идет невысказываемая работа и ломка внутри души человека, переживающего в душе подобные страшные познания жизни, какие разнообразные виды и явления принимают они внутри его, с каких разных сторон становятся к нему все события и представления, в каких мирах живет он в одно и то же время, что приходится ему совместить в своей бедной душе и голове, – страшно становится. Но я чувствую и сознаю – один миг любви, и все недоступное, все ужасное и несовместимое, все становится близко и до ступно, все постигается любовью, все ясно и светло и блаженно; но этой любви, живящей ее, нет, но есть Христово утешение, да пошлет его Господь в наши души, тогда не может быть равнодушия, с этой высоты все можно любить, все полно жизни, но уже просветленной жизни».

Материал подготовила

Г.Н.Кузина, науч. сотр. музея С.Т.Аксакова

 

Вера Сергеевна Аксакова как прототип Лизы Калитиной — героини романа И.С. Тургенева "Дворянское гнездо"

Яндекс.Метрика